Кладбище с домашними животными

   Фантастический рассказ
   (Из серии «Факты не для печати»)
   
                Ковш холодный — и всё позади.
                В. С. Высоцкий. Банька.
   
   
   1. Два чёрных кота на дороге
   
   — Кстати! — воскликнул дачный сосед Женя, резко затормозив свою «Короллу» на выезде с территории дачного товарищества. — Толик! Тебе коты нужны? Два. Чёрные. По-моему, «британцы»… и, по-моему, кастрированы. Вот один из них. Забирай! Ночью было уже минус сколько-то по Цельсию.
   Через грунтовку шествовал роскошный представитель семейства кошачьих. Глянув на него, я понял, из каких соображений всё биологическое семейство названо по самому мелкому представителю. Не «львячьи», не «тигрячьи», даже не «оцелотовые»! Ко-ша-чьи! Кот был великолепен. Грязен до «полной принципиальной невозможности» говорит в таких случаях моя знакомая, которую друзья прозвали ещё в школе: Марина Кошачья Мама. Но — великолепен. Он смерил «Короллу» взглядом жёлто-зелёных глаз с вертикальными зрачками-щёлочками. Остановился. Уселся. Расселся. Почесал лапой шею под красным противоблошным ошейником. Вновь встал. Проследовал к машине.
   — Кыш… пошёл вон… брысь, короче! — возмутился сосед, давя на сигнал. — Ехать надо! Уходи! Я опаздываю!
   — «Говорят, не повезёт, если чёрный кот дорогу перейдёт, но пока — наоборот, только чёрному коту и не везёт!» — пропел я куплет, с детства известный мне.
   К «британцу» вышел из-за бурьянов второй такой же. Почти такой же. Ведь ошейник на нём был зелёный, а подошёл «британец» к «Королле» сразу. Я, глядя в окошко на своей дверце, видел, как он трётся мордой об переднее колесо. Женя опять дал сигнал. Первый кот начал тереться мордой об заднее колесо. Я пронаблюдал эту картину в зеркальце заднего обзора на Жениной двери.
   — Забирай! — повторил сосед. — Пришли с кладбища. Месяц тому назад. Или больше. Мы их кормим… но ночи — минусовые, холод… да и жалко!..
   — Ты уверен, что «британцы» — ничьи? Ты знаешь, сколько такие коты стоят в валюте и в рублях?.. Взял бы! С удовольствием взял бы, да у меня — своё четвероногое! Из семейства собачьих! Разорвёт!.. Подожди, подожди… давай, заберу! Знаю, куда пристроить! — сказал я Жене и открыл свою дверцу. Коты, не заставляя себя заставлять (вариант: уговаривать), с ходу шмыгнули ко мне под ноги. Я захлопнул дверцу. Женя нажал на газ. Я выхватил из кармана свою мобилу. Хоть бы Марина Кошачья Мама оказалась в зоне доступа! Хоть бы её «Самсунг» не оказался отключённым! В храмах висят объявления: «Выключите, пожалуйста, мобильный телефон». А сейчас — как раз — время воскресной службы! Господи, Господи, Господи, не обижайся на меня за то, что я пропускаю церковные службы… не гневайся, то есть… и сотвори чудо: сделай так, чтобы Марина Кошачья Мама забрала кастрированных (вне сомнения, кастрированных, сейчас видать) «британцев» к себе, в компанию к своим восьми стерилизованным кошкам!
   — Ну, слава Богу, — сказал Женя. — Нинель уж все углы на сорок девятый раз обмолила: «Кто бы забрал, кто бы забрал, не тащить же в приют, чтоб скучали там в клетках…».
   Экран мобилы украсился портретом одной из Марининых любимиц. Я сделал, как советует Интернет: «зелёную кнопочку один раз и алло-алло, всё». Марина сказала из динамика:
   — Кремль на проводе! Ты — везучий, ты успел дозвониться, еду на центральное кладбище, а там связь… ты сам в курсе, какая там связь среди леса!.. Чего надо? Говори скорее! У тебя осталось две остановки времени! Ну, полторы!
   — Кто-то из близких умер?
   — Кто-то из дальних! — горестным тоном ответила Марина Кошачья Мама. — Потрошилище! И не умер, а до сих пор жив! Я надеялась, что он сдох, не страдая… ну, что Подлюська его до конца отравила… что сразу… а следователь его сегодня, блин-компот с пирожком, эксгумирует! Живым закопан Юрка! Усыплённым! Представляешь, что за мир у там них? Рос хороший мальчик, птиц раненных подбирал, зайца недобитого из леса за хехцирскими дачами принёс, вылечил, обратно в лес выпустил… а через десять лет отсидки по недоказанному обвинению дурная компания называет Юрку Потрошилищем! Ты представляешь, Толик, до какой степени нужно разувериться во всём разумном, добром, чтобы даже корешки-мокрушники… — Она сделала паузу. — Люся решила от него избавиться его же методами!
   — Сколько остановок у меня осталось? — уточнил я. — Одна? Ровно одна? Слушай меня здесь, говорили мы в мои детские годы в городе под названием Биробиджан, или слушай сюда, как до сих пор говорят на дедушкиной родине, которая, как известно, называется…
