Праздник спорта и единения

Солнце над Воробьёвыми горами висело низко, но не грело. Оно просто висело — как перегоревшая лампа в морге. Воздух был густым, пропитанным выхлопными газами и странным сладковатым запахом, который я не мог идентифицировать. Может, это была разогретая резина. Может, что-то похуже. Может, это пахло разложение, которое ещё не началось, но уже подготавливалось.

Велофестиваль. «Праздник спорта и единения». Так было написано на баннере, который хлопал на ветру, как простыня на теле покойника. Я стоял в толпе у МГУ, зажатый между чужим потом и скрипом несмазанных цепей. Мы не ехали. Мы просто стояли. Тысячи тел, которые должны были двигаться, но пока что лишь переминались с ноги на ногу. Кто-то смеялся. Кто-то проверял тормоза. Никто не смотрел вверх, на небо, которое становилось всё более свинцовым. Никто не замечал, что тени от нас падают не в ту сторону.

Первые четыре километра были подарком. Дорога шла под уклон, и педали можно было вообще не крутить. Мы просто съезжали вниз, как капли воды по оконному стеклу. Только вот тормозить приходилось постоянно. Толпа была плотной, как стая сельдей в бочке. Я чувствовал, как моё заднее колесо едва не касается чьего-то переднего. Одно неверное движение — и мы все упадём, как костяшки домино, и эта гора металла и плоти погребёт под собой кого-то. Асфальт под колёсами был тёплый. Слишком тёплый для осени. Как будто под ним что-то дышало. Я списал это на разогретую резину. Я тогда ещё многое списывал.

Бородинский мост заставил потеть. Здесь уклон сменился, и пришлось вкручивать. Я чувствовал, как мышцы ног наливаются свинцом. А потом — выезд на Садовое.

Это было странно. Садовое кольцо, обычно кишащее машинами, сейчас было пустым. Только велосипеды. Тысячи велосипедов. Мы ехали по асфальту, который помнил гусеницы танков и колёса «мерседесов» с тонированными стёклами. Теперь здесь были только мы. Люди, которым просто дали возможность покататься в центре города. Единение. Единение в седле. Единение в чём-то другом, о чём я тогда не догадывался. Я начал «собирать» красные майки. Они стартовали из первого кластера, я — из второго. Это была игра. Спортивный азарт, который захлестнул меня, как волна холодной воды. Места для обгона было много. Я начал «топить».

Одна красная майка. Две. Десять. Коллекция пополнялась. Я чувствовал себя хищником, а они были добычей. Мышцы горели, но это была приятная боль. Боль жизни. С каждым обгоном мне становилось легче. Будто кто-то снимал с меня груз. Я думал, что это азарт. Это была не моя сила. Я забирал их. Каждого, кого я обогнал, я забрал себе. Их энергию, их дыхание, их жизнь. Красные майки не финишировали. Они просто исчезали. Я был уверен, что они где-то позади. Но они были не позади. Они были внизу. Я тогда ещё не знал этого. Я тогда ещё ничего не знал.

А потом я перестал замечать красные майки. Их просто не стало. И в этот момент рядом промелькнул Trek. Цвета бургунди. Шоссер. Американец. Наездник — молодой парень в полной амуниции: шлем в форме капли, очки, контактные педали. Он не просто ехал. Он был частью машины. Он всегда ехал рядом. Мы обгоняли друг друга. То он, то я. Заезжали в разные тоннели, и гул машин под сводами казался рёвом какого-то древнего зверя. Потом я потерял его из виду.

Знакомые места. Мастерская Никиты Михалкова. Дом-музей Чехова. Музей Булгакова. Театр Сатиры. Они пролетали в обратном порядке, как кадры из старого кино, которое кто-то прокручивал не в ту сторону. Дежавю. Я был здесь две недели назад. Тогда всё было по-другому. Тогда я не замечал, что окна в домах слишком тёмные. Что на балконах никого нет. Что город выглядит как декорация, снятая для фильма, который так и не вышел в прокат.

