Легенда древней горы

Во что готов поверить человек в самую страшную, отчаянную минуту? Возможно ли принять утрату и до конца поверить в неё? Сколько можно верить в чудо и ждать возвращения своего близкого? Ждать десятки лет. Может, дольше. Века? Тысячелетия? Во что тогда готов поверить человек? И сколько способна выдержать его вера?

Туманной дымкой плыли белые судна облаков. Им предстоял мерный, спокойный путь над землёй. Шли они чинно, медленно, словно стая гордых лебедей. Смотрели сверху вниз на бескрайний мир и думали свои небесные мысли.
Затерялось среди них небольшое Облачко. Оно плыло ниже всех, любуясь красотами полей и лугов. И тут впереди показались пики горных вершин. Величественные, они возвышались ввысь, будто руки самой земли, протянутые к небу.
Но белые облака не коснулись вершин своими телами — спокойно проплыли над ними, даже не заметив. Лишь Маленькое Облачко разглядело среди острых пиков одну большую гору. Грузной пирамидой возвышалась она чуть в стороне от остальных, спускаясь к самому морю. Широкие склоны, точно одежды, покрывали кудри деревьев, по уступам бегали рогатые козлы, а в вышине кружили птицы. На этой горе была жизнь.
Гора с отчаянной надеждой смотрела вдаль, на гладь голубого моря. Тут она заметила проплывающие над ней облака.
— Вы не видели его? Пожалуйста, — гудела она, окликая их, — скажите, вы не видели, где он?
Но облака плыли, не замечая её.
Она чуть задевала их своими вершинами, будто пытаясь задержать. Осторожно, неуверенно гора взывала к ним, и в её огромных озерах-глазах плескалась надежда. Но облака ускользали: одни — сочувственно, другие — резко и раздражённо, но все — молча. Никто ей не отвечал.
Облачко немного помедлило. Оно с удивлением посмотрело на гору, а затем — на проплывавших мимо братьев и сестёр. Ему стало жаль её.
— Кого? — выдохнуло оно. — Кого мы должны были видеть?
— Не обращай внимания, — прошипело Облачку одно длинное мягкое облако. — Она уж давным-давно выжила из ума. Каждый раз, когда мы тут проплываем, она нас об этом спрашивает.
— Она всё-таки самая старая гора тут, — подхватила одна небольшая тучка, — уже и не помнит, кого потеряла.
Она рассмеялась, и все тихо поплыли дальше. Но Облачко осталось на месте. Оно смотрело на Гору, которая что-то беззвучно шептала вслед уходящей веренице. Пилигрим неба почему-то не мог просто взять и растаять в вышине. Мягко и тихо оно опустилось на склон, присев на пышную крону старого Каштана.
Оказавшись так близко к земле, Облачко восхищённо вздохнуло. Склоны пестрели самыми разными цветами: жёлтыми, синими, розовыми. Они светились разноцветными огоньками, словно крошечные родинки на огромном каменном теле. Вокруг них кружились бабочки и жуки. В листве пели птицы, а по тропам бегали горные кошки. Столько суеты, к которой совсем не привыкло небесный житель.
Но вдруг оно заметило обрыв. Резкий, отвесный, будто кем-то срубленный. Внизу, у самого подножия, билось и рыдало море, словно пыясь сдвинуть старую Гору. На этой отвесной стене, на небольшом выступе, виднелось старое гнездо. Почти неразличимое, растрёпанное ветром, оно вросло в скалу.
Но удивительным в этом маленьком выступе было не только гнездо, а то, что его окружали большие ярко-красные маки. Яркими фонарями они светили далеко в водную гладь.
А Гора тем временем смотрела вдаль, вслед уходящему солнцу. Тянувшейся к нему тенью своего пика она ласково окликнула его:
— Светик! Где же он? Не видел ли ты, где он?
Но солнце лишь мягко осветило её напоследок и молча село за горизонт.
В ещё светлом небе начали сгущаться сумерки, а от моря по склонам пополз тихий туман. А Гора задумчиво смотрела большими глазами вслед солнцу и что-то бурчала.
— Кого же она ждёт? — тихо пробормотало Облачко самому себе.
— Соколёнка своего, — вдруг отозвался Старый Каштан.
От неожиданности Облачко чуть колыхнулось.
— Какого Соколёнка?
Каштан задумчиво качнулся, с сожалением глядя в глаза старой Горы.
— Уже никто и не знает. Она ждет его слишком давно. До моего рождения, до того, как всё живое покрыло эти склоны, она уже ждала своего Соколёнка.
Облачко ещё глубже опустилось в крону Каштана.
— Почему она ждёт его? Его же, наверное, уже нет?
Каштан вытянулся и вздохнул. Тяжёлую историю хранил он.
— Давным-давно все горы здесь были выше и острее. Было их много, и поднимались они из моря, как острые шипы. Не жили на них ни птицы, ни животные, не росло ни одного дерева. Не было дружбы у скал ни с землёй, ни с небом. Но однажды из великой бури прилетел маленький Сокол. Потрепали его яростные ветра, посекли острые ливни. Измученный, уставший, он опустился на нашу Гору.
