Сон. Опять
Это были технические пространства. Я не знаю, как назвать их точнее. Коридоры, которых нет ни на одном плане, ни на одной схеме — я это чувствовал, не помню уже откуда. Переходы между этажами там, где этажей не существует. Лестницы, которые кончались не выходом, а стеной с трубой, и приходилось возвращаться. Кабельные галереи с рядами одинаковых серых шкафов, на которых не было ни надписей, ни индикаторов — просто металлические лица, повёрнутые к стене. Котельные с остывающими котлами, с потолками в переплетении труб, из которых что-то капало с интервалом, слишком ровным, чтобы быть случайностью.
Пахло машинным маслом, старой краской и чем-то железным. Свет. Я запомнил свет: он был всегда неправильный. Лампы дневного цвета, но приглушённые, будто сквозь мутное стекло. Они мигали вразнобой. От этого казалось, что свет дышит — вдох, выдох, вдох, — и я ловил себя на том, что подстраиваю под него шаги.
Я крался. Не помню, чтобы я это осознавал как задачу — я просто знал, как положено: низко, вдоль стен, в тени между шкафами, не наступать на битое стекло, не задевать вентили. Мои руки сами знали, куда положиться, где замереть. И старался не выдать себя — но они знали. Это было самое жуткое. Не тревога «вдруг найдут», а уверенность: они уже знают. Слышат. Ищут нарочно. Я шёл по галерее на одном уровне, а этажом ниже замирали шаги. Я замирал — и они замирали. Я шёл — и они шли. Как будто весь этот мир был одним огромным ухом, приставленным ко мне.
Однажды я услышал их разговор. Двое шли по коридору за стеной — я стоял в проёме технической двери, втиснувшись между коробом и трубой, и слушал.
— Здесь был, — сказал один. Голос ровный, скучающий, как у человека, который зачитывает накладную.
— Откуда знаешь?
— Пыль. Тут пыль не поднимается сама.
— Значит, сейчас найдём.
— Значит, найдём.
И они пошли дальше. Не торопились. Вот что меня добило больше всего: они не торопились. Охотники обычно торопятся, сомневаются. Эти — не сомневались. Они шли по своим коридорам, как ходят по своему дому, и у них было времени больше, чем у меня. Я прижался спиной к холодному коробу и дышал ртом, чтобы тише. Мимо прошёл ещё один — я видел тень его ног под дверью, тень остановилась, постояла. Пять ударов сердца. Потом ушла.
Я думал только об одном: дозвониться. Это была мысль-фиксация, она держалась во мне, как крюк. В кармане лежал телефон — старый, кнопочный, с экраном, который светился тусклым мёртвым синим. Я знал — не догадывался, а знал, — что этим номером я уже звонил. Когда-то. Не помню когда, не помню где, но помню голос в трубке — не слова, а именно голос, тёплый, большой, как шум печи. И я снова и снова доставал телефон, набирал номер, который знал наизусть, и прижимал его к уху.
Гудки шли ровные, спокойные. Я звонил Богу
Люди нашли меня раньше, чем я нашёл выход.
Сначала один. Он вышел из-за угла — не выскочил, не напал, а именно вышел, как выходят навстречу знакомому, — и посмотрел на меня. Лицо я не запомнил. Не потому, что было темно — я старался не запоминать, во сне это работает.
— Нашли, — сказал он куда-то за мою спину, в рацию, в пустоту, не знаю.
Я повернулся и пошёл. Потом побежал. Он — за мной, и позади него раздались ещё шаги, много шагов, и я понял, что коридор, который я считал своим, — их коридор, и все эти уровни, все эти переходы, вся эта бесконечная техническая утроба — это их дом, а я — чужой, вошедший в тело.
Они догнали меня у развилки. Двое. Один схватил меня за плечо.
И вот тут случилось то, что я не перестану вспоминать.
Мои ноги и руки в снах всегда ватные. Вы знаете это — все знают: в снах не получается бежать, руки как чужие, кулак разваливается в воздухе, и любой удар — это удар ватой по воде. Я всю жизнь в снах был слабым. Но не в этот раз...
Я повернулся и разорвал его.
