Пьяница, суббота, отрезвленье

                1 
               
Обыкновенные десятые годы, провинция, город К-к.

Алёна и Женя встречались всё лето, но в конце августа Жемчугов переехал в областной центр получать высшее образование, а Алёна осталась в родном К-ке. Она училась в многопрофильном колледже и не понимала, зачем ей это надо. Так иногда бывает в жизни.

Пошли первые сентябрьские заморозки.

Жемчугов писал Алёне, ставил её любимые скобочки с сердечками, приезжал каждую неделю.

Бабье лето длилось недолго. Октябрь принёс частые перепады погоды.

Алёна жаловалась Жене на осень, на скучное небо, говорила, мол, зашторивает у себя окна, чтобы меньше разочаровываться в жизни, а он рассказывал ей про высшее образование и про то, как мало отдыха в студенческой жизни.

Между тем делалось сыро, кончалось время для гербариев, а ветер пах зимой.

Женя всё реже приезжал к Алёне, бросил ею увлекаться, а она отмалчивалась и убеждала себя, что ей плевать. Она прогуливала колледж, плакала по ночам и, если случался ливень, плакала громче, чем обычно, не боясь, что услышат домашние. Наутро у неё болела грудь. Алёна объясняла это отсутствием любви, а когда боль проходила, сознавала, что всё на свете проходит — и боль, и любовь тоже...
               
В ноябре, когда вымерли яркие осенние краски, Алёна выложила в сеть летнее фото, где при полной луне сидела на лавочке у кустов и загадочно смотрела в сторону. Подписала: «Драгоценный жемчуг тот,который был потерян...»

В ответ от Жени — ноль реакции.

Однако через неделю, в пятницу, он неожиданно написал, что приехал в К-к и что они встречаются в девять вечера там, где всегда.

Несмотря на радость, Алёна всё равно обиделась — ни одного сердечка или скобочки... Она суетливо зашевелила пальцами над экраном, желая ответить, но одёрнула себя и прикинула, сколько времени надо игнорировать Жемчугова, чтобы отплатить ему за причинённую боль.

Лучше вообще не отвечать. Да, это правильно. Пусть этот эгоист, который хвалится своим высшим образованием, идёт на встречу без понятия о том, придёт ли она. Пускай понервничает. А если что-то не устраивает, счастливого пути! А если позвонит, ни в коем случае не брать трубку! Раньше надо было думать!

Алёна стала собираться ровно в девять вечера, чтобы опоздать и дать понять Жемчугову, что у неё серьёзная обида.

Под кофту она надела его футболку, выпрошенную летом в знак любви, но боялась, что запах Жени, который она втайне называла «любовный кислород», исчезнет. Ну и ладно! Тогда она отберёт у него другую вещь, чей запах будет ещё сильнее. Он ей должен! За страдания...

Скоро Алёна вышла на улицу.

Было темно, ветрено, пахло раздавленными дождевыми червяками. Алёна напоминала себе, что нужно идти медленнее, но всё равно торопилась и без конца проверяла, не звонил ли он. За ней по небу следовала половина луны больного, желтушного цвета.

Алёна прошла перекрёсток и вышла к чугунному мосту, где они всегда встречались. Это место было самым романтичным в К-ке, ведь там медовым цветом горели фонари. Как обычно, она поднималась туда не спеша, крадучись, чтобы растянуть предвкушение от встречи. Посередине моста она встретила Жемчугова, облокотившегося на перила.

Алёна остановилась неподалёку от него, возле фонаря. Оба молчали.

— Ну привет, колледж, — начал Жемчугов.

Алёна вытащила из сумочки телефон и уставилась в экран.

— Иди поближе, — продолжал он. — Что ты какая, а? Я и так припёрся на твой любимый мост, потому что кто-то считает, что встречаться тут — это охренеть романтика.

Алёна делала вид, будто сосредоточенно набирает сообщение, хотя сама тыкала в случайные буквы, и получалась белиберда.
 
