Часть Первая И всё начинается заново. Глава 8

Дом на окраине

Прошло несколько дней. Дождь лил как из ведра — день и ночь, не переставая, — будто сама природа, готовясь к приходу зимы, укуталась саваном и улеглась на влажную от слёз землю, готовая в любую минуту отправиться к вечному, неугасающему свету, подальше от сырости и холода. Молодые почти не выходили из дома — разве что однажды выбрались к магазинчику на «Спутнике», дабы запастись продуктами. Катерина усиленно пыталась навести в прогнившей хибаре подобие порядка, а Ян занимался мужицкой работой: всё ещё не оставлял попыток разобраться в несносной проводке, наотрез отказывавшейся демонстрировать следы неисправности, и в перерывах шарил по комнатам и пристройкам, пытаясь выяснить, что осталось в сохранности и не сгнило ко всем чертям. Хорошего было мало: печь оказалась забита тряпками и холщовыми мешками — выудить их не представлялось возможным; те трухлявые дрова, что нашёл Ян в первый день, кажется, были единственными на всём участке, а достать новые было негде. Садовый инвентарь давно проржавел; крыша неумолимо протекала и грозилась свалиться молодым на головы; газа оставалось мало, и Ян опасался, что в один миг они с Катериной и чайник не смогут вскипятить.
Дед Егор так и не принёс генератор, а Ян не стал тревожить соседей, согласившись с мыслью, что либо Анна Сергеевна забыла напомнить, либо дед беспробудно пил и найти в себе силы на то, чтобы приволочь генератор, попросту не мог. Впрочем, собирался зайти на днях — напомнить о себе, ибо погода неумолимо портилась, и оплывшими свечами скоро обходиться уже не выйдет.
Все эти заботы заполнили дни так плотно, что не оставалось места ни для чего другого. И если уж говорить как есть, то к тому времени Ян и не вспоминал, что недавно они ещё обитали в Лаценне, — ему даже казалось, что он родился в этой глухой деревне, и иного не было. За неделю он сросся с домом, с вязкой тишиной, с сыростью в спальне — да и со всем остальным; и о причине, что зашвырнула их в глухомань, уже почти не вспоминал. Хотя сознание подсказывало, что эскапистские замашки слишком далеки от действительности и оставаться в стороне от жизни слишком долго — опасно. Ведь Ян, будучи закоренелым реалистом, всё время крутил в голове, что на свои сбережения долго они не проживут и рано или поздно настанет момент, когда эти жалкие крохи закончатся и выскребать из карманов уже будет нечего. И от этого понимания уйти было нельзя: нужна работа, как он и планировал с самого начала, ещё на квартире, — устроиться в местную богодельню врачом, а там уж видно, как оно сложится — завтра, через месяцы, через год. Утро вечера мудренее, как говорится.
Он чувствовал, что бесконечно откладывает поход, каждое утро обещая себе, что завтра непременно сходит. Но наступал следующий день, и внутренний монолог повторялся, создавая иллюзию безопасности — дескать, всё будет, но не сейчас, а завтра, послезавтра, или ещё когда-нибудь. Лень здесь, впрочем, была ни при чём — Ян боялся, что из затеи ничего не выйдет: что ничего не найдёт там, в «Спутнике», что придёт, спросит, а ему откажут, — и в итоге он снова продемонстрирует собственную никчёмность, так же как оказался никчёмным в городе, а потом здесь, в доме, где ничего не мог привести в порядок.
Когда откладывать было уже некуда, Ян собрался — впрочем, не слишком заботясь о внешнем виде: натянул свой заляпанный свитер, куртку, в коей все эти дни бродил по округе, и, махнув Катерине на прощание, вышел во двор, уверяя себя, что всё обязательно получится, и мысли, какими бы мрачными они ни были, пусты по своей сути.