Не ударил. Не отбросил. Разорвал — как рвут мокрую картонную коробку, как рвут бумагу, размокшую в воде. Без усилия. С омерзительной лёгкостью. Его руки держали моё плечо, а потом не держали, потому что рук больше не было как целого — были части, которые ещё падали. Кровь вышла не так, как в кино, — она вышла как выходит на самом деле: густо, быстро, тёмная, всюду сразу, на мою куртку, на стену, на второй человек, который не успел даже поднять руки.
Второй я тоже разорвал. Он кричал — не от боли, а от ужаса, потому что увидел, что делаю, и понял, что это нечестно, что он пришёл за беглецом, а нашёл что-то другое. Крик его я слышал отчётливо, даже когда он уже не кричал.
Я стоял среди этого и слушал, как капает с труб.
Меня шатало. Не от отвращения — я ждал отвращения, но оно пришло позже, а сначала пришло другое: сила. Вот она. Вот я наконец могу. Все эти годы ватных рук и мокрых кулаков — и вот, стоило дожить до этого коридора, — и я могу всё. Это было отвратительно и упоительно одновременно, и я не выбирал между этими чувствами — они шли рядом, как два человека под одной об одной курткой.
За поворотом гудела толпа. Я побежал.
Далее бой не кончался. Он просто менял место.
Я бежал по кабельной галерее — они настигали; я сбрасывал с рамы шкаф тяжёлую дверь и бил ею; я разрывал тех, кто хватал, и тех, кто замахивался, и тех, кто просто бежал мне навстречу с криком. Я помню красную плёнку на стенах, помню, как хрустело под ногами, помню запах — да, там был запах, тёплый, медный, густой, он ложился на язык. Помню, как один полз по полу, оставляя за собой широкую тёмную полосу, и как я перешагнул через него, не остановившись, потому что остановиться значило умереть.
И вот что странно: у меня даже дыхание не сбивалось. Во сне была другая физика — я не уставал. Я был как нож, который скользит по всей длине рукояти, — неправильный, лишний в этом мире, и мир не знал, как меня остановить, потому что не рассчитывал на меня такого.
Но не всех. Это важно. Это важнее всего.
Некоторые просто стояли. В нишах, за трубами, у стен — люди, которые не нападали. Просто смотрели. Один — старик в выцветшей спецовке, с лицом из одних морщин — смотрел на меня сквозь пар, валивший из трубы, и не двигался. Другая — женщина с повязанной платком головой — стояла у двери и держала дверь открытой. Для меня. Она не сказала ни слова. Она держала дверь, и я пробежал мимо, и наши взгляды встретились на полсекунды, и в них не было ни ужаса, ни жалости — только что-то похожее на усталое «беги, дальше сам». Я не трогал их. Я не мог тронуть их. Не то чтобы я сдерживался — рука не поднималась, как не поднимается на своих.
А толпы всё шли. Сквозь вентрешётки, из-за углов, сверху по ступеням. Они не были злыми. Это было хуже: они были исполнительными. Им вменили, что я — ошибка, и они исправляли ошибку, не думая, потому что думать не входило в их работу. И я крушил их, и коридор за мной оставался красным, и где-то внутри я уже начал понимать, что вот эта лёгкость, с которой я их разрываю, — она не исчезнет, когда я проснусь. Она станет частью меня. Во сне я это знал отчётливо, как знают во сне самые простые вещи.
И всю дорогу — телефон.
Я доставал его на бегу, за укрытиями, в паузах, когда давил за собой дверь. Набирал. Прижимал.
Я звонил Богу. Объяснить это невозможно — но я не догадывался и не верил, а знал: этот номер — его. Я уже говорил с ним. Когда-то в детстве, или до детства, или между — там, где не бывает памяти, но бывает знание. Голос тогда был тёплый, большой, как гудение печи в доме, где все спят. И теперь мне очень, очень нужен был этот голос.
— Возьми трубку, — шептал я в междуэтажный проём, прижав телефон к щеке. — Возьми. Мне некуда больше. Ты же видишь, где я. Ты же видишь.
Это было самое страшное — не они. Они понятны: руки, кровь, бег. Страшна была трубка. Ровные гудки, спокойные, как метроном, как укол сердца, как та самая капель с потолка котельной. Бог не брал трубку.
