Часть Первая И всё начинается заново. Глава 9

Склянка

Уже на подходе к дому он решил идти не к себе, а к деду Егору. Да и не то чтобы долго собирался — просто свернул раньше положенного и, подойдя к соседской калитке, постучал по ней костяшками пальцев. В сумерках было трудно разглядеть, что там происходило; лишь одно окно горело, как и прежде, но на этот раз оттуда никто не выглядывал. Наконец Ян разглядел, что в глубине двора, ближе к грядкам, возле почерневших кустов копошилась Анна Сергеевна — в соломенной шляпе, что стала у старухи непременным рабочим аксессуаром, в домашнем халате, поверх которого была накинута телогрейка. Она то ли обрезала ветки, то ли искала что-то среди них — Ян разобрать не мог. В какой-то миг старуха обернулась, видимо, услышав стук; выпрямилась, держась за поясницу, и поглядела на гостя с тем же простодушным любопытством, что и накануне.
— О, так это ты, Антоша, шастаешь, — заголосила она и, помахав рукой, направилась к калитке. — Думаю, чего там шуметь удумали: пьянь какая или старухи языком почесать пришли. Ходят бывает. И те и другие. Ну да и ладно. Тебе чего?
Ян опёрся о забор и натянул на лицо добродушную улыбку — впрочем, больше для того, чтобы ответить Анне взаимностью.
— Я, можно сказать, по делу. Ходил, бродил, по нужде всё. Дай, думаю, зайду, спрошу! Егор Вадимович-то дома?
Улыбка моментально сползла с её морщинистого лица, едва речь зашла о деде. Анна скривилась и отмахнулась.
— Дома этот тулуп, — ответила она, и в голосе её послышалась такая усталость, будто она говорила не о муже, а о старой, надоевшей вещи, которую не могла выбросить. — За водкой ужо сбегал, так что же ему ещё надо-то? Сидит, скотина, пьёт. А тебе почто он сдался-то?
— Да я, знаете, всё со своими баранами, — Ян почесал затылок, будто извиняясь за то, что решился напомнить о давешней просьбе. — Про генератор... Обогреватель... Понимаю, что наглость, но я уже настроился...
Анна вскинула брови, и лицо её приняло озадаченное выражение — такое, будто она только сейчас поняла, о чём шла речь.
— Ох ты ж, солнце моё! — она всплеснула руками. — Представляешь, забыла! Я же вам наобещала с три короба, и ты что думаешь — вспомнила? Ага, держи карман ширше! Ну ты на меня обиду не держи, что с меня возьмёшь... Я сейчас деда пойду да пну, чтобы он в сарай сбегал, да выволок чего надобно!
— Да вы не переживайте так, Анна Сергеевна! — Ян выставил вперёд руки, как бы сообщая, что не в обиде. — Да вы обязаны разве были? Я спросил, вы ответили. Да и ещё... Спросить хотел, пока не ушли. Вы поинтересуйтесь у него, может, он в электрике понимает чего? Или мужика знает какого по этому вопросу...
Анна схватилась за подбородок и приняла задумчивый вид, будто пытаясь припомнить, водились ли в округе подходящие мужики.
— В электрике, — медленно повторила она, будто переваривая это слово. — Ну, этого я ужо и не знаю. У нас с электрикой никто не дружит, так, с бутылкой больше. Я сейчас его в бочину пихну, чтобы он свои кости на двор тащил, а ты ужо сам у него поспрашай. Сейчас надобно, пока он ещё в состоянии. А то потом никакой будет. Нахлещется и всё — труп!
Старуха деловито подбоченилась и неохотно поковыляла в сторону дома, кряхтя и охая, будто к вечеру суставы совершенно доконали. Она скрылась за дверью, а Ян остался стоять подле забора, размышляя, удастся ли сегодня получить этот злосчастный генератор или же снова придётся идти к Катерине ни с чем. Хотя жена за последние дни и не выговаривала претензий, он в душе понимал, что она ждёт, когда же их отсыревшее жилище станет хоть немного походить на человеческое.
Через пару минут на крыльце возникла Анна Сергеевна, но уже никуда не пошла: облокотилась на парапет и принялась вглядываться во двор, будто искала там нечто важное. Скоро за ней возник и сам хозяин хибары — без своей восьмиклинки, с растрёпанными седыми волосами, с заспанным лицом, будто только что поднялся с кушетки. Переваливаясь с ноги на ногу, как медведь после спячки, он пересёк двор, недовольно кряхтя, и подошёл к забору. От старика разило перегаром, и Ян невольно отшатнулся.