   — Ой, я приехала! Да, выхожу! Не толкайтесь! Сама рухну, если рухну! Говори, Толь, говори! Слушаю!
   — У меня — большая просьба: выйди, перейди через дорогу, сядь во встречный троллейбус и сойди с него возле своего дома, — заговорил я, стараясь говорить спокойно. Ну, таким голосом, каким говорят спокойные люди в безстрессовых ситуациях. — Делать тебе там нечего. Милиция всё сама сделает. Если он даже, как ты утверждаешь, до сих пор жив…
   — Не я утверждаю! — закричала в микрофон Кошачья Мама. — Подлюся утверждает! Она ворвалась в мент… в отделение с разбегу, как до перестройки мы врывались в магазин, когда Горпромторг импортные колготки выбрасывал, и написала чистосердечное! А Юру зарыли, Толь, не одного! Там, в яме рядом с гробом, — черепаха, лиса, полоз! Вдруг и они живы? Я должна находиться поблизости, когда мус… милицейские станут эксгумировать! Я долж-на на-хо-дить-ся по-бли-зо-сти! Я должна, Толик, успеть и дождаться! Дождаться и успеть! По-ни-ма-ешь ты-ы-ы?! Всё! Конец связи!
   Умолкшая мобила затряслась в моей руке. Коты-«британцы» — оба — завозились у меня под ногами. Я сказал:
   — Жень! Тормозни возле кладбища, как только доедем.
   — Вернутся, — возразил дачный сосед. Сказал таким голосом, которым люди обычно возражают. — Доктор Сан-Саныч с пятой улицы увозил их. Мурлыки пришли к нему по-новой…
   — Останови.
   — Ладно.
   — Ещё, Женя, ты, вроде, историю в школе преподавал… ты должен знать: какие именно народы хоронили коней, собак, других животных вместе с умершими вождями?
   — А при чём здесь это? Все хоронили. Древние славяне — тоже. И коней, и людей. Когда Владимир крестил Русь, длинногривые еле-еле отучили… священство с трудом отучило народ заниматься такими делами. Триста лет отучало. Триста лет минимум. Но… ты знаешь… когда человека перестают воспитывать, человек мигом превращается в дикаря. Язычество — пишут специалисты — возрождается. Или по-нову изобретается. Ты думаешь, котов хотели… ну, раз уж принесли котов на кладбище… думаешь, что родня хотела закопать мурлык вместе с хозяином, а они убежали?
   — Жень! Я давно уже ничего не думаю! Многие из моих школьных знакомых и внешкольных родственников, желая мне добра, много лет подряд отучали меня думать: «Ты чё, шибко умный, ды? Умные под поездом валяются, дураки на поезде катаются! Хва! Бросай свою привычку! Думаешь, думаешь, пытаешься чё-т понять, пытаешься чё-т понять… а зря! Хва! Отучайся думать! Живи, как все живут!». Я, наконец, послушался. Отучился. Отучаюсь. Но, Сан-Саныч однажды сказал, что у меня есть чуйка. В переводе с феньки: интуиция. Для неё ума не надо, она — тоже наследие древней дикости. А интуиция мне подсказывает…
   — Что за фольклор о поездах и дураках был тобою процитирован? — спохватился сосед, вырулив с дачной грунтовки на асфальт. Произнёс таким голосом, которым обычно говорят, вспомнив какие-то важные, но недостаточно ясные вещи. Остановился. Пропустил троллейбус. Газанул. Полуобернулся ко мне, ожидая.
   — Большой привет с Большого БАМа, — сказал я. — Точнее, со Старого БАМа. С довоенного. Где умерших зэков закапывали в железнодорожных насыпях, чтобы не утруждаться с похоронами да не тратиться на парусину, которая использовалась как дешёвый аналог гробов. Тюремно-лагерный опыт, нажитый предками, передаётся нам, потомкам… и наше счастье, Жень, если он передаётся только на уровне фольклора!
   — Ты — прав, с тебя — сто грамм!.. Выходи тут. У кладбища остановится не смогу. Пробка там. Лохи нахапали столько битых машин мэйд ин, что даже расширенной трассы, мля, не хватает!
   — Выхожу. Спасибо. Кис-кис-кис, лапоньки, котеньки, влезайте ко мне за пазуху…
   Коты-«британцы» разрешили мне усадить их на мой свитер под мою куртку. Вцепились когтищами. Повисли на мне, как  значки-булавки. Два очень-очень больших — и очень-очень грязных значка. Под  мокрой холодной шерстью бились два горячих сердечка. Четыре чёрных вертикальных зрачка взирали на меня. Будь у меня запас времени, я бы погладил «британцев». И за ушами почесал бы. Руки — ладно, дома вымою… и свитер дома отстираю… и куртку отчищу… а они давным-давно нуждаются в том, чтобы человек приласкал их! Не просто накормил, а приласкал! В Англии говорят: если кошку не гладишь, у неё высыхает спинной мозг!.. Жалко, время кончилось! Мимо пробки шла по тротуару Марина Кошачья Мама. Быстро шла. Почти бежала.
   
