Шайтанама

Технику он понимал всегда. С самого начала. В деревне, в полумраке летней кухни, садился перед «Рекордом» — чёрно-белым, брюхатым, тёплым от ламп — и крутил. Три ручки: яркость, контраст и частота. А сзади — два антенных уса, тонких и беспомощных без его рук. Пока не разведёшь их в нужный угол, пока не подстроишь вертикальную синхронизацию — картинка либо гармошкой сложится, либо поползёт вниз медленно, как пьяная по забору. Он чувствовал. Без инструкции. Как чувствуют сны на рассвете. Потом появился цветной — с выдвижным ящичком, полным круглых ручек-гнёзд. Он настраивал каналы так, чтобы не плыло. Плыть не любил.

Потом пришёл видеомагнитофон. «Электроника ВМ-12», тяжёлая, как булыжник из соседнего огорода. Тут уже не просто кнопки жать — тут время ставить, таймер программировать, чтобы ночью, когда весь дом уснёт и проводка перестанет гулять, фильм сам записался. А если картинка снегом шла или полосами дергалась — он головку протяжки подкручивал. Отвёрткой. На глаз. И чувствовал, куда крутить — на пол-оборота туда, на четверть обратно. И пасек на движке менял сам, тонкой отвёрткой, почти под лупой. Потому что ленту жалко было, а сервис стоил ста рублей, которых у него не было. Руки ни разу не дрогнули. Пальцы запомнили всё.

Компьютер. С кассетным проигрывателем, когда игра загружалась долго, под свист и шипение, и если шумов много — перематывай сначала. Потом модем. Потом локальная сеть к соседу из шестнадцатой квартиры — штробил стены, обжимал кабель. Роутер, когда появился, показался чудом: коробочка в коридоре, а сигнал — по воздуху, невидимыми нитями. Потом смартфон со своим интернетом. Потом спортивные часы — пульс, давление, кислород, шаги. Всё было интересно. Но обыденно. Как дыхание.

Он понимал всё. Потому что там были ручки. Провода. Можно влезть, подкрутить, поправить, нащупать ту грань, где картинка дышит, а не плачет. Техника — как баба добрая: узнаешь характер — сладишь. Покрутишь, пошепчешься — пойдёт. А если с ходу, с матюгом — ни в какую. Он всегда сначала понимал. Потом крутил.

А тут — понеслось. Сначала наличку перестали уважать. Карточкой махнул — и всё. Но это ещё ладно, это понятно: полоска, чип, терминал пищит. Тоже техника. Можно взять в толк. Туда-сюда не прыгает, не выкидывает. Пищит себе. И всё.

А тут — часы. Умные. С экранчиком. Он их настроил, но долго не решался попробовать то, ради чего они, собственно, и были. Всё думал: сбой какой, связь не поймёт, зависнет в самый ответственный момент. Но день настал. Стоит в «Пятёрочке». Набрал продуктов: для ухи, хлеба, банку кофе. Кассирша молоденькая, брови нарисованные домиком: «Карта, наличка?» А он рукав закатал. Часы поднёс к железке поближе. «Часы», — сказал. Рука не дрожит — опыта много. А внутри — холодок. Сердце стукнуло один раз и замерло в ожидании.

Терминал пикнул. Тихо так, вежливо. Чек выполз из щели.

Оплата прошла.

И тут его накрыло. Он смотрит на экранчик часов — зелёная галочка, спокойная, как луна в безветренную ночь. Потом на продукты. Потом на кассиршу. И чувствует такое, чего не чувствовал никогда. Он же ничего не делал. Не подкручивал, не настраивал, не ловил антенной сигнал, не подбирал частоту. Часы сами. По воздуху. Сняли с его карточки две тысячи триста рублей — и ни разу не сбойнули, не плюнули.

— Шайтанама, — сказал он тихо.

Кассирша подняла брови — две быстрых дуги удивления. Чек взяла, на часы глянула, потом на него. Мол, дедушка, а ты, смотрю, на уровне. А он ещё не дедушка. Но внутри уже всё перевернулось. И её удивление — как печать на конверте. Значит, не ему одному чудно.

Всю дорогу домой шёл и диву давался. Никогда такого трепета не было. Ни когда картинка с антенны впервые выплыла, ни когда модем со свистом в интернет зашёл. Всё было понятно, всё было рукотворно. А тут — маленькие часики, вещь на ремешке, а из них — деньги уходят. Без проводов. Без ручек. Без него. Стало благоговейно. И страшновато. И почему-то хорошо.

А уже за ухой, когда хлеб макал в наваристый, в тот самый, ради которого и ходил, подумал: вот она, старость. Не когда спина болит. Не когда память подводит. А когда от своих же часов обмираешь в первый раз за всю жизнь.

Вздохнул. И налил себе вторую тарелку. Неспешно так, со знанием дела. Потому что уху он понимал всегда — тоже без инструкции, чутьём.