Ян брёл по мокрой щебёнке вдоль шоссе, засунув руки в карманы, и глядел по сторонам, будто пытался оценить, насколько в его жизни всё стало плохо. Людей не было видно, и лишь по шоссе изредка проносились фуры, разбрызгивая колёсами воду из луж; и этот шум, разрывая тишину деревни, заставлял Яна каждый раз вздрагивать. Свинцовое небо со всей тяжестью навалилось на «Здравницу»; оно висело так низко, что, казалось, вот-вот заденет крыши и придавит их к земле. Между покосившимися хибарами гулял ветер, поднимая в воздух пожухлые листья, ещё не успевшие промокнуть под дождём: они суетливо метались вдоль дороги, будто потерянные, не зная, куда деться. Деревня казалась совершенно умершей; и даже та еле теплящаяся жизнь, о которой Ян предполагал, казалось, окончательно покинула сгнившие остовы. Не слышно было ни голосов, ни лая собак, ни скрипа калиток — только ветер, шаривший невидимыми пальцами по забытой самим Господом деревушке, будто порывался отыскать в ней огонёк или забившегося в угол старика и доказать тем самым миру, что этот огрызок действительности ещё способен дышать.
За косой линией ветхих домов виднелось поле — совершенно голое, серое, покрытое жухлой травой, давно сгнившей, с редким сухостоем, торчавшим из неё, как грибы из перегноя; за полем возвышались тёмные верхушки сосен, создавая глухую стену — за нею не было ничего, ни света, ни жизни, одна лишь вековая тайна, куда не позволено было приблизиться ни одному смертному.
Шоссе стало извиваться; вдоль обочины появились кривые деревья — голые и чёрные, будто дыра на всеобщей картине уныния, проделанная карандашом, дабы дорисовать пейзаж места, всеми забытого и пришедшего в упадок. Казалось, эти насаждения остались от прошлых времён — когда вместо деревни стоял могучий лес, а теперь эти огрызки напоминали проходящему мимо, что человек, сколько бы благих целей ни ставил, неумолимо поглощает всё, что было до него, выстраивая на месте дубрав и зарослей кустарника свои домики, набитые никому не нужным хламом.
Ян свернул на просёлочную дорогу, отходившую от основного шоссе, и отметил, что вдоль неё тоже ютились дома, — но они отличались от тех, что он видел до сих пор: то были коттеджи, многие с несколькими этажами, с цветастыми крышами, изрядно вылинявшими от нескончаемых дождей, и с уютными двориками, давно заброшенными и поросшими травой. На участках валялись вещи — поваленные и поросшие мхом садовые скульптуры, перевёрнутые тачки, какие-то ящики, гниющие под открытым небом; трава захватила их, проросла сквозь щели, будто пытаясь вобрать в себя, вернуть земле то, что когда-то было отнято. Всё это тонуло в серости и унынии; нигде не было видно признаков жизни, нигде не мелькало человеческое лицо, и даже дым из труб не поднимался ни над одной крышей.
Пока Ян шёл вдоль натыканных домиков, краем глаза он увидел белую табличку, воткнутую на железной ножке сбоку от дороги: «Спутник». Табличка уже давно покрылась коррозией и слоем грязи, буквы с трудом угадывались, и лишь понимание того, куда именно он брёл, позволяло понять, что же там было написано. Видимо, посёлок некогда процветал, ведь даже выглядел побогаче, нежели сгнившая «Здравница», — но и здесь, казалось, давно никто не жил. За табличкой, скрытый облезлыми кустами, торчал сухостой — мёртвые, обломанные стебли, за ними виднелась заводь: то ли от иссыхающего ручья, то ли от застоявшейся дождевой воды, — стоячая, покрытая зелёными водорослями и травой, пробивавшейся из воды, будто пытаясь спастись из топи.
Когда коттеджи закончились, Ян выбрался на небольшую прогалину, окружённую с одной стороны зарослью орешника, а с другой — пятиэтажными домами, на вид необитаемыми, с потускневшими от грязи стёклами — за ними не угадывалось никаких признаков жизни. Тут же, сбоку, он увидел сгоревшее здание — некогда из белого кирпича, всё обугленное, с обвалившейся крышей, с почерневшими стенами, похожими теперь на рассыпающиеся башни; оно сгорело, казалось, давно, и никто не надумал его сносить или хотя бы обнести забором — просто оставили как есть, будто не зная, что же делать дальше. Ян остановился, глядя на это чёрное пятно среди серости, и подумал, что даже сгоревшее здание никого не волновало — будто так и должно быть, будто оно стояло здесь всегда, как память о событиях давно минувших, о которых никто уже не помнил.