   
   2. Второе рождение
   
   — Я здесь, Марин! Куда ты? 
   — Забыл, куда?! Менты давно уже проехали!!!
   — Кто проехал?
   — Скорей!!! Бежим!.. Это что у тебя? Чьи хвосты торчат?
   — Хвосты двух животрепещущих тем для одного душевного разговора! Где он закопан?
   — «Где, где»… не в Караганде… на центральных квадратах, само собой!
   — Там запрещено делать новые захоронения!
   — Бабки — не дедки, бабки через всё прыгают, шутила Подлюся! Вон там! Из ворот видать!
   Как только мы вошли, я сразу разглядел маленькую, но плотную толпу невдалеке от двух симметричных стел со списками тех, кто погиб здесь во время Гражданской войны, когда белогвардейцы расстреливали красных, и во время ежовщины, когда свои расстреливали своих. Как только мы подошли, я сразу выделил Юркину Люську взглядом из толпы. Школьное прозвище: Подлюся. Официальный статус: вдова. По-народному: «новая русская». Милицейский сержант удерживал её на месте, время от времени дёргая к себе наручники, застёгнутые одним браслетом на его левом запястье, а другим — на её правом. Подлюся была, кстати, без чёрного траурного платка. И не плакала. Шикарный макияж пребывал в том виде, в каком она его закончила, готовясь к официальному выезду. Губы, накачанные силиконом, не дрожали. Дрожали только пальцы. Синие. Как у мёртвой. Если бы не искусственные накладные ногти, то естественные были бы у неё, скорее всего, сине-чёрными. Она смотрела на открытый гроб, склеенный из супердорогого полированного дерева с золочёным декором. Гроб стоял перед могилой. В гробу, сквозь кисею, виднелось Юркино лицо с трупными пятнами.
   — Включился счётчик… млин… он всё ж успел… он всё ж подох… — зашептала Подлюся. — Счётчик… счётчик… счётчик… мля…
   — Да хватит убиваться, — хмыкнул сержант. — Высшей меры нет, вернётесь, ещё кого-нибудь отравите! — Слуга правопорядка сделал паузу. Паузу и глубокий вдох. Перед тем как, резко изменив тон, закричать: — Гражданочка! Куда, бл? Стоять! Стоять, говорю!!! Выходите быстро из ямы, бля… городным образом прошу вас!!!
   Когда и как Марина Кошачья Мама оказалась в опустевшей Юркиной могиле, — я не видел. Не отследил, говоря оперативно-розыскными терминами. Но —  отследил тот миг, когда она подняла над собой два грязных предмета. Один напоминал глиняную чашку. Другой — резиновую трубу. Марина уложила предметы на землю. Снова скрылась в яме. Снова выбралась, держа перед собой ком грязи размером с собаку.
   — Лиса тоже дышит! — радостным голосом известила Кошачья Мама Подлюсю и всех остальных.
   Коты притихли под курткой. До сих пор «британцы» пыхтели, возились, а сейчас — притихли вдруг! Оба!.. Народ вокруг ямы молчал. Подлюся вдруг заговорила с Кошачьей Мамой в этом звенящем безмолвии, которое издревле характеризуется: гробовая тишина.
   — Его тебе, значит, не жаль? — спросила Подлюся. — Он тебя задолго до меня выгуливал ладошка в ладошку! Задолго до меня! За… долг… о, мл… хоть в яму в эту прыгай да, мл, закапывайся…
   — Если тебе жаль, то и мне жаль, — ответила Марина.
   Только тут Подлюся заплакала.
   Не просто заплакала.
   Разрыдалась.
   