— О, постой вечерний, — проговорил Егор и деловито козырнул двумя пальцами. — Ты не гляди, что вид неказистый. У меня это... Смекаешь. Бабка коли не пристала бы, так, может, я и до утра продрых бы. Залетела, как ветродуй, и давай про генератор свой дряхлый жужжать. Как комариха, во! Это тебе нужон, поди?
— Мне, — кивнул Ян и опустил глаза, будто просил о чём-то сокровенном, о чём приличному человеку просить было бы стыдно. — Она мне давеча наобещала, что вы поглядите, да так и не сладилось...
— Сладится! — отмахнулся дед Егор и принялся шарить по карманам бушлата, видимо пытаясь отыскать свои папиросы. — Главное, чтобы рвение было. Да где же это барахло валяется... Тут нету... И за пазухой тоже... Небось оставил где... Ну да и бес с ними. Здоровее буду! Дела нынче! Деловые все! У одних — бутылку до дна дотянуть, а у других — до пенсии! А, подожди... А проводки-то твои что? Всё? Прогнили к чертям?
Ян неопределённо пожал плечами — не то соглашаясь, не то просто не зная, что ответить.
— Проводки эти совсем никуда не годятся. Я глядел по всему дому, даже на чердак слазил — и ничего. Как будто всё целое, а ничего не работает. Щиток, правда, трещал, но я поковырялся в нём и всё равно ничего не понял. Не разбираюсь. Думал, может, вы знаете кого, кто может поковыряться, или сами...
Дед в ответ натужно загоготал и только отмахнулся.
— Да ты что, молодой. Сам! Ну ты бы себя послухал — помер бы со смеху! Куда же мне, когда я ужо лет двадцать ничего не могу. Способностей токма на это и хватает, — он щёлкнул себя по горлу пальцами. — Вона как! Ну, водку пить. А другое — уволь. Руки всё, голова тоже. Нету ничего. Немощь одна.
Ян ничего не ответил, ибо так и не понял, потешается старик или просто жалуется на жизнь. Впрочем, разговор этот был заведён не столько из-за генератора и обогревателя, а по большей части из-за другого — о чём Ян размышлял с момента, когда Егор впервые об этом упомянул.
— Я, честно признаться, не столько насчёт железок пришёл, — неуверенно начал Ян, переминаясь с ноги на ногу. — Думал, чего потеряю, коли спрошу. Не казнить же меня за это в конце-то концов... Вы, помнится, упоминали, что у вас ружьё имеется. Ну, охотничье...
Дед наконец отыскал в дырявом кармане пачку, достал одну папиросу и, подпалив её спичкой, затянулся. Он поглядел на Яна так, как начальник глядит на соискателя — с ног до головы, будто оценивая, что тот может предложить в обмен на должность. В его серых глазах мелькнули задорные огоньки.
— Есть ружо, чего скрывать-то, — дед затянулся папироской и опёрся локтем на забор. — Мужик я аль нет? А коли пальнуть какому прощелыге в репу понадобится? Во, молодой, то-то и оно! Раньше, знаешь, я на дичь хаживал, когда этот чёртов лес не такой гнилой был, и там бегало... Ну... Всякое. Понимаешь? Зверюшки там, шаворушки. Только я уже давно на охоту не хожу, потому как никакой живности там не водится, оводы только летом жужжат, да комарьё по осени... И руки... Вишь, какие костлявые? Трясутся с перепоя, токма бутылёк бы удержать, а не то что ружо... Ну это чёрт с ним. А ты чего интересуешься? Тоже, что ли, в охотники заделаться решил?
— Да я не то чтобы в охотники, — Ян потупил взгляд, не выдержав таких расспросов. — Папаша не научил, ведь куда ему было... Думал, может, вы научите. Без умысла какого, так просто — к деревенской жизни приобщиться. У нас ведь в городе все так и думают, что коли на завалинке сидишь, так и дровишки колоть должен уметь, и ружьё держать...
Егор посмотрел на него с подозрением, будто выискивая в заявлении Яна нечто такое, что должно было насторожить. Видимо, так ничего не углядев, он хмыкнул, сплюнул на землю и снова затянулся.
— Ага, охотнички городские. Насмотрятся телевизора и ну байки плести, как они там с ружом кабану в глаз пальнут или того похуже... Это тебе не игрушка, понял? Это оружие — коли щупать собрался, так вона, с умом подходи! Чтобы не опростоволоситься потом перед честным людом и не прятаться по закуткам, мол, палил в лося, а угодил себе в ступню! Бывало такое... Потом не оберёшься... Ты стрелять-то хоть умеешь?
— Нет, — Ян поднял на него глаза, сообщая своим неуверенным взглядом всю правду, которую скрывать перед стариком было бессмысленно.