И Гора приняла его, будто этот Соколёнок заставил её пробудиться от векового сна. Упал он как раз на маленький выступ, окропив скалу красной кровью. Не знаю как, но этот малыш стал всем для огромной Горы. Прорастила она в себе первое дерево, чтобы свил он себе крепкое гнездо, покрылась травами, чтобы был мягким его дом. И расцвела цветами, чтобы из тысячи гор нашёл он её, и сквозь тысячи бурь увидел. Стала она растить Соколёнка. И он летал всё к ней. Улетал в морскую даль, но всегда возвращался. То, говорят, были счастливые времена.
Старый Каштан замолчал, тихонечко скрипнув.
— И что же потом? — шелохнулось Облачко.
— А потом случилась буря. Вдали, в море. Говорят, не пускала Гора Соколёнка в неё, отговаривала. Но соколы всегда сражаются с бурями. И не смогла Гора удержать его. Улетел Сокол в неё. И не вернулся больше.
И вот она всё ждёт его с тех пор. Каждый день зовёт его. А уж этих дней набрались тысячи лет. Стала она расти вверх, чтобы видеть всё море и все бури, чтобы заметить своего Соколёнка. Расцветила его гнездо красными маками, будто собрала всю его кровь.
— Но почему? — затрепетало Облачко. — Почему вы не скажете ей, что нет больше её Соколёнка, да и буря та давно прошла?
Каштан долго молчал.
— Ты не понимаешь, — тихо прошелестел он, — в её вере вся её сила и вся наша жизнь. Все горы, что были в море рядом с ней, развалились, их победила вода. А она стоит до сих пор, потому что ждёт. Она расцветает цветами и рождает нас для Соколёнка. Она не падает для Соколёнка. Она ждёт его всю жизнь. Не чудовищно ли разрушать эту надежду?
Облачко задумалось. Ему было так жаль эту старую большую Гору. Оно вновь посмотрело в её огромные глаза, в которых плескалась надежда. Сколько же веков она ещё сможет ждать?
Облачко само не заметило, как задремало. И снился ему смелый Соколёнок, вылетающий из бури, снилась Гора, которая вспыхивает красными маками. Видело ли оно прошлое или мечту старой Горы? Но вдруг оно проснулось от гула и дрожи.
Старая Гора плакала, сотрясаясь своим большим каменным телом, из глаз её лились бурные водопады.
— Ничего-ничего, — тихо закачался Каштан, — она успокоится. Только взойдёт солнце — она успокоится. На солнце всегда рождается надежда.
— Мой милый! Соколёнок мой! Где же ты? — гудела старая Гора. — Как я устала.
И всё замерло. Казалось, ночь с её мерцающими звёздами скорбно опустила голову, и светлая луна — виновница этого плача — открыла правду, которую затмевает дневное солнце. Всем было страшно. И не столько от того, что старая Гора развалится, сколько от горькой боли, будто разрывающей её недры. Что может быть страшнее тоски матери, потерявшей своего Соколёнка?
Мягкий ветер гладил Гору, пытаясь её успокоить, а звери баюкающими голосами отвлекали её от плача. Всем было больно.
Но наступит утро. Взойдёт солнце, и Гора, очнувшись от ночного ужаса, вновь спросит:
— Светик! Не видел, где он?
Она вновь посмотрит в морскую даль, выискивая маленький силуэт. Пройдёт одна буря, другая... А старая Гора всё будет ждать окончания той самой бури, которая забрала её Соколёнка.
«Только эта буря не закончится никогда», — подумало Облачко.
Оно взлетело, оставив Старый Каштан и большую Гору. Ему отчаянно хотелось забыть их, не знать никогда. Но перед глазами упрямо, вновь и вновь вставала горная вершина, словно рука земли, протянутая к небу. Словно рука, взывающая к буре. Виделись огромные глаза, в которых застыла вся боль надежды. Наперекор мощи моря она стоит, наперекор безжизненности камня она цветёт, наперекор правде луны она верит. И всему что есть вокруг нее она даёт жизнь и счастье. Только почему же эта жизнь забрала счастье у неё самой?
— Зачем? — вдруг громыхнуло Облачко громовым раскатом. — Зачем бури так жестоки?!
И оно расплакалось проливным дождем.
А старая Гора в это время смотрела на него и в неверном свете пробивающихся сквозь капли лучей видела силуэт своего Соколёнка.


Загадать бы счастье, что одно на свете,
Да поверить в чудо, чудо на века.
Жизнь — как ночь степная в самом разном цвете,
Сотни раз прекрасна, сотни — далека.

Что ж любовь немая с сердцем сотворила?
Вывела из ночи, солнцем разожгла?
Ты зачем так горько душу пробудила?
Счастье подарила — счастье забрала?

Не вернётся больше всё, чем ты дышала,
Не прильнёт крылами, не махнёт пером.
Отзовись! Ты слышишь?! - крикнешь ты сквозь дали
Отзовись, любимый, в шуме волн морском!

Знать бы мне, родимый, как жестоки бури —
Знала б — не пустила, знала б — сберегла...
И, как в знак молитвы, тянешь ввысь ты руки:
Вырастить успела, спрятать не смогла.

Всё пройдёт, но память будет всё живее,
Вековые скалы заставляя жить.
Нет ни веры больше, ни любви сильнее
Той, что может сердце матери хранить.