Как Саша двух Лениных на ДеЛориан менял

Это была Санина болезнь — читать запоем. В городе, в тесной хрущёвке, он мог сутками глотать фантастику: там Беляев, там Ефремов, там Крапивин с его мальчишками, которые умели летать. В деревне книг было мало — старая «Тайна двух океанов» да подшивка «Вокруг света».

Было у Саши ещё одно хобби, помимо чтения, — собирал монеты. В городе это делалось просто: если в магазине сдачу давали железными рублями, он их себе оставлял, не тратил. Мог и поменять — бумажку на горсть мелочи, только чтобы позвякивали в кармане. Искал разных годов, чтобы подряд не повторялись. А больше всего ценились те, где Ленин. Лоб у Ильича был выпуклый, монеты тёплые, пахли железом и деньгами.
Такие он в отдельный столбик складывал, под кроватью, в носке. Перебирал их иногда, гладил пальцем край — тёплые, тяжёлые, настоящие.

Каждое лето его отправляли в деревню к деду Михаилу. Работа — не вылезешь, хоть ты тресни. Сено: утром разбросать, днём переворошить, чтобы проветрилось, вечером в скирды сгрести — спину потом не разогнёшь. Картошка — окучить два раза, пока ботва не сомкнётся. Сорняки — полоть до ломоты в руках, до мозолей. Дед был молчаливый, лишнего слова не скажет, но справедливый. И главное у него было: работать надо, чтобы люди вокруг пальцем не показали. Чтобы не сказали: «Вон, баловень городской, дед его избаловал, а мы тут горбаться на него». Саша это понимал. Нутром. Поэтому не ныл, не канючил. Вставал затемно и шёл. А вечером, когда руки уже не слушались, доставал из-под подушки книжку — Стругацких или Мартынова. Читал про другие миры, где нет сена, нет картошки, а есть звёздные корабли и далёкие планеты. И засыпал с мыслью, что когда-нибудь он сам куда-нибудь улетит. Не скоро. Но обязательно.

И вдруг — весной девяносто пятого, кажется — отец притащил видеомагнитофон. «Электроника» или «Панасоник», шипящий, с красным глазком. Кассет было три: «Терминатор», какой-то индийский фильм и «Коммандо». Саша смотрел каждую кассету раз по десять, менялся с пацанами из соседнего подъезда — ты мне «Американский ниндзя», я тебе «Хищника». Кассеты перетирались до полос, но это было счастье.

Новое лето дед начал с главного: «Магнитофон не бери. Во-первых, у меня в телике входа такого нету. Во-вторых, косить едешь, а не смотреть. В-третьих, подрос — в колхоз пойдёшь. Чтобы не думали, что я тебя барином вырастил».

Саша крякнул. Крякнул — по-деревенски, по-взрослому, как дед крякает, когда соглашается на тяжёлую работу. В колхозе давали трудодни.

Июль выжал из него всё. Утром — разбросать сено, солнце печёт в спину, ноги в кроссовках горят. В обед — переворошить, в воздухе пыльца, чихаешь до слёз. Вечером — скирдовать, руками до крови. Два раза ездили заготавливать силос — силосная яма воняла квашеной травой.

Август пришёл неожиданно. Дед вручил четыре купюры по три рубля. Заработал! Честно! Саша сжал купюры в кулаке, ощупал пальцами — шершавые, пахнут хлебом и потом. Денег хватало почти на две кассеты. Одна кассета стоила семь рублей. На вторую не хватало двух рублей.

Саша облазил все соседние магазины — и «Спектр», и «Ровесник», и ларёк возле хлебозавода. Потом на троллейбусе — в центр, в «Детский мир». Там витрина с кассетами была богатая: чёрные прямоугольники стоят рядком, коробки - картонные, белые, либо пластиковые, чёрные, рисунков на кассетах тогда ещё не было. Он ходил туда трижды за неделю, как на работу. Нагнётся к стеклу, губами шевелит, читает названия: «Беглец», «Скорость», «Маска». Всё не то. Всё не цепляет. И вдруг — «Назад в будущее». Три части. На двух кассетах. Саша даже перечитал два раза. Первая кассета — полтора фильма, вторая — полтора. Как так? Почему не четыре? Почему первые два не на одной кассете, а третий отдельно? Он стоял у витрины долго, лбом стекло грел, силился понять эту дурацкую видеологику.

Вздохнул. Достал семь рублей. Купил первую. Дома сунул кассету в магнитофон. Магия. Даже головку подкручивать не пришлось — изображение пошло ровное, стабильное, родное. Марти на доске летит, Док Браун в халате, машина времени — «ДеЛореан» крыльями сверкает. Саша забыл про скирды, про сорняки, про боль в ладонях, которая ещё не прошла до конца. Уткнулся в экран и сидел не дыша. А фильм кончился на полуслове — вторая часть только-только началась, Марти стоял на кладбище и смотрел на могилу своего отца. И всё. Белый шум на экране. Саша даже перемотал — о нет, это  конец кассеты и это только середина фильма. Та самая проклятая половина.