Оторвав взгляд, он пошёл дальше, вдоль заброшенных двориков — с покосившимися скамейками, у которых спинки были оторваны; с поеденными коррозией детскими площадками, со слезшей краской, на которых давно никто не играл; и всё это тонуло в бурьяне, в грязи, в понимании, что ни одно живое существо больше не прикоснётся к остаткам былого. Чёрные скелеты кустов торчали из земли, будто обугленные пальцы; фантики, прилипшие к земле и слившиеся с ней, казались частью почвы; старые покрышки, врытые в землю на манер некоего заборчика, чернели среди травы, и в их резиновых боках стояла дождевая вода, смешанная с грязью и размокшими листьями.
Скоро впереди показалось крупное здание в три этажа, растянувшееся, на манер дождевого червя, нерасторопно сосущего влагу из земли, смоченной дождём. Оно, впрочем, не сильно отличалось от всего остального в «Спутнике» — такое же серое, покрытое слоем грязи, с потускневшими окнами и стенами, с которых давно слезла краска, оставив после себя пепельные прогалины бетона.
Ян сошёл с дорожки и, взобравшись по небольшой гранитной лестнице, вышел к площади, которая, видно, когда-то была полна разного люда — бегущего и ищущего, торгующего и кричащего, — но теперь пустовала. В отдалении заметил несколько лавчонок под полиэтиленовыми навесами, внутри которых обосновались скучающие продавцы: сидели и глядели в пустоту, ибо предлагаемым товаром интересоваться было некому. Единственный, кого Ян заметил, был хромающий старик — на вид дряхлый и весь скривившийся от самой жизни, которая, казалось, была ему невмоготу. Старик одной рукой опирался на клюку, а второй вёл собаку — большую лохматую дворнягу, что плелась еле-еле, опустив морду в землю, и казалась такой же вековой и дряхлой, как и её владелец.
Ян быстро пересёк площадь, стараясь не глядеть по сторонам, ибо от этого унылого зрелища у него на душе зародилось понимание, что здесь искать нечего, что он попросту теряет время — как и тогда, глядя на дом, где намеревался жить. Казалось, никакой работы он здесь не найдёт; что там, в пункте, о котором рассказывали местные, всё так же отвалилось и насквозь прогнило; что Яна, может, никто и не заметит или пошлёт восвояси, как лицо незнакомое, а потому заведомо подозрительное.
Дальше «Спутник» как будто заканчивался: за площадью раскинулась пустошь, поросшая сорняком и редкими кустами; домов здесь не было, будто за этой незримой линией начинались владения некоей таинственной силы, с которой забавляться не стоило и лезть к ней со своими просьбами, дабы сохранить жизнь — пусть и напитанную нищетой и нескончаемой болью в суставах, но всё же жизнь.
Дорога, ведшая от площади, была размыта. Дожди превратили её в месиво: колеи, наполненные водой, грязь, чавкавшая под ногами и норовившая засосать ботинок. Ян сошёл на обочину, в траву, дабы не извозиться по самые колени. Скоро он вышел к небольшому заборчику, приходившемуся ему по грудь, за которым виднелось одноэтажное здание из бежевого кирпича, с пыльными окнами, на которых непонятно зачем красовались проржавевшие решётки, и единственной дверью, подпёртой поленом, как бы демонстрируя, что пункт открыт и туда можно забрести, дабы пожаловаться на здоровье. Над дверью висела табличка — жестяная, выцветшая, с надписью, которую нельзя было разобрать.
Ян толкнул калитку, и в ответ на вторжение она заскрипела так, словно в пункт никто не заходил последние лет десять. Пройдя по заросшей тропке, он зашёл внутрь, и сразу же в нос ударил запах хлорки, которой, видно, здесь день и ночь натирали полы и стены, чтобы не плодить заразу. Освещение внутри было тусклым — пара настенных флуоресцентных ламп, которые и не освещали совсем, а больше раздражали своим неестественным светом.