— Вона! — Егор поднял вверх палец, будто бы Ян только что подтвердил то, о чём он говорил. — Видал, какой дед прозорливый? Всё наперёд ужо знает, и не надо перед ним мяться, топтаться. А то бабка всё алкашом называет! Так, да как тебя... Антон! А оно тебе надо? Ружьё-то?
— Я думаю, что надо, — неуверенно ответил Ян и попытался натянуть на лицо улыбку, но, кажется, это вышло весьма плохо.
Дед ничего не ответил. Докурив папиросу, он пробормотал под нос нечто невнятное и, переваливаясь, побрёл к дому. Его не было, может, минут пять, и когда он вновь появился на крыльце, в руках сжимал нечто продолговатое, с болтающимся ремнём.
Старуха сразу приметила, что дед выволок во двор ружьё, и, повернувшись, упёрла руки в бока и выдала:
— Ну, пошло! Ружо схватил! Залитый — и за ружо! Думал прошмыгнуть, а я всё вижу! У меня вона, глаз на затылке! Не знал? А ну, куда пошёл? Куда, кому говорю!
Но старик её не слушал — лишь отмахнулся на ходу, как от надоевшей мухи, и побрёл по двору, стягивая с приклада привязанный на тесёмку патронташ, набитый под завязку патронами. Подойдя к Яну, он скинул патронташ на землю, а сам одной рукой поднял перед собой ружьё, демонстрируя его во всей красе.
Оружие было старое, на вид увесистое, с длинным, воронёным стволом и потемневшим от времени деревянным прикладом. Это была одностволка-переломка с внешним курком, похожим на коготь, — привычное для деревень ружьё, с которым старые охотники ходили на дичь и которое, как им, видно, казалось, было самым надёжным оружием на все времена. На нём болтался двухточечный ремень из кожи — давно потрескавшийся и весь потёртый; он был прикреплён к ружью двумя металлическими кольцами, которые бренчали при каждом движении.
Пока Ян заворожённо разглядывал ружьё, дед наклонился и вытащил из патронташа один патрон — с красной гильзой и латунным донышком, которое уже покрылось россыпью начинающейся коррозии. Он покрутил патрон в руках, будто пытаясь понять, годен тот ещё или уже нет, а после показал Яну, держа его двумя пальцами.
— Вон он, родимый, — нежно протянул он, будто говорил не о патроне, а о любимой женщине, которую любил больше всего на свете. — Коли достал, так пальнуть должон. Просто так вытаскивать не надо. А теперь запоминай.
Он сунул патрон в карман бушлата, дабы тот не мешал; опустил ствол вниз и потянул рычаг запирания возле спусковой скобы. Послышался короткий щелчок — и ствол легко переломился вниз, открывая доступ к патроннику.
— Вот так заряжается, — пробормотал он и запустил руку в карман за патроном. — Не суетись, нежно так, будто бабу уговариваешь. Потом это...
Старик вставил патрон — тот вошёл плотно, с лёгким толчком. Гильза села ровно, закраина упёрлась в торец ствола. Уверенным движением, как закрывают дверь в собственном доме, он захлопнул ствол — раздался резкий, звонкий щелчок и запирательный рычажок вернулся на место.
— Вот сюда, — дед оглядел ружьё, будто сомневаясь, что всё сделал верно. — Захлопываешь посмелее, неча мяться.
Он большим пальцем взвёл курок — с усилием, преодолевая сопротивление боевой пружины. Курок поддался не сразу, с натугой, но потом пошёл и встал на боевой взвод со звонким щелчком. Внутри колодки что-то глухо лязгнуло.
— Когда стрелять надумаешь — сюда жмёшь, — дед вздохнул так, будто только что носил мешки с цементом, а не заряжал ружьё. — Один выстрел. Потом гильзу выколупливать надо. Это ты учти — пальнул и вынимаешь. Само никак. Сами у нас токма кошки родятся.
Ян неотрывно глядел на его руки — на то, как сухие пальцы двигались по металлу, как сноровисто дед управлялся с рычагом и курком. Он никогда прежде не держал в руках оружия — ни разу, даже в детстве, даже в тире, — и теперь всё это казалось ему чужим и непонятным. В тот миг Ян подумал, что хочет попросить подержать, попробовать самому, пальнуть хотя бы по забору, по склянке. Но сразу же прикинул, что вероятнее всего ничего путного не выйдет: либо зарядит не так, либо промажет, либо и вовсе согнётся под тяжестью оружия. А дед, наверное, потешаться станет, глядя на эти несносные попытки городского приобщиться к деревенской среде.
— А вы сами-то давно им пользовались? — поинтересовался Ян. — Там у вас, вон, коррозия...