Я помню мгновение, когда я сел на корточки за каким-то коробом и просто держал телефон у лица и слушал гудки. Вокруг было тихо — на минуту они потеряли меня. Я смотрел на экран, на синий свет, и думал: вот сейчас ответит. Просто вот сейчас. Стоит мне ещё раз набрать — и он возьмёт, потому что где-то ведь есть предел, после которого не бросают.
Не ответил.
И я понял — с той отвратительной сонной ясностью, — что дальше бежать надо не к выходу. Выхода не было. Дальше бежать надо было вверх. Куда-то, где кончается всё это техническое нутро. Я не знал, есть ли там конец. Я просто знал, что вверх.
Я это "вверх" случайно. Или он нашёл меня — во сне эти вещи не различаются.
Огромный лифт. Грузовой. Вся стена — рифлёный металл, двери с пола до потолка, кнопочная панель из одной-единственной кнопки, потёртой до блеска. Внутри пахло не машинным маслом, а чем-то холодным — как зимний воздух из-под двери. Я влетел туда, втянулся в угол, и в последнюю секунду, когда толпа уже вливалась в проём, я ударил по кнопке — и двери сомкнулись перед самыми их руками. Слышал, как они стучали по металлу. Потом перестали. Лифт поехал.
Табло не было цифр. Табло показывало что-то другое — символы, которые я не смог запомнить, как не запоминаются лица снов, — и лифт ехал не вверх, не вниз, а как будто внутрь. Сквозь. Я чувствовал, как меняется давление в ушах, как оно нарастает, нарастает, потом разжимается — и становится легко.
Я смотрел на свои руки. Они были в крови до локтей. Чужая. Ихняя. Она уже подсыхала, темнела, в трещинах. Я попробовал стереть её о штаны — не стёрлась. Во сне я понял, что она и не сотрётся. Не в этом лифте.
И лифт всё ехал, и было очень тихо, только гудел трос — или не трос, а что-то вместо троса, — и я чувствовал, что везут меня не наверх, а к месту встречи. Меня вели. Весь этот кошмар — коридоры, толпы, кровь, гудки — был дорогой, а лифт был последним куском дороги, и кто-то очень терпеливо проложил её до конца.
Двери открылись.
И открылись не в шахту. В мир.
Свет ударил первым. Не резкий — просто настоящий. Солнечный, живой, тёплый, какого не было во всём, что я оставил за спиной.
Горы. Склон, поросший травой по колено, уходил вниз и терялся в синей дымке, а дальше поднимались другие склоны, гребни, всё выше, в глазах от этого кружилась голова — не от высоты, от простора. Внизу блестела река, узкая, как выроненная монета, и блеск её шёл вдоль, туда, где между гор лежало ущелье. Небо было высокое, честное, с редкими перьями облаков, и облака двигались — медленно, но видимо, как движутся настоящие облака.
Ветер. Вот что я заметил раньше всего: ветер. Он трепал траву, и трава волнила, шуршала, как вода. Я сошёл с лифта и — не помню как — оказался в этой траве, по колено, и трава задевала ладони, и она была настоящая, сухая с кончиков, тёплая у корней. Воздух пах травой, камнем и высотой.
И посреди этого стояла она.
Девушка. Красивая — но не той красотой, которую запоминают глазами, а той, которую запоминают как тишину. Простое светлое платье, тёмные волосы, ветер их не трепал, а обнимал. Я узнал её сразу — не потому что видел раньше, а потому что во сне узнают без причины. Ангел. Крыльев не было. Не надо было. Воздух вокруг неё был ровный, как после грозы, — и я стоял в этой ровности и впервые за всю ночь — ночь ли? не помню, сколько там шёл, — перестал прислушиваться к шагам.
Она сказала первой.
— Ты долго ехал
— Куда я приехал?
— Сюда.
Я кинул взгляд на телефон в моей окровавленной руке.
— А почему он не отвечает? — вырвалось раньше всех вопросов, которые я готовил. — Почему не берёт трубку?
Она не удивилась. Она вообще не удивлялась ничему — я заметил это сразу, по тому, как она слушала: не наклоняясь, не всматриваясь, а просто стояла, как будто вся эта гора, всё небо и я внутри них были для неё одной комнатой.
— Ты ждал, что Он возьмёт и скажет. Голосом. Как человек.