Ближе к Павелецкой я заметил, что уже минут пятнадцать не встретил ни одной красной майки. Это было странно. Слишком странно. Как будто я ехал по какому-то другому измерению, где существовали только я и этот Trek.

И тут я увидел его. Тот самый Trek. Он был чуть впереди. Наездник расстегнул свою спортивную куртку, и из-под неё показалась синяя майка. Синего банка. Заруба стала интереснее. Красный банк против синего. Я шепнул своему «коню»: «Сделаем его».

Октябрьская. Парк культуры. Смоленская. Они были за мной. Я чувствовал, как адреналин разгоняет кровь по венам. Я был быстрее. Я был сильнее. Я не замечал, что тени от домов стали длиннее. Что небо над городом приобрело цвет старой крови. Что где-то далеко, за спиной, начало темнеть — не вечереть, а именно темнеть, как будто кто-то выключает свет. Один за другим. Окна в домах гасли. Фонари не зажигались. Город исчезал.

На Бережковской набережной ветер подул в лицо. Резкий, холодный. Я скинул скорость, чтобы не тратить силы. Я помнил, что впереди был длинный тягун. И тут меня обошел синий. У него словно открылось второе дыхание. Работал мощно двумя ногами, встав на педали. Ушёл в точку.

Я подумал, что битва проиграна. Но что-то внутри меня не хотело сдаваться. Я переключил на две звезды выше. Было тяжело. Но до финиша оставались считанные километры. Можно и потерпеть.

Начался тягун. Долгий, мучительный. Мышцы кричали. Лёгкие горели. После поворота я увидел знакомую спину. Она приближалась с неимоверной быстротой. Видимо, оппонент потратил все силы на финишный рывок, но немного не рассчитал. Я въезжал в финишный створ ворот.

И тишина ударила по ушам, как ватой. Ни гудков, ни музыки, ни криков. Только ветер шевелил пустые пластиковые стаканчики на асфальте. И запах. Тот самый сладковатый запах, который я почуял ещё у МГУ, теперь стал густым, липким, как сироп. Он шёл откуда-то снизу. Из-под ворот.

Никого не было.

Ни волонтёров, обычно вешающих медали на шею и раздающих воду. Ни фотографов. Только пустые ворота, которые стояли посреди дороги, как виселица. Это был очень странный финиш.

Я слез с велосипеда. Ноги дрожали. Я подошёл к створу и заглянул за него.

Там, за воротами, асфальт заканчивался. Просто обрывался — ровной линией, как будто кто-то провёл гигантским ножом. А под ним была чернота. Не темнота, а именно чернота — плотная, живая, дышащая. И в этой черноте что-то двигалось. Медленно. Массивно. Я видел, как из неё поднимаются бледные руки — сотни, тысячи рук — и тянутся вверх, к краю обрыва. Они не хватали. Они просто ждали.

Trek подъехал через две минуты. Мы посмотрели друг на друга. В его глазах я увидел то же самое, что чувствовал сам. Не недоумение. Узнавание. Он понял это раньше меня. Может, он собирал не красные майки. Может, он собирал таких как я.

Он снял шлем. Его лицо было серым, как мокрый цемент. Голос у него был чужой, будто говорил не он, а что-то внутри него.

— Ты чувствуешь? — спросил он тихо.

— Что?

— Голод.

И тут я почувствовал. Изнутри. Глубоко в животе, под рёбрами, что-то шевельнулось. Не мышцы. Не органы. Что-то другое. Оно проснулось, когда я начал обгонять. Оно росло с каждой красной майкой. Оно насыщалось. И теперь оно требовало ещё.

Я посмотрел на свои руки. Кожа на костяшках была натянута, как пергамент. Вены вздулись и пульсировали в ритме, который не совпадал с моим сердцебиением. Медленнее. Гораздо медленнее.

— Что это? — прошептал я.