— Коррозия, не коррозия, — отмахнулся дед. — Природа, что тут сделаешь! А я-то... Давно ужо, лет с десять, может, минуло, когда взаправду стрелял. Достать-то да, оно ведь, сам понимаешь, балду какую припугнуть, али так, почувствовать себя как надобно... Один раз, может, годов мне ещё пятьдесят было, вепря подстрелил. Здоровый был чертина, метра два. Ка-ак влупил ему промеж глаз — и всё. А так ужо да. Всего и не упомнишь.
Пока они занимались ружьём, с крыльца соскочила Анна Сергеевна и, на ходу запахивая полы развевающегося на ветру халата, подлетела к ним. Лицо её выражало одно лишь раздражение, глаза метались от старика к Яну и обратно.
— Я же тебе говорила, старый ты тулуп! — заголосила она, уперев руки в бока. — Ты чего свою пукалку вынул? Генератор было сказано волочь, а не... вот это! И чего, опять по бутылкам пойдёшь палить али снова мне дыру в плетне проделаешь?
— Сама ты пукалка, — бросил Егор и недовольно поглядел на жену. — А это ружо! У нас тут разговоры мужицкие, ты-то что пришкандыбала? Не вишь, стрелять учимся!
— Мужикам надо учиться зарабатывать, — отрезала Анна, — а не по галкам палить да водку жрать с утра до вечера!
— Да с чего ты лезешь, куда не звали? — налетел на неё старик, и даже кулаком погрозил, но больше так для острастки. — Ты коли баба — так куда тебе понимать-то? Охота — это для мужика! Не бабское дело! Иди вона кашу свою мешай! Там твоя обязанность!
— Моя обязанность? — Анна поглядела на супруга так, будто готова была этим взглядом его испепелить. — Да пойду мешать, чего уж! А твоя-то какая? Водку хлестать? Во, гляди, пристроился!
— А ну помолчи, старуха, — гаркнул на неё Егор, но прозвучало то скорее жалко. — Позорить меня ещё перед приличными людьми будет! Вона чеши да со Зверемовой своею трепись. Две кошёлки!
— Так может, ты позоришься, токма мне стыдиться неча! — старуха со злостью плюнула на землю и после развернулась к Яну, будто искала у него поддержки. — Ты, Антоша, не слухай его. Это охотник такой, думаешь? До водки токмо! Я вот тебе сейчас расскажу. Он в том году, с перепоя, в плетень палил — говорит, я, бабка, шатуна видал! Весь как хладень могильный, глазища во! Зубищи во! На чём свет стоит божился, что из калмовника выполз! Ка-ак дал дробиной, что токмо щепки полетели! Так заделал бы после — и чёрт бы с ним, с пустоголовым дуралеем! А хладень этот Зверемовым оказался — ходил по темени под плетухом, может, заплутал спьяну-то, может, копеек каких выпросить хотел. А этот, вона! На те дробину! Чуть голову не снёс! А ещё потом обижается, что с ним народ не общается! Да куда же с таким знаться, когда он и в людей палить горазд!
Она выдохнула и утёрла ладонью рот. Старик слушал её молча, а после отвёл взгляд, будто пристыдился.
— Да чёрта ли ты басни сочиняешь, — буркнул он. — Видел, не видел — не твоё дело. И Юрка там не шастал — это ты что, дураком меня выставить удумала? Не стоял он там, и нечего языком молоть почём зря... Да и не в том году это было... А... не помню я, но точно не тогда. Давно, наверное.
— Давно, как же, — старуха скривила губы и покрутила пальцем у виска. — А в том году это и было! Мне ещё после Сергеевна выговаривала, чтобы я на тебя повлияла! А то ты чуть мужика её не ухандохал! Пускай и дурного, но мужика! А как я на тебя повлиять должна, когда у тебя мало того, что в башке ни черта не осталось, так ещё и руки все трясутся. А туда же — охотничек!
Она махнула рукой и, бормоча под нос проклятия, побрела в дом. Когда старуха скрылась за дверью, дед презрительно поглядел ей вслед, скривил недовольную гримасу и махнул рукой, решив, что теперь можно, жена того уже не видит.
— Да и пускай чешет, — заявил он. — Неча её слухать. Это же баба! Куда ей понять-то? Во, Антон, никогда не женись! А коли ужо женился — разводись! Ружьём ещё попрекать удумала... Охота для мужика — ну святое почти что! Как к попу сходить! Не просто пальнул по кустам и, мол, душу отвёл. Это же цельная теория! А эта... Бестолковка!
Он покрутил ружьё в руках, будто выискивая некие дефекты, и просунул руку под ремень, повесив оружие на плечо.
— Да и чёрт бы с ней. Мы сейчас с тобой пальнем куда-нибудь! Во как! Мужики мы али где? Давай, через калитку заходь, да заодно пробегись до нужника, там за ним, в ирге, склянки навалены. Возьми одну, да поставь на чурбак. Сейчас мы этой бабке по ушам-то насвистим!