Он оказался в узком коридорчике, сплошь утыканном дверями — за ними, вероятно, давно ничего не было, на них были приклеены белые бумажки, сообщавшие, что помещения опечатаны и совать нос в них не стоит. Стены были выкрашены в бледно-зелёный цвет, но краска давно облупилась, а кое-где и вовсе осыпалась, обнажив пожелтевшую штукатурку. Потолок был покрыт рыжими разводами — видно, следами от протечек, которые никто не удосужился закрасить. У дальней стены в ряд стояли спаянные по три металлические стулья, некогда белые, но теперь совершенно облезлые и поражающие своей убогостью. На одном из них, в самом углу, сидел старик — на вид весьма дряхлый, одетый в потрёпанный бушлат; на голову была водружена кепка, из-под которой торчали волосы, похожие на солому. В одной руке он сжимал пустой полиэтиленовый пакет, а другой ковырялся внутри, будто что-то пытался отыскать, но никак не мог.
— Извините, — обратился Ян к старику и указал пальцем на приоткрытую дверь, где на желтоватой, выцветшей табличке красовалась надпись «Дежурный врач». — Вы в очереди?
Тот поднял выцветшие глаза и поглядел как бы сквозь. Складывалось впечатление, что старик совершенно не различал обращённой к нему речи и отреагировал лишь на сам звук, оторвавший его от столь важного занятия. На лице не отобразилось ни одной эмоции, будто он уже давно был мёртв и лишь имитировал живого. Поглазев так ещё секунд с пять, глубоко вздохнул и продолжил ковыряться в пакете.
Ян сначала хотел повторить, подумав, что старик попросту не расслышал, но после махнул рукой и прошёл к двери. Дёрнул за болтающуюся ручку и вошёл внутрь.
Кабинет был небольшим, и в нём с горем пополам помещался широкий лакированный стол, несколько полок, набитых коробками с картами пациентов, и небольшая тумба в дальнем углу, на которой громоздилась груда бумаг. Стены здесь были такие же, как и в коридоре, — серо-зелёные, но с каким-то желтоватым налётом, с потёками под самым потолком. Окно — единственное, в дальнем конце кабинета — было мутным и давно не мытым, и сквозь него пробивался серый свет, не столько освещавший пространство, сколько обозначавший границу между этим кабинетом и остальным миром. На подоконнике стоял горшок с засохшим растением — когда-то, видимо, геранью, а теперь — просто сухими, скрюченными стеблями. На столе лежали стопки карт, перетянутых резинками, несколько ручек в стакане, выцветший календарь, судя по году, стоявший здесь уже пять лет, и блюдце с засохшими остатками то ли печенья, то ли сдобы.
За столом сидел врач — полный, сальный старик в пожелтевшем от хлорки халате и в чудном колпаке, какие в Лаценне уже давно никто из медиков не носил. Лицо у него было обрюзгшее, похожее на бульдожью морду, с обвисшими щеками и маленькими, глубоко посаженными глазками; на носу — очки с толстыми стёклами, и даже сквозь них он, казалось, различал лишь силуэты. Волосы его были седые и торчали из-под колпака клочьями; руки заметно дрожали, когда он выводил буквы. Писал он медленно, останавливаясь после каждого слова, будто забывая, что хотел написать. На вошедшего он не обратил внимания — может, не услышал, может, ему было всё равно, а может, просто не видел ничего дальше своего листа.
— Утра доброго, — поздоровался Ян, аккуратно прикрывая за собою дверь. — Я по поводу работы. Сам из Лаценны, образование есть, правда, опыт подвёл немного... Работал в выездной бригаде. Вот и думаю, дай-ка зайду...
Старик оторвался от листа и внимательно поглядел на гостя, всем видом демонстрируя, что никого не ждал и разговаривать будет исключительно с больными. Он смерил вошедшего взглядом — так, на всякий случай, будто выискивая признаки болезни. Ян переступил с ноги на ногу, чувствуя, как под взглядом этих мутных, затянутых катарактой глаз становится не по себе, и откашлялся:
— Диплом есть. Врачебный. Я работу ищу, и мне посоветовали у вас спросить. Егор Вадимович...