— Кому пишешь? — спросил Жемчугов.

Ей захотелось украдкой полюбоваться им, ведь они так долго не виделись, и Алёна стала расхаживать возле Жемчугова и фыркать. Тот не изменился: привычно поправлял свою чёлку, сползавшую от ветра, ухмылялся, немного покачивался и без конца проверял, не испачкана ли куртка.

— Сначала не обращает внимания, что-то строчит, — сказал он, — а теперь шастает. И всё молча. Ты щавеля, что ль, объелась? Мина кислая.

Алёна громко фыркнула.

— С кем же переписывалась, с любовником? Тогда не мешаю.

— Не твоё дело! С кем надо! Сам ты любовник!..

— Что ж тогда молчишь? Разлюбила меня? Говори честно.

— Пфф! Да пошёл ты!

Вдруг Жемчугов развернулся к перилам, посмотрел вниз, должно быть, на рельсы, проходящие под мостом, и объявил:

— Раз так, то кидаюсь с моста! Прощай, фыркалка!

— Пфф, дешёвые спектакли... — буркнула Алёна.

— Ты же любишь драму, вот тебе она.

— Это цирк.

— Думаешь, я шутки шучу? — громко спросил Жемчугов, следом привстал, сел на поручень и вцепился в него руками. — Ну, как?

Алёна покрутила пальцем у виска.

Он начал перекидывать ноги через поручень, после чего аккуратно заболтал ими над краем. Люди, проходившие по мосту, ускоряли шаг.

— Слезь оттуда, придурок, — сказала Алёна, — я сейчас уйду...

— Иди! — крикнул Жемчугов. — А я шмяк вниз, на блестящие рельсы, и они перестанут блестеть... Твой «жемчуг» пополам переедет поезд, может быть, даже четвертует. У моего гроба много не плачь, это лишнее.

— Не паясничай!

Алёна не заметила, как подошла к перилам и вцепилась в поручень, ощутив, насколько сильно ветер шатает конструкцию. Жемчугов запел: «Чу-чух, чу-чух!» Похоже, он был весь в адреналине и не замечал ветра, но ничего: если вдруг этот придурочный нечаянно упадёт, Алёна спасёт его, и он будет извиняться перед ней, сколько она захочет. Тем более весит он мало — кожа да кости.

— Вижу пол-луны! — закричал Жемчугов. — Завыть мне, что ли... У-у-у! Алёна, драгоценная ты моя, как же я потерян... Взгляни на меня напоследок, а то моя шея устала к тебе поворачиваться... А, не хочешь. О, горе!

Следом он повторял: «Падаю, падаю!», но всё ещё держался за поручень.

;Алёна раскусила обман, но на всякий случай крепко схватила его за куртку и изо всех сил потащила к себе. Женя очутился на тротуаре. В это время просигналила какая-то машина, проезжавшая по мосту, — то ли им, то ли просто так.

— Видишь, — сказал Женя, отряхиваясь, — аплодисменты, так сказать.

— Мне надоело кривлянье...

— Кривлянье? А если я...

— Мне холодно, — перебила Алёна.

— Тогда пошли отсюда.

Они молча спустились с чугунного моста.

Женя нёсся по улицам, харкался и поправлял чёлку, а Алёна просила идти потише. Она уговорила его взяться за руки. Вдалеке послышался гул поезда, и Жемчугов шепнул Алёне на ухо: «Чу-чух, чу-чух!» и плюнул на землю.

                2

Замёрзшие, они зашли в магазин. Рядом с продуктовым отделом стояла цветочная лавка, которая уже закрывалась.

— Ну выбирай, — сказал Жемчугов, — букет цветов или напьёмся? А то денег мало.
 
— Напьёмся.

— Ты ж умница!

Они купили бутылку вина совиньон, постояли у цветов и вышли. Женя назвал вино «шампиньон». Он шёл нараспашку, без шапки, Алёна заставляла его застегнуться, но тот не слушался, и ей это нравилось. Она достала из сумочки штопор.

