Юрий Дмитриевич Владимиров

Этот поэт был из породы тех людей, которые проходят по жизни, оставляя после себя не столько след, сколько — свет. Короткий, стремительный, как вспышка на зимнем небе, — Юрий Дмитриевич Владимиров.
 Родился в 1908 году в Санкт-Петербурге, в семье, где сама история литературы и искусства пустила глубокие корни: по материнской линии — правнук Карла Брюллова, он унаследовал не только знаменитую фамилию, но и ту беспокойную, ищущую творческую жилку, что не даёт человеку покоя.
Мать его, Лидия Брюллова, была женщиной Серебряного века — писала стихи, рисовала, переводила, дружила с Ахматовой и Гумилёвым, участвовала в знаменитой мистификации Черубины де Габриак. В этом воздухе, пропитанном поэзией и мистикой, и рос мальчик.

Он был совсем юным, когда судьба свела его с теми, кто называл себя ОБЭРИУ — Объединение реального искусства.
 Даниил Хармс, Александр Введенский, Николай Заболоцкий…
Владимиров вошёл в этот круг, по свидетельствам, весной 1929 года, став самым молодым его участником. Он принёс туда не только стихи, полные детской непосредственности и каламбуров, но и себя — живого, настоящего, ни на кого не похожего.

Современники оставили нам его портрет, и в этих свидетельствах — весь он, без прикрас. Игорь Бахтерев вспоминал: «Посмотришь — бичующий на берегу юнга, да еще и с речного парохода… на вид лет семнадцать, а то и шестнадцать. В потрепанном, видавшем виды бушлате, сбившейся кепке…». А Лидия Чуковская добавляла: «Он кудряв, черноглаз, совсем еще мальчик, немного Петя Ростов, немного Том Сойер. Карман Тома Сойера, наверное, позавидовал бы Юриному портфелю: чего только в нем нет! — сломанный нож, ключ непонятного назначения, чужие и свои стихи, и какие-то причудливые камешки, и какие-то гвозди». В этих словах — не просто описание внешности, а попытка поймать сам дух этого мальчика: неугомонного, любопытного, влюблённого в жизнь.

И жизнь эта была полна страстей. Владимиров был моряком — не по профессии, по призванию. Он водил спортивную яхту в Финском заливе, носил мичманку с лакированным козырьком и через год получил диплом капитана малого плавания. Рахтанов вспоминал, что Владимиров «гордился тем, что он капитан, а не матрос яхты, с охотой употреблял в разговоре моряцкие словечки, и, если послушать его, составлялось представление, будто самые матерые морские волки по сравнению с ним лишь слепые щенята». Эта мальчишеская бравада, эта жажда быть первым, быть настоящим — она сквозила во всём.

Но была и другая сторона — та, что влекла его к литературе, к игре, к абсурду. Он писал для детей, и его книжки — «Ниночкины покупки», «Чудаки», «Оркестр» — выходили одна за другой, полные «брызжущего веселья, каламбуров и игры слов». В этих стихах не было назидания, не было скуки — только радость от того, что слова можно переворачивать, сталкивать, заставлять звенеть.

Но был один эпизод, одна фраза, которая переломила его судьбу — и судьбу всего ОБЭРИУ. На диспуте Владимиров сравнил «пролетарских студентов» с дикарями, впервые увидевшими автомобиль на городских улицах. Это было сказано, вероятно, в пылу полемики, с той самой мальчишеской дерзостью, что была ему свойственна. Но журнал «Смена» ухватился за эту фразу, сделал её главным доказательством «реакционности» обэриутов, и это дало властям формальный повод для начала репрессий. Так одна неосторожная метафора стала приговором для целой группы.

Владимиров не дожил до арестов. Он ушёл из жизни 4 октября 1931 года, в двадцать три года. Причина смерти до сих пор остаётся загадкой: по одной версии — скоротечный туберкулёз, по другой — утонул во время купания. Но, быть может, истина в том, что он просто слишком быстро жил, слишком ярко горел.

Его смерть обнажила что-то важное в тех, кто остался. Александр Пантелеев вспоминал: «На панихиду Хармс не пришёл. Меня это страшно удивило. И, помню, при встрече я спросил у него, почему он не пришёл. И, помню, он ответил: — Я никогда никого не провожаю». В этих словах — не чёрствость, а какая-то особая, выстраданная философия: не провожать, потому что невозможно смириться с уходом; не прощаться, потому что прощание — это тоже смерть.

Хармс сделал два рукописных экземпляра сочинений Владимирова и передал их его сестре и матери. Это был его способ сохранить память — не словами, не слезами, а делом.

Юрий Владимиров прожил всего двадцать три года. Но в этих годах уместилось столько — и яхта, летящая по волнам Финского залива, и детские стихи, которые читают до сих пор, и дружба с теми, кто пытался изменить искусство, и та роковая фраза на диспуте, что стала искрой для пороховой бочки. Он был одним из тех, о ком можно сказать словами другого поэта: «Он не умер, он ушёл, не допев, не дожив, не досказав». Но то, что он успел, — оно осталось. Осталось в книгах, в воспоминаниях, в той тихой ноте, что звучит сквозь десятилетия.

https://t.me/Musat71  ссылка на ТГ канал