— Чего? — внезапно выдал старик, причём сделал это так, словно кинул на свой письменный стол огроменный камень. — Какой ещё диплом?
Он сидел и таращился на Яна маленькими глазками, и казалось, что там не было никакого разума, никаких доводов — одни лишь механические повторения, смысла в которых не видел и сам старик. Ильичёв не знал, как выстраивать диалог, и не до конца понимал, дошло ли до врача значение слов или тот попросту повторял услышанное.
— Диплом врачебный, — с расстановкой произнёс Ян, теряя терпение. Руки сами собой сжались в кулаки. — Врач я. Понимаете? Переехал в деревню, теперь хочу работу отыскать.
Старик нахмурил брови, перевёл взгляд на листок, на котором до этого что-то старательно выводил, потом вновь на Яна, всем видом сообщая, что не понимает, чего тому надобно.
— Врач? — спросил он, всё ещё хмурясь. — Мне-то чего?
Ян вздохнул и закатил глаза, ибо сил сдерживаться уже не было. Он чувствовал, как начинает закипать раздражение. Создавалось впечатление, что врач то ли совершенно глух, то ли попросту не способен собрать в голове сделанные заявления. Как и некоторые старики с известными заболеваниями, одолевающими их в преклонном возрасте, когда те медленно, но верно обращаются обратно в детей.
— Работа, работа! — не выдержал Ян, упёр руки в бока и раздражённо уставился на пожилого врача. Тот продолжал глядеть с непониманием, будто смотрел на явление совершенно непонятное, от которого он с удовольствием открестился бы, но отчего-то не мог.
— И что работа? — кажется, в тот миг до него наконец дошло, чего от него требовали. Он положил ручку на стол и сложил руки в замок. — Нету здесь работы.
— Как это работы нет? Вот вы здесь сидите, так что же...
— Сижу, потому что посадили, — отрезал старик и демонстративно отвернулся, будто более не желал разговаривать на эту тему. — Больше некому сидеть. А мест больше нет.
— Так отчего же, — не сдавался Ян. — А что, не болеет здесь никто? Так ведь...
— Везде болеют, и здесь тоже, — старик вновь схватился за ручку и принялся за свою писанину, но Ильичёв видел, что он ничего не пишет, а только водит стержнем по бумаге. — Нечего лечить, вот никто и не занимается. Природа решает, я не решаю. Всё, писать много.
Ян не решался подойти ближе. Он смотрел на старика и понимал: здесь он ничего не добьётся. К тому же заметил, что речь у того была рваной, слишком односложной, будто к старости врач уже давно растерял все когнитивные функции. Припомнилось, кто-то из местных говорил, что некоторое время назад он пережил инсульт и с тех пор не особо баловал окружающих разговорами. Ян откашлялся.
— А в округе? Может, где-то ещё есть?
Старик старательно выводил на бумаге какую-то закорючку, будто это было для него самым важным делом в жизни. И, не отрываясь, едва заметно пожал плечами.
— А это меня не касается.
Этой фразой старик словно подводил черту: мол, разговор окончен, и дальше ничего не будет. Ян стоял, как молотом поражённый, не в силах ни уйти, ни пристать к врачу с новыми вопросами, ибо казалось, что ничего путного тот не заявит. Может, и стоило бы поискать подход, может, посочувствовать его тяжёлой работе или отвлечь посторонней темой, но Яну показалось, что ничего не выйдет. Он ещё что-то пробубнил, не в силах принять поражения, но старик и здесь отрезал последние надежды, проворчав:
— А вы тут ходите... значит. Вопросы... задаёте. А у меня бумаги. Во. — Он поднял ручку, поглядел на неё мутными глазами, будто впервые в жизни видел. — Записи. Положено записи делать. Вы... вы как коллега — понимать должны. Нет?