Ян быстрым шагом вышел со двора и, пробежав вдоль забора, влетел в соседскую калитку. Всё в нём взбудоражилось от внезапного предложения Егора, и хотелось поскорее поглядеть, как же стреляет ружьё, о чём он неоднократно слышал, но вживую ни разу не видел. Пробегая вдоль перекошенного сарая, он увидел небольшое строение, похожее на водружённый на попа гроб — накренившееся на бок, выкрашенное грязно-зелёной краской, которая от времени облупилась, обнажив сухие доски. Рядом торчало тоненькое деревце с сухими ветвями. Ян заглянул куда указывал старик, и обнаружил целую груду пустых бутылок. Схватив первую попавшуюся, он быстрым шагом направился к Егору, который всё это время ждал подле забора.
Пока шёл, мысли вихрем проносились в его голове. Желание поглядеть, как стреляют, было сильно, но одновременно с тем он всё размышлял, что же должен испытать от этого — может, страх, может, некое возбуждение, а может, ему совсем придётся не по душе, и он раздумает сам стрелять, и лесником быть тоже, ибо у лесников ружья. Решив, что подумает обо всём после, он отыскал покрытый мхом чурбак, на котором, судя по всему, уже давно никто не рубил дров, поставил бутылку и подошёл к старику.
— Ну и пойдёт, — кивнул дед Егор и прикрыл один глаз, будто вымеряя расстояние. — Немного налево, потом правее, поправка, коли ветродуй помешает, ну и... бес бы с ним!
Старик приставил ружьё к плечу, и Ян увидел, как потёртый приклад лёг в выемку под ключицей, а цевьё стиснул левой рукой. Ствол уткнулся в сторону бутылки, молчаливо ожидавшей своей участи на прогнившем чурбаке. Дед что-то бормотал, водил ружьём то влево, то вправо, будто никак не мог прицелиться.
Наконец он замер. Палец правой руки лёг на спусковой крючок — слишком уж осторожно, будто Егор и сам не был до конца уверен, что выбрал верное положение. Во дворе наступила тишина, всё вокруг будто в одну секунду погибло, ровно в ожидании чего-то фатального.
Тишину разорвал выстрел.
Ян думал, что будет знатный грохот — как он и видел в фильмах, — но звук вышел глухим, утробным, будто кто-то ударил по пустой кастрюле скалкой. В тот же миг ствол дёрнулся вверх; ружьё сорвалось от отдачи, и Яну показалось, что дед его чуть было не выронил. Из дула вырвалось облако серого дыма и разнесло вокруг запах горелого пороха. Куст смородины трепыхнулся, в стороны полетели ошмётки листьев и древесная труха. Бутылка осталась стоять на своём месте, тускло поблёскивая стеклом в свете, тянувшемся из окна кухни.
— Да будь ты неладна! — проворчал старик, опуская ствол к земле. — Собака плешивая! Целился, целился, а бабкин куст подстрелил! Она же теперь последние волосья повыдирает за кусток этот! Пол-лета с ним ковырялась... Да что ты от меня хочешь-то... Старый я, не вижу ужо ни черта!
Сплюнув на землю, дед Егор нажал на запирательный рычаг, и ствол переломился вниз. Ян почувствовал, как из патронника пахнуло едким запахом сгоревшего пороха. Гильза сидела плотно, и старику пришлось подцепить её ногтем, чтобы вытащить. Когда та оказалась в пальцах, он дунул на неё, потом крякнул — видимо, обожгла кожу, — и, не удержав, выронил. Гильза упала в траву и скрылась из виду.
— Да и пошла бы она к такой-то матери, — пробубнил он и поглядел на Яна. — Ну что, молодой, хорошо бахнуло? Ну не попал, и чёрт бы с ним. Не на корову играем же. Теперь ты давай, во, держи пальник. Токма дулом в меня не тычь, а то чего доброго прибьёшь, придётся к калмовнику волочь! А у меня кости тяжеленные!
Ян дрожащей рукой взял ружьё за цевьё и понял, что оно тяжелее, чем казалось со стороны. Ствол потянул вниз, и Ян едва удержал. Пришлось вцепиться в него обеими руками; прижал к себе, будто это было вовсе и не оружие, а разъярённый хорёк, который того и гляди норовил выпутаться из хватки.
Дед, углядев это, усмехнулся, но ничего не сказал. Наклонился к патронташу и выудил оттуда ещё патрон, а после протянул Яну.
— Вона, держи. Токма не потеряй, а то всё на пересчёт.
Ян, придерживая ружьё одной рукой, всё ещё дрожа, принял патрон и повертел, не зная, с какой стороны подступиться.