— Не спрашивай, откуда у меня штопор, — улыбаясь, сказала она.

— И спрашивать нечего: пьянь есть пьянь.

Откупорив бутылку, они отхлёбывали по очереди и смеялись, если кто-то причмокивал, в обнимку волоклись по тёмным улицам, а когда мимо проходили люди, Жемчугов на время замолкал.

Забрели под окна многоэтажки. Женя прижал Алёну к кирпичной стене. Целовались, пили и снова целовались. Алёна обнимала его за шею и чувствовала, как дёргается Женин кадык. Потом прильнули друг к другу щеками. Женя сказал, что она громко дышит и что от неё пахнет пудрой, Алёна же ловила воздух из его рта — драгоценный любовный кислород.

Позже сели на лавочку под фонарём. Алёна спросила, почему Женины руки трясутся. Разглядывая их, она заметила впившуюся краску от поручня с моста, попыталась соскоблить её ногтями, но не получилось. Заговорили о любви, и Алёна спросила, любит ли он её.

— А как же, — ответил Жемчугов, встав с лавочки и проверяя, не испачканы ли джинсы. — Знаешь, как я страдал, пока ждал тебя на мосту, а ты не шла? Ой как.

— Мог бы позвонить, поинтересоваться, где я...

— Я думал о своих бывших одноклассниках, которые сегодня позвали меня пить пиво и кататься по району. А у них даже прав нет! Да уж... Но я отказался, и всё ради тебя.

— Великий подвиг.

— А ты не ценишь. Одноклассники... Кстати, учатся в твоём колледже. Такие пьяные, дикие, без прав, зато на какой-то рухляди... Я думаю, они разобьются, ну, или сопьются. И поделом! Сами остались в этом К-ке, где я даже дышать брезгую, не то что жить. А ты брезгуешь?

Чтобы перевести тему, Алёна попросила Женю сфоткать её на лавочке.

— Ты уже нахрюкалась «шампиньоном»! — заявил он.

— Немножечко... Хочу больше теней на фотке.

— Ну ты колледж... — пробормотал Женя. — Тени ей! Какой в них смысл?

— Тени — это загадочность...

— В нашем К-ке нет загадочного, всё ущербное какое-то.

Ближе к полуночи они решили пойти туда, куда захаживали летом, — в избу прадеда Алёны, пустовавшую после его смерти. Каждый предупредил родителей, что сегодня заночует у знакомых.

Дорога вела мимо мечети, подсвеченной зелёным светом, который напоминал цветущее лето, такое далёкое... В частном секторе было пусто и отовсюду лаяли собаки. Женя оглядывался и говорил, что их загрызут бешеные шавки или собьют пьяные одноклассники, ведь те любят без фар гонять по такой глухомани. И это похуже всяких собак.

Изба делилась на две половины, одна из которых принадлежала прадеду Алёны, а вторая — другим хозяевам. Алёна отперла калитку, и они с фонариком зашли во двор, а потом через сени внутрь. Там воняло подполом и заплесневелой махоркой.
 
— Да уж, датское королевство, — сказал Женя, слоняясь по кухне. — Скорее, датский сарай. Можно я обратно обуюсь?

— Тихо ты, — возразила Алёна, — или забыл про старуху в той половине, которая вечно подслушивает у стенки?

— Боюсь-боюсь.

Пока Женя пил вино, Алёна растопила печку. Затем они в обнимку подались в зал, но запутались в кисейной шторе, загораживающей проход. Стукнулись носами, поцеловались. Женя залез Алёне под кофту, гладил её спину и пытался расстегнуть лифчик, отчего она вздрагивала.

Прежде чем лечь на кровать, Алёна отошла в сторону.

— Ты куда? — спросил он в темноте.

— Включу телевизор, чтоб старуха нас не услышала.

— Старуха... — прорычал Женя.