   
   3. Вместо послесловия
   
   Двое заново рождённых обитают в зоопарке. Животные из Международной Красной книги! Дальневосточная черепаха и дальневосточный полоз, эндемики, ловить и содержать — строжайше запрещено!.. Как они себя чувствуют в искусственной среде? Не знаю. Знаю только: сейчас им — лучше, чем до эксгумации. Я не сомневаюсь. Не предполагаю. А уверен.
   Лиса — третья заново рождённая — всю осень, всю зиму и часть весны провела на моей даче, поскольку близкие решительно потребовали её удаления вместе с её кровавыми выделениями, запахом, злобным полурычанием-полустоном. Я ездил к ней. Привозил корм. Искал её, когда она, выздоровев, стала прятаться от меня на соседних дачах. Кошек игнорировала. Но собаки — бродячие и не бродячие — боялись её до дрожи. Хищник! Настоящий (то есть: не прирученный и, затем, вторично одичавший в процессе бродяжничества) хищник! Соседи, которые (как я) навещали свои «фазиенды», обладая автотранспортом и не находясь (в отличие от меня) в унизительной зависимости от вечно опаздывающих автобусов пригородного сообщения, переживали за своих питомцев! Я принимал все посильные меры. Старался ездить к лисе как можно чаще. Мёрз, простывал, один раз обморозился. Но нет худа без добра! В канун Нового Года я открыл для себя великую истину: на даче — хорошо! Летом дачник не отдыхает. Дача у нас, по факту и по правде, — либо сад (в соседней Амурской области народ так и говорит: «сады»; слово «дачи» не прижилось там!), либо вообще банальный огород. Не для отдыха. Для труда. По-древнерусски: для страды. Однокоренное слово: страдание. Хотя мне, например, огородно-садовый труд нравится. Отчасти. По большей части. Процентов на пятьдесят пять. Но на даче, которая спала под предновогодним снегом и не требовала ни срочных садовых, ни срочных огородных работ, мне впервые в жизни сделалось полностью хорошо! Стопроцентно! Там пели птицы! Вороны, сороки, воробьи, другие не перелётные птицы, зимующие у нас, — тоже поют! Как-то… ну, как-то по-своему… как уж умеют!.. Когда защебетали ранние перелётные птицы, возвращаясь из тёплых краёв, лиса ушла от меня. Без объявлений. Без объяснений. Оставила на крыльце кучку помёта и скрылась. Вспоминая, как выглядели последние следы, я умозаключаю: не одна ушла. С самцом. Следы были двойные. Как будто в каждое из четырёх типов углублений, ступало не по одной лапе, а по две. Сначала — большие, потом — маленькие. Ну, ладно! Значит, ты — здорова! Пусть твои лисята слушаются маму, не смотрят по видику всякие триллеры да хорроры и не вырастают «новыми лисами»!
   Люську та компания в последний раз пронаблюдала сквозь стекло московского международного аэропорта. Подлюся садилась в «Боинг». Один малый утверждает: она, прежде чем скрыться из виду, продемонстрировала им всем свой язык. И язык, и приобретённое ещё в детсадовские годы умение по-особому (по-особому издевательски!) вертеть им вверх-вниз-влево-вправо, как змея вертит жалом. Деталей не знаю… выводов делать не хочу, пускай Интерпол выводы делает… а чёрные коты живут у Кошачьей Мамы.
   Сейчас там — усато-хвостатая чёртова дюжина. Тринадцать усато-хвостатых душ ровно! Коты — читатель знает — кастрированы. Кошки — стерилизованы, потому что Марина с её зарплатой не смогла бы кормить всех вновьприбывающих котят даже при всей своей доброте. Но три малыша к хозяйству прибавились. С улицы. Не с дачи. Трижды за зиму случилось: подъехала ночью машина, остановилась, постояла, уехала… и там, где ложился инеем на снег её остывший выхлоп, запищал зверёк, отброшенный людьми, как надоевшая игрушка. Пришлось брать всех! Зима — не осень!.. Оставляю фактуру без комментариев. Хотел бы откомментировать её! Ракетчики строят по трём наблюдённым точкам траекторию полёта условного противника… учёные-обществоведы создают по трём наблюдённым ситуациям рабочую гипотезу о складывающемся социальном явлении… но обойтись без токсичных характеристик мне трудно, а употреблять токсичную лексику я сам себе запретил. Маты сейчас — не подсудное деяние, как во времена СССР, когда по статье сто шесть о мелком хулиганстве заседали полноценные суды с двумя народными заседателями, а срок по статье сто шесть мог оказаться не условным. Сейчас это — административка... ну, я хотел сказать, административная ответственность со штрафом, а не судебная с приговором. Новые послабления. С учётом новых веяний. Но я стараюсь воздерживаться от лексики, которая осталась у нас (пел Владимир Высоцкий) как «наследие мрачных времён».
   Новые поколения должны сопротивляться прошлому. Именно не старине, из которой можно кое-что ценное взять, а прошлому. Иначе оно не пройдёт. Не уйдёт. Вернётся. Всё прошлое сразу. Всё. От вчерашнего более-менее приличного дня до пещерной омерзительной дикости.
   
   1996-2026.