— Ну, чего застыл? — поторопил дед Егор, доставая из пачки папиросу. — Рычаг вон, у скобы. Вниз тяни.
Ян сунул патрон в карман куртки, не зная, куда его ещё деть, дабы не мешал. Потом нащупал рычаг и неуверенно потянул. Ствол переломился, но как-то чересчур уж резко — так, что Ян чуть было не уронил ружьё. Проклиная собственную нерешительность, выудил из кармана патрон и поспешил вставить — но тот не лез, застрял на половине, и пришлось подталкивать его большим пальцем, пока закраина наконец не упёрлась в торец. Потом попытался захлопнуть ствол, но тот не щёлкнул, норовя сложиться пополам, — пришлось надавить со всей силы, и только тогда рычажок вернулся на место. Руки у Яна буквально тряслись — то ли от тяжести, то ли от волнения, то ли от того, что боялся сделать что-то не так и тем самым насмешить деда.
Взвести курок оказалось тяжелее всего. Ян попробовал большим пальцем, но тот не поддался. Он нажал сильнее, преодолевая сопротивление пружины, и только с третьего раза услышал звонкий щелчок. Вздохнув так, будто он только что пробежал километра три без единой передышки, Ян уставился на деда Егора, будто ожидая дальнейших распоряжений.
— Ну, и чего встал? — бросил тот, затягиваясь папироской. — Целься давай, вона, бутылёк ожидает. И трястись не надо, а то бабка нам за этот куст потом век помнить будет.
Ян упёр приклад в плечо. Цевьё скользило в ладони, что была уже влажной от напряжения. Он приклонил голову, на манер того, как это делал старик, прищурился, пытаясь поймать бутылку, но оружие металось в трясущихся руках, да и никак не выходило понять, что же следует увидеть, когда будет тот момент, когда стоило замереть.
Наконец, поймав некое положение, которое Ян принял как подходящее для выстрела, он задержал дыхание. Палец аккуратно лёг на крючок. Потянул на себя, и в тот же миг раздался выстрел. Ружьё дёрнулось в руках сильнее, чем он ожидал, — отдача больно пришлась по плечу, — и Ян, испугавшись, что сделал всё не так, чуть было не выронил ружьё. Ствол задрался вверх; из дула вырвалось облако дыма, и в ушах зазвенело так, будто кто-то ударил по жестяной пластине. Запах горелого пороха ударил в нос.
Даже не глядя, куда он попал, Ян зажмурился и опустил ствол, чувствуя, как бешено колотится сердце. Руки дрожали, а вместе с ними дрожало и ружьё, которое теперь казалось весом добрую тонну. Наконец он открыл глаза и поглядел на бутылку — та продолжала невозмутимо стоять, будто насмехаясь над незадачливым стрелком, который грозился разнести её в пух и прах, а сам угодил в прогнивший чурбак, на котором теперь виднелось чёрное пятно от дроби.
— Во как, — дед Егор бросил папиросу в траву и приложил руку ко лбу, будто пытаясь разглядеть масштабы трагедии. — Чурбаку досталось. А эта стоит, будто надгробие. Ну и чёрт бы с ней. Для первого раза и то ладно. Спасибо, что не в меня.
Он подошёл, забрал ружьё, ловко переломил ствол и вытряхнул гильзу в траву. Та ещё дымилась, и от неё шёл лёгкий запах горелого.
И пока они стояли, дверь в доме распахнулась так, что чуть было не сорвалась с петель. Из проёма выскочила Анна Сергеевна и стала спускаться по ступенькам, ровно медведица, что заметила чужаков подле своей берлоги. В руках у неё была скалка, сжатая на манер некой дубины. Хромая и покачиваясь, старуха направилась в их сторону.
Дед Егор поглядел на супругу и, натянув на лицо едкую ухмылку, заявил:
— Ну всё, Антон, вона, вошь бежит на своих коротульках.
Анна Сергеевна подскочила — вся запыхавшаяся, держащаяся за спину, — и глядела на деда так, словно ещё секунда, и готова была растерзать его прямо на том месте.
— Ты куда палил, а, тулуп? — закричала она и принялась оглядывать двор. Через некоторое время, так ничего и не углядев, снова уставилась на старика.
— Почто орёшь, старуха, — ответил Егор, вешая ружьё на плечо. — А куда палили — не твоего ума дело. Лучше скажи, как каша твоя? Не подгорела? Горелую я жрать не стану!
— А ты у меня на вечор без каши! — не унималась старуха. — Вона, на помойку сходишь да там и пожрёшь! Кому сказано было, чтобы генератор волок? Нет, он с ружом стоит в обнимку! А ну, всё, пошёл! Ружо своё убирай с глаз долой и генератор волоки! И обогреватель погляди, там тоже стоит, где у нас коробки с Сенькиными вещами! Да пошевеливайся, покуда я тебя в плешивую твою голову скалкой не огрела!