Затем Алёна кинулась к кровати, села Жене на живот и стала тереться об него. Он стащил с неё кофту, взялся за футболку, но она не дала снять.

— Помнишь свою футболку, м? — прошептала она.

— Какую, эту? — переспросил Женя, трогая её грудь. — Очень хорошая, мягкая. Но почему она пахнет каким-то мылом?

— Она пропиталась слезами... Ауч!

— Что такое?!

— Костяшки твои впились!

Женя бережно уложил Алёну рядом с собой, и они укрылись одеялом. Футболка с лифчиком полетели на пол, следом и остальное.

— Давай с бабусей тройничок замутим, — предложил Жемчугов, высунувшись из-под одеяла и вынимая изо рта Алёнины волосы. — Сколько ей лет, а?

— Хватит тебе...

— ЭЙ, БАБУСЯ, НЕ ХОТИТЕ ЛИ...

Алёна зажала ему рот и прошипела:

— Ты придурочный... Тсс!

И они снова укрылись одеялом.

Ночью по крыше долбил дождь — казалось, трескается шифер. Под утро затихло. Было по-прежнему темно, ведь ноябрьские дни шли на убыль. Из мечети раздался призыв к молитве.

— Гм... — пробормотал сонный Жемчугов. — Опять татарские мотивы.

— Да...

Он попросил Алёну выключить телевизор, но она отказалась, и они вяло спорили о том, кто должен встать. Наконец Жемчугов отвернулся к настенному ковру.

— Эй, куда ты? — спросила Алёна. — Ладно, выключу.

Когда она легла обратно, Женя сопел у стенки. Алёна щипнула его за руку.

— Ай вообще-то! — вскрикнул Жемчугов. — Что ещё такое?!

— Не кричи, а то старуха... Поцелуй меня.

— Да твоя старость подохла давным-давно!

— Нет, я слышала её ночью... Поцелуй меня.

— Я в туалет, — сказал он, перелезая через Алёну, и голышом побрёл из зала. — К тому же губы болят.

Алёна вслед за ним приподнялась с кровати, но, как только он вышел, рухнула назад и протянула дрожащую руку к вещам, валявшимся на полу. Ей стало жалко саму себя, глаза пощипывало.

Летом всё было иначе. С чуткостью, взаимностью, без переездов и высшего образования. Куда всё делось? У Жемчугова не болели губы, он не ходил ногами по драгоценной ей футболке, от него не веяло эгоизмом... Сейчас явно не так, как раньше... Что происходит с их любовью? Одно лишь равнодушие...

Она повернулась к стенке и принялась бить ладонью о ковёр, с нажимом царапать его, не обращая внимания на жёсткие ворсинки, больно цеплявшиеся за ногти.

Когда Женя вернулся, Алёна прижалась к стенке и упёрлась лбом в ковёр. Из кухни прилетели мошки.

— Я допил вино, — сказал он, — лучше б сразу выкинул. Кислятина, брр! На кухне услышал какое-то шуршанье. Видать, твоя старуха ожила. А может быть, крысы скребутся.

Алёна молчала. Жемчугов подлез к ней.

— Ты чего, нюхаешь ковёр? — спросил он. — Обиделась, что ли? Фу такой быть. Ну ладно, давай поцелуемся.

Пока он лез целоваться, кусал её за плечо и водил пальцами по её ягодице, Алёна вздыхала и грустно чмокала.

— Вот уж действительно, твой «драгоценный жемчуг» потерян. Как это поэтично, господи.

Алёна пнула его.

— Ай!.. Быстрее целуй свою «жемчужину», — прошептал Женя, — а то уже суббота, завтра уеду. Или ты зря выкладывала фотку при луне? Ещё и многоточие забабахала.
 
— Ты не жемчужина, ты тварь.

— Да!

— А если серьёзно, ты не жемчужина, а жемчуг. Ты ведь Жемчугов, а не Жемчужный.
 
— Это верно, — согласился он, отгоняя рукой мошек. — Жемчужный я только по пьяни.