Он замолчал, а после беззвучно зашевелил губами, будто в уме перебирал слова, что не желали складываться в предложения. Потом махнул рукой и заговорил снова, будто сам с собой:
— Больных-то... много. Да. Много больных. А лекарств — не надо. Не надо, слышите? Земля лечит. А кого не... кого не вылечит — того, значит, примет. Всё. Идите отсюда. Не мешайте. Мне писать надо.
Ян собирался возразить, но старик вдруг закашлялся, прижимая ладонь ко рту. Он даже покраснел от этого внезапного приступа; когда утих, ногой выдвинул мусорное ведро и, наклонившись, сплюнул мокроту. Ещё несколько раз сухо кашлянул, вынул из кармана халата баллончик и, запрокинув голову, прыснул несколько раз в рот. Пыхтя и пытаясь унять надоедливое першение в горле, он снова вернулся к своей писанине, уже не обращая на Яна никакого внимания.
Ильичёв поглядел на врача, безмолвно напоминая о том, что он всё ещё здесь и пока никуда не ушёл.
— Тоже, поди, болеете, — заметил он, не отрывая глаз от хозяина кабинета.
Тот поглядел на не желавшего уходить гостя, почти по-детски надул губы, ровно выражая недовольство, и выдал:
— Все болеют. Лекарств не надо. Баллончик достаю токма, а то дыхать нечем. А так — не надо. Господь вылечит.
Ян неопределённо покачал головой, сам не понимая, то ли соглашается с пожилым врачом, то ли выражает скепсис к его заявлению; но всё же спорить не стал — вышел из кабинета, прикрыв дверь. За время их недолгого разговора в коридоре ничего не изменилось: железные стулья всё ещё пустовали, и ни одного пациента так и не появилось на них; где-то за поворотом теперь ругалась женщина — видимо, медсестра, недовольная неким казусом; чудаковатый старик всё ещё копошился в полиэтиленовом пакете.
Казалось, что это место, ровно как и все близлежащие деревни — будь то «Спутник», «Здравница», или ещё что, — если и не сгнили давно, то пребывали в стазисе, будто и не могли жить по-другому; будто их сковал невидимый глазу холод, явившийся вслед за размеренной поступью грозной Марены, неумолимо предвещавшей затяжную стужу. Ему виделось, что никакие слова или поступки, крики или указания пальцем на очевидные вещи не способны расшевелить местных жителей, ровно они действительно умерли, и теперь их тела лишь бессмысленно бродили по округе или тыкали ручкой в пустой лист бумаги, имитируя жизнь, — а на самом деле там, внутри, уже давно ничего не было.
Он уже даже не был уверен в том, что имело смысл оставаться. Вокруг — одно лишь гниение, недомолвки, да и работы толком не сыскать. Кем идти? Врачи здесь как бы и не к месту — посадили одного, и всё, сидит бумажки заполняет, мол, обращаются, да только одними лишь мольбами к Всевышнему дело справляется. Ян был уверен, что в сельской местности совсем всё не так; до этого даже видел, как сидят и раздают советы направо и налево... А теперь казалось, что его просто обманули; не со зла, конечно, но всё же преследуя некий умысел; будто здесь и не требовалось никого лечить, ибо болезни — они как засохший вьюн на брошенном участке — уже давно стали частью местного облика, и драть его оттуда — сродни вандализму.
А старик, ведь и сам больной. Так же, как и дед Егор: кашляет, баллончиком своим дышит, и оправдываться глупо — все и так видят. А что до его речи, то известные последствия — и с головой у него тоже, видно, не всё слава богу, коли он и двух слов-то связать не способен. Может, и не понимает, что делает; может, и нужны врачи здесь, просто коновал сам запамятовал, что лечить кого-то надо, и думает, что само как-нибудь сладится. А может, ему просто всё равно, просто не стал озвучивать, чтобы про него чего дурного не подумали.
Ян вышел из здания и, опустив голову, побрёл назад к площади. Он уже не глядел по сторонам — и так было очевидно, что «Спутник», как и «Здравница», давно в упадке; просто здесь ещё встречались одиноко бредущие люди, у которых, казалось, всё ещё осталась тяга к жизни. Может быть, здесь ещё теплилось некое подобие жизни, со своими стремлениями и распорядком на грядущий день, а может, Яну просто так хотелось думать.