Махнув на неё рукой, дед побрёл в сторону дома, при этом насвистывая какую-то незатейливую мелодию. Анна смотрела ему вслед и в один миг даже погрозила скалкой. После повернулась к Яну.
— Ух, чертина дряхлая, — сквозь зубы процедила она. — Мамаша же предупреждала: не мужик, а так — дурь одна! Антон! Опять в плетень небось палил? А впрочем, ладно! Сама потом гляну! Генератор он тебе приволочёт, там телега есть, пусть спину дерёт, коли мозгов ни на грош! Ты бы шёл, а то он, покамест пукалку свою приберёт, потом ему надо пойла хлебнуть, а то как же, протрезвеет ещё, не приведи Господь! Притащит, никуда не денется!
Махнув рукой, она развернулась и направилась к дому, всё ещё бормоча под нос проклятия. Ян безмолвно согласился с ней и, засунув руки в карманы, побрёл к калитке. Давешние переживания, впрочем, в отличие от дрожащих рук, никуда не делись — эта деревенская забава пришлась ему по душе, даже несмотря на то, что никуда он так и не попал. Он думал, что всё-таки может однажды стать егерем — надо только деда Егора почаще просить. А то что патронов мало, это поправимо: как устроится, найдёт работу, наладит проводку, он ему ещё докупит. Где, впрочем, продают патроны, Ян не имел ни малейшего представления, но догадывался, что сам Егор знал и, коли что, подскажет.
Когда совсем стемнело, пришёл дед, волоча за собой громыхавшую на всю округу ржавую тележку, на которой громоздилось нечто угловатое, укутанное в брезент. Сначала он выгрузил ношу подле крыльца — в чём Ян ему, конечно, помог, — а после достал из тележки ещё металлическую канистру на десять литров и старый масляный обогреватель: плоский, облезлый, с почерневшей решёткой, который, как дед заявил, «смердел на всю округу, покуда пыхтел». Ян подошёл к генератору, дабы оглядеть его как следует.
Агрегат был на вид старым, неимоверно тяжёлым, весь в потёках масла и ржавчины, — кажется, подобные перестали делать ещё лет тридцать назад, и с тех пор они кочевали по гаражам, сараям и деревням, переживая хозяев и продолжая работать на каком-то упрямстве, неподвластном времени. Как понял Ян, это и был масляный генератор — не бензиновый, а тот, что работал на отработке, заправлялся соляркой или всем, что горит, — и в этом было его главное достоинство: он, как прожорливое чудище, проглатывал то, что никому больше не подошло бы.
Корпус был железным, с рёбрами охлаждения по бокам, весь в пятнах, на которые со временем налипла грязь; с коррозией у основания, которая грозилась совершенно уничтожить это чудо инженерной мысли. Сверху торчала короткая труба с заслонкой; сбоку — круглое отверстие с крышкой, куда заливали топливо.
С горем пополам Ян с дедом Егором втащили генератор на крыльцо и бросили наверху — так громко, что, казалось, гнилые доски под ним провалятся. Когда ноша была водружена на законное место, дед крякнул, разогнул спину и полез во внутренний карман бушлата. Достал бутылку — впрочем, на этот раз то была не водка, а обычная пластиковая бутылка на пол-литра, наполненная тёмной жидкостью до самого горлышка. Ян догадался, что это и была та самая отработка, о которой говорила Анна Сергеевна, — машинное масло, уже отслужившее своё и никому не нужное.
— Тут его и оставим, — заявил старик, откручивая на генераторе небольшую крышку. — Бабка наказала в кухню волочь, но она же, бабка моя то есть, дура набитая! В стряпушку генератор! Да на кой он там нужон — это раз, а два — то, что от него там задохнешься быстрее! Он же чернит, падаль, и ничего ты с этим не сделаешь. Так что пуща здесь стоит, авось не намокнет, под крышей-то.
Он принялся наливать отработку в горловину — она стекала медленно, пачкая края и расплёскиваясь по корпусу. Когда бутылка опустела, дед потряс её, выбивая последние капли, и отставил в сторону.
С соляркой вышло быстрее. Он открыл канистру, понюхал, будто проверяя, та ли это жидкость, — и плеснул в горловину, бормоча под нос что-то своё, стариковское. Потом закрутил крышку так, что та скрипнула, и сунул руку под корпус, где болталась верёвка. Канистру он при этом так и не поставил — держал в другой руке, то ли забыв про неё, то ли опасаясь, что утащат.