Trek покачал головой.

— Ты думаешь, это был фестиваль? — он усмехнулся, и усмешка вышла кривой, как трещина на лобовом стекле. — Это был урожай. Они собирают нас каждый год. Дают нам трассу, дают нам азарт, дают нам цель. А потом мы сами приносим себя к финишу. Те, кто обгоняет — забирают больше. Те, кого обгоняют — отдают всё. Я видел это в прошлом году. Я был красной майкой. Меня обогнали двести тридцать раз. Я должен был исчезнуть. Но я выжил. Потому что понял, что нужно делать.

— Что?

— Обгонять. Всегда обгонять. И никогда не останавливаться.

Он поднял шлем и снова надел его. Застегнул ремешок. Потом посмотрел на меня — и я увидел, что за тёмными стёклами очков его глаза были не человеческие. Слишком большие. Слишком тёмные. Слишком голодные.

— Ты обогнал меня на тягуне, — сказал он. — Я потратил всё, что собрал, на рывок. А ты забрал остатки. Теперь я пустой. А ты… ты полный.

Он кивнул на обрыв. И руки внизу — тысячи бледных рук — потянулись выше. Они больше не ждали. Они звали. И я понял, что они зовут меня. Потому что я был последним. Последним, кто финишировал. Последним, кто забрал больше всех. Последним, кто остался.

Я обернулся к стартовому лагерю. Фотографы. Полусонные. Один из них посмотрел на меня и улыбнулся. Слишком широко. Слишком много зубов. И тут я увидел, что его ноги не касаются земли. Он висел в воздухе, чуть покачиваясь, как воздушный шарик на ниточке.

— Мы ждали вас через час, — сказал он. — Но вы приехали раньше. Всегда приезжают раньше. Это часть ритуала. Вы так спешите жить, что не замечаете, как умираете.

Я попятился. Нога соскользнула с педали, и я упал. Асфальт подо мной был тёплый. Слишком тёплый. Как кожа. Я прижал ладонь к нему и почувствовал пульс. Медленный, тяжёлый, идущий откуда-то из глубины. Садовое кольцо дышало. Оно всегда дышало. Просто раньше по нему ездили машины, и мы не слышали.

Trek развернулся и поехал прочь. Медленно, не спеша. Он больше не обгонял. Ему было не нужно. Он нашёл другой способ выжить. Он стал частью этого места. Может, он был здесь всегда. Может, он и есть тот, кто заманивает нас сюда каждый год.

Я лежал на тёплом асфальте и смотрел, как небо над Москвой темнеет. Не вечереет — темнеет. Как будто кто-то выключает свет. Один за другим. Окна в домах гасли. Фонари не зажигались. Город исчезал.

А потом я услышал звук. Далеко позади. Скрежет. Скрип. Тысячи велосипедов. Они ехали. Медленно. В толпе. Обгонять было сложно. И они приближались.

Я попытался встать. Не смог. Ноги не слушались. Я посмотрел на них и увидел, что они стали прозрачными. Как будто кто-то стирал меня ластиком. Снизу вверх.

Тот самый запах — сладкий, липкий — усилился. И я понял, что это запах не резины. Это запах страха. Тысяч людей, которые едут сейчас по Садовому кольцу, не зная, что финиш — это не конец. Финиш — это вход.

Руки внизу дотянулись до края обрыва. Я почувствовал, как что-то холодное обхватило мою лодыжку. И потянуло.

Последнее, что я увидел, — это красная майка, лежащая на асфальте в десяти метрах от меня. Пустая. Плоская. Как будто внутри неё никого никогда и не было.

А потом я понял, что это моя майка.

И я закричал. Но из моего рта не вышло ни звука. Только сладкий запах. Только голод. Только тишина, которая становилась всё громче.

Где-то вдалеке, в стартовом лагере, фотограф посмотрел на часы и улыбнулся.

— Через час, — прошептал он. — Они всегда приезжают через час.

И включил музыку.