Когда он проходил по площади, из одной лавчонки выбежала сухонькая старуха в поношенном пальто; через плечо была накинута сумка, в которой, должно быть, лежали продукты. Там же, рядом, какой-то господин растрёпанного вида, в чёрной куртке нараспашку и тёмных джинсах, засовывал за пазуху коробочку, будто норовя спрятать её от любопытных глаз.
— А ну, ещё мозгу мне пудрить удумал! — голосила старуха и гневно потрясала своим кулачком в воздухе. — На кой мне сдалось твоё ворованное! Лопочет всё по-заграничному, ровно дуру во мне углядел!
Молодой, придерживая коробку за пазухой, с усмешкой глянул на старуху и произнёс:
— Да ты почто голосишь-то, мать! Не хочешь — не бери! Заставлял бы её кто...
— А ты не указуй! — не унималась старуха и, поровнявшись с молодым, с раздражением ткнула в него пальцем. — Паштет-то я знаю, что такое, а планшет не знаю! Паштет на хлеб намазать можно, а с планшетом твоим чего делать? А это... Вона! Дурака ищи в зеркале!
Ян отвернулся от разворачивающейся драмы и побрёл дальше, думая о том, насколько же жизнь здесь тщетна, убога и почти рассыпалась — одна лишь видимость, жалкая пародия на ту, что была в городе. Думалось ему, что как бы он ни хотел, но застрял здесь надолго, если не навсегда, ибо кто же ведает, как обернётся то самое, о чём он уже стал забывать, но что неумолимо возвращалось в его мысли, когда наступала тишина и не о чем было думать.
На выходе из «Спутника» ему подумалось, что местные достопримечательности он разглядел уже в достаточной мере и больше глазеть здесь, по сути, было не на что. Вместо того чтобы свернуть на просёлочную дорогу к коттеджам, Ян пролез через кусты, чуть не замочив ботинки в стоячей воде, и, бранясь, выбрался к шоссе. Может быть, по какому-то внутреннему чувству, что не поддавалось никакому объяснению, может, одной лишь скуки ради, он решил пройтись вдоль дороги, убеждая себя, что, возможно, там откроется нечто такое, что он мог пропустить. Но там ничего не было: лишь покрывшийся трещинами асфальт, разбросанная по обочине щебёнка, да торчащие голые деревья, которым особо и нечего было скрывать — разве что очередную заводь или рогоз, торчавший из воды, словно чьи-то истлевающие кости, воткнутые здесь не ради соблюдения религиозных ритуалов, а так — устрашения ради.
Свернув к деревне в совершенно дурном расположении духа от бессмысленно потраченного дня, Ян зацепился взглядом за нечто, что выбивалось из унылого пейзажа, к которому он, казалось, должен был привыкнуть. На окраине, буквально за указателем, извещавшим, что ты входишь в «Здравницу», насквозь прогнившую и всеми покинутую, по левую сторону шоссе громоздился дом — двухэтажный, с того расстояния казавшийся чёрной дырой, зиявшей в серой действительности; дом был весь перекосившийся и на вид рассыпающийся от времени, и Яну показалось, что очередной порыв ветра сложит его на землю, как хибару из прогнившей соломы. Крыша его совершенно прохудилась и доброй своей частью лежала внутри второго этажа, обнажив прогнившие стропила, похожие на рёбра. Окна были заколочены поперёк досками — но и те давно отсырели и сгнили; некоторые отвалились и теперь болтались на ржавых гвоздях. Крыльцо рассыпалось, доски были свалены на земле, перемешаны с трухой и мокрыми листьями. На месте, где раньше громоздилась дверь, была прибита фанера, покрытая плесенью и разбухшая от влаги.