— Да чтоб тебя! — заорал Саша на пустую комнату.

Вторая кассета. Кому она нужна такая? Половинка второй части и третья — без первой и без начала второй? Кто ж такое купит? Только дурак какой или тот, у кого денег куры не клюют — купит, а потом искать первую будет. Но мало ли. Вдруг какой-нибудь пацан с соседнего двора, который не врубается в эти тонкости, возьмёт — просто так, за здорово живёшь, потому что на коробке красиво написано. Саша полчаса сидел на кровати, сжимал в кулаке мелочь — пять рублей оставшихся. Потом закрыл глаза, вздохнул и полез под кровать. Открыл носок — тот самый, с Лениными лбами. Два рубля. Два тяжёлых, тёплых рубля с профилем Ильича. Он их погладил в последний раз, сунул в карман и побежал на троллейбус. Сердце колотилось: успею — не успею? А вдруг уже кто-то взял?

В «Детском мире» кассета лежала на месте. На том же самом углу витрины, где и в прошлый раз. Пыльная уже, уголок коробки чуть надорван, будто её кто-то брал, смотрел, думал — и клал обратно. Никому не нужная. Саша выдохнул — так сильно, что даже полоска на стекле запотела. Продавщица с красными ногтями глянула на него поверх очков:

— Ну что, пришёл? Бери, мальчик, давно лежит. Всё лето тут пылится. Никто не берёт.

Она взяла кассету, протёрла тряпочкой, протянула через прилавок. Саша взял. Пальцы чуть дрожали, когда он отсчитывал семь рублей — пять своих, заработанных, и два ленинских, из носка. В руке — коробка. Тяжёлая, тёплая, настоящая. Теперь она его. Вся история — от начала до конца.

Домой вернулся к вечеру. Родители ещё не пришли с работы. Саша скинул кеды, сунул кассету в магнитофон и не вылезал до трёх ночи. Сначала досмотрел вторую часть — там хулиган Грифф на летающей доске, потом третью — Дикий Запад, паровоз, железная дорога. А когда всё кончилось — титры поползли, музыка заиграла, — нажал «перемотку» и начал заново. С первой. До половины второй. Потом третью — всю, до конца. Потом опять сначала. Почти восемнадцать часов почти без перерыва, только глоток чая из кружки да выйдет на балкон — глянуть на звёзды, город внизу шумит. И думает: а если бы дед был молодой, попал бы в 1955 год — узнал бы себя? Или не узнал? И сам бы себе лекцию прочитал про сено да про картошку? Саша усмехнулся. Хорошо, что кино есть. Хорошо, что можно сесть и улететь. Никуда не уезжая.

Под утро магнитофон затих. Саша сидел на полу перед телевизором — цветной экран уже погас, только маленькая белая точка таяла в середине. Глаза красные, голова гудит, в ушах — музыка из фильма, будто въелась намертво. А внутри — странное такое чувство, как будто всё время можно переиграть. В любой момент. Прыгнуть в машину времени, разогнаться до восьмидесяти восьми миль — и вот ты уже не в душной хрущёвке, не в этом августе, а где-то там, где ещё холодное молоко в бидоне, и мама молодая. Саша потёр ладонями лицо. На кухне часы пробили половину пятого. Родителям скоро на работу вставать. А он сидит, смотрит на пустой экран и точно знает: этот фильм он пересмотрит ещё не раз. Может быть, завтра же. Как только мама с папой уйдут на работу.

Днём разбудил будильник — противный, дребезжащий. Саша открыл глаза. В зеркале на дверце шкафа — взъерошенный пацан с синяками под глазами, на щеке полоска от подушки. Он улыбнулся своему отражению. В голове намертво засело: фильм про время — самый главный фильм. И все остальные кино — тоже про время. Даже книжки, которые он читал прошлым летом в деревне, даже старая «Тайна двух океанов» — про то, как оно уходит, а ты и не замечаешь. Саша сел на кровати, потянулся — хрустнуло в спине, напомнило про скирды и грабли. А он сидел и думал: хорошо, что есть такое кино. Хорошо, что есть места, куда можно уехать, даже никуда не уезжая. И время — оно, может, и не лечит, но перематывать его всё-таки стоит. Иногда. Когда сил нет.

Дед потом, когда Саша в следующий раз в деревню приехал, три дня ругался — вспоминал то самое утро, когда внук сам, не спросясь, уехал в город. «Ты чего тогда сорвался? Что с тобой сделалось?» Саша только улыбался, молчал. Не объяснишь ведь деду про машину времени, про восемьдесят восемь миль, про этого Дока с его безумными глазами. Но Саша и не обижался. Он твёрдо знал: где-то есть секунда, миг, вспышка — и можно успеть куда угодно. В любой год. В любую историю. Даже если в кармане осталось всего два железных рубля с Лениным. Даже если на дворе — девяносто шестой, август на исходе, и в форточку тянет не деревней уже, а городским пыльным ветром. Но пахнет всё равно мятой травой. Потому что такое не выветривается.