Патрики

Она вошла как из сказок Пушки(на). Опушенные рыжими кудряшками глаза синели по-детски наивно и рассеянно. Но она уловила мой вопрос – и мгновенно нашлась с ответом.

В полупустом автобусе она расположилась не как все, по ходу, а на одном из не любимых всеми сидений, развернутых задом наперед. Поэтому мы легко перехватывали взгляды друг друга. И тут же претворялись, будто что-то там такое невиданное нам являют на бульваре за окнами автобуса.

Из нас двоих я один знал, что на всю эту игру у нас лишь три или четыре остановки: дальше мне сходить. «А что если соскочить на Патриках? – подумалось. – Вечер субботы, она, может, туда и едет, а если нет, то, может быть...»

Задолго до Никитских я демонстративно воздвигся над своим местом и с мачистской наступательностью двинулся к выходу. Она даже не шелохнулась. А «может быть» я до того применил лишь пару раз, и оба раза неудачно.

Но случилось чудо! Едва автобус начал притормаживать, я с особой пристальностью уставился на незнакомку, а, когда наши взгляды встретились, призывно кивнул на разъехавшиеся двери. Она сделала несколько случайных движений, растерянно улыбнулась – и вдруг легко поднялась и уже с победительной уверенностью оперлась о мою руку, сходя на грешный асфальт.

Настала пора первых реплик: как кого зовут, кто куда идет... Но все раскручивалось слишком быстро, хотя и постоянно мешало что-то. А между тем мы уже свернули на Малую Бронную и, не сговариваясь, послушно шагали в сторону Патриков.

Это мне вдруг вспомнилось, как я бежал домой по здешним переулкам в день смерти Брежнева. Чтобы обмануть голод, я купил бутылку ледяного кефира и на ходу ней прикладывался. Обычный аспирантский лайфхак.

Лишь одно было необычным в тот слякотный вечер. Номенклатурные многоэтажки, стоявшие вечно затемненными, как будто шла секретная война, вдруг засияли сразу всеми своими окнами над коммунальным нашим Шанхаем! Бонзы поголовно слетелись в столицу, дабы, не дай Бог, не пропустить смену «хозяина». Смену «эпох», как окажется...

От старой Москвы на Патриках остались только названия переулков. Где была копеечная булочная с тараканами, оттуда теперь вглубь дома уходила барная стойка с шеренгами бутылок и блудливыми бородками барменов... А где простодушная Аннушка разлила масло, там теперь из-за столиков на тротуарах зорко высматривали добычу «чайки» и «тарелочницы»...

Время от времени незнакомка вопросительно взглядывала в мою сторону. Ей, наверное, как и мне, слегка странноватой казалась наша прогулка безо всяких объяснений. И без видимой цели.

Перед нами образовался пруд. Он был похож на плитку изумрудно-зеленого стекла, плюхнувшуюся в Козье болото из глубин Вселенной. По сырым аллеям фланировала шаблонная буржуазия.

Но вот вам великанский подросток-переросток в белых штанах, одна лишь штанина коих легко вместила бы и мою спутницу, и меня, вместе взятых. Или вот вас истерично обпискивает собачонок размером с божью коровку, звеня серебряным бубенчиком на шейке. Или вот вам заступил аллею синий от татуировок «качок» в майке-алкоголичке.

Ну, еще мне вспомнилась история про двух Борисов. Точнее – про то, как мы с Сонькой сдавали пустые бутылки, для чего заняли у нашего коммунального соседа, вольнодумного океанолога Бориса, спецтележку на колесах повышенной проходимости. Загруженная мешками с бутылками, она жизнеутверждающе рассекала слякоть курсом на Палашевку.

Как вдруг из какой-то конторы в Малом Козихинском выступил еще один Борис, тоже наш знакомый, но партиец и патриот, и стал со здоровым номенклатурным гоготом впихиваться в новенькую «Ладу», сопровождаемый гаремом подчиненных. А Сонька и я все боялись, что он, такой вот начальственный и приличный, вдруг возьмет, да и посмотрит в нашу сторону. И тогда ему прямо при подчиненных придется сноситься с такими неприличными нами, так как половина бутылок на тележке все же была распита с его участием. А он не посмотрел. И давно живет во Франции...

Незнакомка и я вышли на перекресток Бронной и Ермолаевского. Тут уж казалось немыслимым обойтись без диалога, и она, кажется, даже приготовилась его открыть. Но грех было разрушать гармонию.

Я прижал палец к губам, она понимающе колыхнула кудряшками, и мы разошлись. Она побрела к Маяковке – со всеми ее театрами, метро и монументалистикой, а я ко Вспольному – пройтись еще разок под окнами нашей старой коммуналки и вернуться с Божьей помощью на маршрут.

                Сентябрь 2026 года, Москва