Участок давно был заброшен и порос всем, чем только можно: лопухами с продырявленными слизнями листьями; скелетами борщевика — толстыми, чуть ли не в руку толщиной, с сухими зонтиками, торчавшими в небо; крапивой и чертополохом, которые росли, как ни в чём ни бывало, словно так было всегда. Но сквозь них всё ещё угадывались остатки былой жизни: чурак, на котором когда-то рубили дрова, теперь покрытый мхом и вросший в землю; старая оконная рама, прислонённая к фасаду, с облупившейся белой краской; несколько покрытых коррозией железок, назначения которых теперь не угадывалось; перекошенная поленница, в которой чернела сырая труха от истлевших дров. Всё это размещалось за невысоким забором, давно разошедшимся, с отломанными штакетинами, поросшими сухим вьюном; калитка была забита досками — наспех, криво, безалаберно, — и часть досок отвалилась.
Но, несмотря на совершенные заброшенность и разрушение, сбоку дома, беспорядочно разросшиеся и уходящие дальше, виднелись яблони — все кривые, с извилистыми, узловатыми ветвями, какие бывают только у старых яблонь. Деревья были усыпаны яблоками, которым, казалось, упадок был нипочём: крупные, налитые соком, они частью висели на ветках, частью попадали на землю и тихо гнили в пожухлой траве. Даже с шоссе Ян чувствовал кислый запах брожения — тяжёлый, сладковатый, с примесью гнили, — какой бывает, когда яблоки долго лежат на земле и разлагаются. Часть плодов краснела боками, часть коричневыми пятнами, а некоторые уже почернели и покрылись белыми точками плесени — будто кто-то обвалял их в манке.
Ян стоял и глядел на заброшенный дом, и вскоре припомнил, что, вероятно, об этом самом доме и говорил дед Егор: жила здесь одна бабка, и после её смерти всё пришло в упадок, но остались яблони, которые обдирали местные. Припомнилось и то, что соваться сюда давно уже никто не решался — но по какой причине, Ян не мог вспомнить. Может, забыл; может, дед и не говорил — уже было не вспомнить. Впрочем, он и сам не стал бы туда лазать — дом выглядел заброшенно, и если не брать в расчёт, что тот мог завалиться или что в траве можно пропороть ногу ржавым гвоздём или каким-нибудь обломком железа, так ещё эти заколоченные окна не внушали доверия. В голову сразу полез всякий мистицизм: в старину так забивали дома, в которых жили неупокоенные духи или ещё какие существа. Всё это — одни архаичные предрассудки, которые, казалось, со временем должны были совсем исчезнуть из человеческих умов.
От этого места веяло холодом — скорее иллюзорным, нежели действительным; холодом места, где жизнь давно остановилась. И этот холод порождался не столько потусторонним, во что Ян, несомненно, не верил, сколько пониманием, что здесь некогда жили, во что-то верили, а теперь остались лишь сгнившие доски да несколько ржавых железок — уже ни на что не годных.
Он встряхнул головой и, выбираясь из тягостных размышлений, побрёл дальше, надеясь забыть и о существовании этого дома, и о впечатлении, которое тот произвёл на его ум. Снова стал накрапывать мелкий дождь, от которого Ян поёжился и плотнее запахнул куртку. Где-то вдалеке пронеслась фура, и её гул растаял в сыром воздухе так же быстро, как и появился. Казалось, день ещё не испорчен: можно зайти к соседям, спросить про генератор, или отправиться за продуктами, а можно, наплевав на всё, заняться чем-нибудь, что принесёт пользу. Ибо ни погода, ни разрушающаяся деревня не способствовали ни его жизни, ни жизни Катерины — и нужно было что-то делать, ведь так всё устроено: движение определяет место, а бездействие лишь глубже вгоняет в стазис и ограничивает возможности, которые и без того за последнее время сузились до невероятных масштабов.
Он брёл вдоль шоссе, опустив голову, и «Спутник», и выживший из ума врач, и заброшенный дом с яблонями — всё это осталось позади, но из памяти не исчезало, а только прорастало глубже, как плесень на стенах, будто картина мира теперь окончательно сложилась и отказаться от неё не было возможности. И пока шагал, Ян пытался вытеснить минувшие события делами, которые нельзя откладывать, потому что если он позволит себе остановиться, если даст этому месту хоть малейшую власть над собой — оно затянет так, что он и не заметит, и тогда уже будет неважно, кто погрязнет в этом гниении — он, Катерина, или оба.