— Ну, с богом! — крикнул дед и дёрнул за верёвку так, что Ян подумал: сдуру сейчас её оторвёт. Раздался глухой звук, будто внутри генератора что-то провернулось, но всё впустую — ничего не произошло. Егор выругался, дёрнул ещё раз, притом ударив по генератору ногой. И как ни странно, тот затарахтел, весь затрясся, внутри что-то громко застучало, и Яну в тот миг показалось, что он сейчас подпрыгнет и улетит, ровно вертолёт, из этого прогнившего дома. Но тот никуда не делся; из выхлопной трубы повалил чёрный дым, и воздух наполнился густым, едким запахом горелого масла и солярки.
— Вона, как новый, — заявил дед, потрясая в воздухе канистрой. — Работает, чертина, хотя стоял тама, я ужо подумал грешным делом, что всё — приплыли. Вон он здесь пусть и стоит, неча к спальнику его таскать. Вишь, дымища какая. Удлинитель протянешь, теплушку подключишь — и всё, спи за здоровье. Токма учти, что мыши сбегутся — они любят, когда потеплее, будут полночи под полом шуршать. А это... Ты потом верёвку обратно в паз заправь, а то потеряется.
Ян стоял и не мог поверить привалившему счастью: наконец-то сегодня этот гнилой, разящий сыростью и холодом дом обратится в нечто понятное уму. Катерине больше не придётся кутаться в одеяло по самый нос, а ему не нужно будет жечь оплывшие огарки — теперь дух былого вернулся к ним, и от этого на душе, даже без электричества, уже становилось теплее.
— Эта вошь, вона, сбила, я тебе сказать забыл, — проговорил старик, поставив канистру. — Тебе коли пострелять припрёт — ты постучись да заходь. Можешь даже не стучаться. У нас всё равно воровать неча — ни замков, ни палок. Ружо у меня в шкафу, там, в глубине. Найдёшь, не слепой, думается. Бочонки там же. Только ты мне скажи, коли соберёшься, — чтобы я знал, кто взял, и не искал потом. А то придёшь, возьмёшь, а я потом не вспомню и буду искать, кто стащил.
Ян кивнул и протянул руку. Дед поглядел на протянутую ладонь, будто размышляя, зачем она ему нужна, и потряс её, будто скрепляя тем самым некую неозвученную клятву. После присвистнул и пошёл со двора.
Погода стремительно портилась. Поднялся ветер, налетая на облезлые кроны деревьев, будто норовил содрать с них последнее пожухшее убранство; по двору метались пожелтевшие листья, то взмывая ввысь, то опускаясь, кружась в каком-то неостановимом, бессмысленном танце. Небо потемнело, стал накрапывать мелкий дождь, а где-то вдалеке, за тёмной стеной леса, глухо рокотало. Казалось, небеса сдерживали в себе некую печаль, что копилась не первый день, и теперь грозились разорваться, чтобы вылить на «Здравницу» всю боль, обиды и невысказанные упрёки.
Старый генератор тарахтел, сотрясаясь корпусом, выплёвывая чёрный дым и наполняя воздух густым запахом горелого масла. Ян с одной стороны размышлял о том, что ночью всё будет иначе: у них с Катериной наконец появится свет и тепло, и не придётся кутаться в одеяла, не придётся дрожать и пытаться сообразить, не случилось ли в их почти сгнившем доме ещё чего-нибудь. С другой — то были изменения, которых за последнее время и без того свалилось на голову в избытке; нужно было снова думать, прикидывать, что-то делать, — и хотя те заботы были приятными, они всё же оставались заботами. Эта расшатанная стабильность — пусть и отвратительная сама по себе, но всё же стабильность — теперь рушилась, а вместе с ней подкатывал к горлу страх, и что дальше — было неясно.
Вдалеке снова загромыхало, и в тот же миг небо порвалось, и по земле стали лупить тяжёлые капли. Но Ян так и остался стоять на крыльце, не зная, куда идти, да и был ли теперь в том смысл. Он смотрел на дождь, на почерневшее небо, и чувствовал, как внутри него самого что-то мечется, не находя покоя, — то ли от предчувствия, то ли от усталости. Казалось, если он сейчас уйдёт, если закроет дверь, — то всё изменится, и обратной дороги уже не будет.
Наконец он пришёл в себя и побрёл в дом — отыскать удлинитель и наконец вернуть этому жилищу то, что оно давно потеряло. Хотя бы что-то, что сделало бы его похожим на человеческое, где жизнь ещё не умерла окончательно; там появится свет, тепло, и возможность спрятаться от разгулявшейся стихии, и, может быть, и вера в то, что всё должно быть хорошо, — просто он пока не знал, как именно это произойдёт. И, может, это незнание и было сейчас самым честным, что он мог себе позволить.