Восемнадцать пальцев

На Бали солнце приходит, как счёт за электричество. Ты его не заказывал, а платить надо. Это не моя фраза. Это слова одного австралийца, который здесь снимал виллу и жаловался на влажность. Я их запомнил. У меня хорошая память на глупости. Уехал. Забыл зонт.

Я живу здесь давно. Лет, наверное, десять. Не считал. Считать нечего. Приехал на два месяца, потом кончились деньги, потом кончились другие деньги, потом я перестал понимать, зачем мне куда-то ехать. Так и остался. Работаю. Перевожу. Вожу людей. Иногда пью. Ладно, не иногда.

Здесь много таких, как я. Мы все друг друга знаем и все друг друга не любим. Это, пожалуй, единственное, что нас объединяет.

Жил тут старик. Детей у него было четверо. И куча братьев, внуков и племянников. Все хотели есть. Одновременно.

Старшего сына звали Ваян. У балийцев ведь как: первый ребёнок — Ваян, второй — Маде, третий — Ньоман, четвёртый — Кетут. Как в очереди. Я сначала думал — красивое имя, наверное, значит «рассвет». Полез в словарь. Оказалось — «старший».

Потом уже выяснилось, что есть и личное имя. Его дают через сто пять дней после рождения, тихо. Иногда — просто набор звуков. Хотя теперь дают и со смыслом. Личное имя есть у всех в паспорте.

Кстати, балийцы этим не мучаются. Они вообще не мучаются. Это я мучаюсь. У меня свободное время и высшее образование. У них — рис и дети. Каждому своё.

Я звал его Ваня. Так проще. Он не возражал.

Старик выращивал рис. Как и вся семья. Под палящим солнцем. Согнув спину. Я бы так точно не смог.

Потом приехали люди в белых рубашках. Я их видел. Я, честно говоря, с ними и приехал. В машине. Сидел рядом с водителем и держал бумаги.

Старику предложили пять миллионов долларов за землю.

Я перевёл. Точнее, перевёл «пять миллионов». Про «долларов» старик и так понял. По рубашкам.

Он отказался. Не знаю почему. Может, деньги ему были не нужны. Может, просто не понял, сколько это. Пять миллионов — это сколько? Он и до тысячи не всегда досчитывал.

Он сидел на ступеньке, держался за поясницу и говорил не про землю, а про то, что куры в этом году несутся плохо, что дождь придёт поздно, что колено опять ноет к перемене погоды. Потом всё-таки сказал: «Земля — это наша жизнь». Сказал красиво. Может, заранее придумал.

Я стоял рядом. Мне было неловко. Мне всегда неловко, когда при мне отказываются от денег. Я бы не отказался. Я бы, честно говоря, взял и не поморщился.

Старик умер. Тихо, во сне. Как и жил. Я на похоронах не был — не люблю похороны. Впрочем, меня никто и не приглашал. Я предпочитаю поминки. Там хотя бы наливают.

Землю продали. Почти всю. Оставили дом и клочок земли, где бегали куры. Куры бегали везде, никого не спрашивая. Куры вообще ни у кого не спрашивают разрешения. Я им завидую.

Я приезжал туда три раза. Первый — когда уговаривали отца. Второй — на сделку. Третий — когда всё уже стояло.

Сперва был обряд. Небольшой. Никто из белых рубашек не смотрел. Они сидели в машине с кондиционером.

Мать поставила в семейном храме подношение. Рис, цветы, немного денег. Спросила у предков разрешения. Постояла. Помолчала. Я болтался в стороне. Очень хотелось курить, а сигареты закончились.

Ваня тоже постоял. Мать сказала ему что-то тихо. Он кивнул. Потом сказал: «Так надо». Я не понял, кому он это. Может, матери. Может, предкам. Может, себе.

Потом мы пошли к нотариусу.

Оформление затянулось до вечера.

Восемнадцать подписей. Точнее, отпечатков. Восемнадцать пальцев. Все мужские. Женщины в этом не участвовали. Так было всегда. Так и осталось.

Дети с чернильными пальцами бегали по двору и оставляли чернильные пятна на стенах. Помакать пальцы в чернила — кто же запретит. Их никто и не останавливал.

Поэтому чернила быстро закончились. Послали за новыми. Потом выяснилось, что один дядя умер в прошлом году, а его доля всё ещё числится. Бумаги переделывали.

Под конец нотариус перестал различать отпечатки. Ему было всё равно. Ему хотелось домой. Ему говорили: ещё. Он кивал. Ещё один палец.

Для пущего порядка процедуру засняли на видео. Я, попав в кадр, хотел скорчить рожу, но решил не усугублять.

Наконец всё закончилось. И вскоре на счёт семьи упали пять миллионов. Говорят, в деревне зашептались: «Ваян-миллионер».

Наверное, в этом шёпоте было всё — зависть, недоверие и надежда. Надежда, что богатство возможно. Что оно рядом. Что оно может случиться с каждым. Может. Конечно. Я тоже так думал. Когда мне было двадцать.

А семья сразу обзавелась двумя новыми скутерами. Младший брат обиделся. Пришлось взять третий. Потом обиделась сестра. Но ей сказали — потом.

Мать притащила золотые серьги и глиняный паюк для риса. Встаёт по-прежнему в пять утра и идёт на кухню готовить.

Дом перестроили. Поставили кондиционер. Включают, правда, редко. Больше для гостей. В третий приезд я заходил. Посидел. Пахло теми же специями. Сушился лук. Мать чистила его сама. Потому что никому не доверяла. И правильно.

Ваня продолжал копать. Руки в мозолях. Радовался. Миллионер радовался мозолям. Странно? Впрочем, я знавал одного гаишника, который по выходным сам чинил забор. Говорил: «Это единственное, что я умею».

А тут за забором стояли новенькие виллы. Бассейны. Туристы. Плещутся. Пьют коктейли. Ваня смотрел в щель. Часами. Мне рассказывали.

Потом он надел лучшую одёжку и пошёл к инвестору. К тому самому. Сказал: «Хочу работать. Охранником».

Инвестор удивился. Спросил: «У тебя же есть деньги. Пять миллионов. Зачем?»

Ваня не понял вопроса. Он вообще не понимал, как можно не работать.

Его взяли. Зарплата смешная. Но он был очень благодарен. Радовался, как ребёнок.

Теперь каждое утро Ваня выходит за калитку и через двадцать шагов оказывается на работе. Открывает ворота туристам. Подметает дорожки у бассейна. Нет, соврал, дорожки подметает Кетут.