Жемчугов извинялся и тянулся целоваться, но Алёна заявила, что простит его, только если они потанцуют на кровати. Желательно вальс.

Укутанные в одеяло, они кое-как поднялись на постель и неуклюже завертелись по кругу. Женя жаловался, что под ними проломится каркас, а Алёна предложила меньше рассуждать. Она положила его руки себе на талию, но те сползали к ягодицам или лезли к груди, и Жемчугов бормотал: «Хо-хо-хо». Их ноги вязли в простыне и проваливались в матрас.

В конце концов Алёна не выдержала, обхватила Женину шею и поцеловала его. Одеяло соскользнуло на постель, оставив их голыми. Вокруг летали мошки.

— Я люблю тебя, — прошептала Алёна, когда они снова улеглись.

— Интересное заявление.

— Сейчас по морде получишь!.. А ты меня?

— Конечно.

— Пообещай приехать на следующих выходных. Я устала без тебя, мне погано, даже колледж прогуливаю, а скоро сессия.

— Если отчислят, значит, судьба такая, — заметил Жемчугов монотонным голосом.
 
— Я тебе дам судьбу! Обещай приехать!

— Приеду, колледж, приеду... Я что-то засыпаю...

— Спи, пожалуйста.

Они перестали говорить и обнялись. В избе похолодало, летали мошки. Алёна не могла уснуть: ёрзала и думала о старухе за стенкой. Утро не рассветало.

                3

Прошла неделя, месяц, год, так далее, и наступили странные двадцатые годы.

Каждый ноябрь Алёна не спеша прохаживается по К-ку в память об их любви с Жемчуговым, хоть и забыла, какого числа они виделись в последний раз, когда им было по 17—18 лет.

Она стоит на чугунном мосту, держится за поручень и ждёт, пока облупившаяся краска испачкает её ладони. Внизу поблёскивают рельсы. Алёна тихо повторяет: «Чу-чух, чу-чух».

Затем она спускается и провожает взглядом фонари, горящие на мосту. Они кажутся ей пыльными и какими-то прогорклыми.

Дойдя до магазина, где Жемчугов покупал вино «шампиньон», Алёна лезет в сумочку и сжимает в руке штопор, которым его открывали. Её тянет взять новую бутылку, но неприлично как-то пить на улице. Тем более одной...

О Жемчугове бродят разные слухи.

По одним, он получил высшее образование и переехал в Москву, по другим — живёт в К-ке, удалил соцсети и замкнулся в себе, по третьим — пропал без вести где-то в Украине...

Чему верить, Алёна не знает.

Все эти годы она выкладывает в сеть фотографии с цитатами и надеется, вдруг кто-то откликнется:

«В своих одиноких днях,помни обо мне,мое горе...»

«Милая моя,запомни,нельзя жить только воспоминаниями, н е л ь з я».

«Не ныряйте-если вас некому спасать...»

В конце концов цитаты на русском языке ей надоели. Теперь Алёна пишет на каком-то иностранном, но всегда с переводом: «NISPO NANO MIMA TA MIMO NANO PSIN (омывайте не только лицо,но и ваши грехи)». И всё в таком духе.

После прогулки Алёна возвращается домой, к мужу. Они познакомились в колледже, сыграли свадьбу по его окончании. Так вышло, что её муж — автослесарь и бывший одноклассник Жемчугова.

Они живут в избе Алёниного прадеда. Делают ремонт, думают о детях.

По ночам Алёна плохо спит, трёт место между грудями и скребёт ковёр. Ей чудится, что старуха до сих пор подслушивает в другой половине, хотя та давно умерла. Иногда Алёна тайно вытаскивает футболку Жемчугова, лежащую под матрасом. Футболка ничем не пахнет.

Под утро лают собаки, из мечети слышится призыв к молитве. А когда рассветает, по городу стелется сырой туман, густая пелена заволакивает окна, кажется, будто ноябрьское утро ленится просыпаться, будто оно отказывается видеть само себя.