— Да.
— А он не отвечает так, как ждёшь ты. Он вообще не отвечает так, как ждут. Ты слушал гудки — а он говорил с тобой всю дорогу. Тем, что за тобой гнались. Тем, что тебе дали силу. Тем, что были те, кто держал дверь.
— Это не ответ. Это подмена. Если я прошу хлеба, а мне подают камень и говорят «это и есть хлеб, просто ты не умеешь читать» — это не хлеб.
— Верно, — сказала она. — Камень не хлеб. Но ты просил не хлеба. Ты просил, чтобы тебя вытащили. И тебя вытащили.
Я замолчал. Я хотел возразить — и не нашёл на что. Где-то там, внизу, за спиной, остался лифт, коридоры, кровь. Меня вытащили. Технически.
— А сны? — сказал я. — Зачем Ему мои сны? Глупые, бредовые — коридоры, толпа, кровь. Я просыпаюсь — и мне от них плохо. Это что, замысел? Он специально посылает мне это?
— Он не посылает сны, как почтальон посылает письма. — Она села на камень, и я сел напротив — впервые заметил, что устал, хотя во сне не устают. — Сны — это ты. Это то, что в тебе переваривается, когда ты не держишь себя за горло. Он не подбрасывает кошмары. Он просто не мешает тебе увидеть себя.
— Это жестоко.
— Это честно. Жестоко было бы не показать.
— Знаешь, сколько людей просыпаются от таких снов и всю жизнь потом носят их в себе? — Я почувствовал, как злость поднимается по спине, старым знакомым жаром. — Это не честно, это издевательство. Дать человеку ходить ватными руками всю жизнь, не давать защититься ни в одном сне — а потом один раз, один-единственный раз выдать ему вот это — я поднял руки, они всё ещё были в крови, — и смотреть, что он с ними сделает?
Она не ответила сразу. Она смотрела на реку внизу — и я, злясь, тоже посмотрел, и тогда впервые увидел, что река не блестела — она светилась. Сама. Слабо, ровно, как угли под золой.
— Скажи мне, — сказала она наконец, — когда ты их рвал. В коридорах. Ты чувствовал, что побеждаешь?
— Да.
— А что чувствовал сильнее — что побеждаешь или что тебя наконец-то не сломали?
И вот тут я замолчал по-настоящему. Потому что ответ был второй. Всю дорогу, все коридоры, все толпы — я дрался не чтобы их уничтожить. Я дрался, чтобы один раз в жизни понять: я не вещь. Меня можно искать, находить, преследовать — но не сломать. Это не было победой над ними. Это был отказ от поражения.
— То-то и оно, — тихо сказала она.
— Что — то-то?
— Ты спрашиваешь, зачем Он посылает глупые сны. А они не глупые. Это единственные экзамены, которые ты не боишься сдавать.
— Почему это?
— Потому что в них ты уже споришь. В жизни ты молчишь и соглашаешься, а во сне — дерёшься до конца. Знаешь, чего это стоит? Дерись так наяву — за правду, за себя, за других — и сны станут другими. Проверено.
— Ты говоришь как человек, который сам никогда не боялся, — сказал я. — Легко стоять на горе и объяснять. Внизу — коридоры.
— Я не стою на горе, — сказала она. — Я стою у двери. Это разные вещи.
Она помолчала. Потом её взгляд опустился на мои руки — медленно, и я почувствовал этот взгляд раньше, чем увидел. Как свет на кожу.
— Ты мог иначе, — сказала она.
Внутри у меня что-то оборвалось. Не от неожиданности — от того, что я знал: эта фраза прозвучит. Я ждал её с самого лифта.
— Что значит — иначе? — Я встал. — На меня напали. Двое. Потом двадцать. Потом двести. Что мне было делать — предложить им чай? Извиниться, что я пыль поднял? Я жертва. Я. Жертва. Я не мог поступить иначе!
— Мог.
— Покажи как!
— Не покажу. Не потому что не могу — потому что покажу не я. И не сейчас. — Она тоже встала, спокойно, без вызова. — Я скажу только одно. Ты сказал: они напали первыми. Это правда. Ты сказал: у тебя не было выбора. Это неправда. Выбор был в первую секунду. И во вторую. И когда их было двое, и когда — двести. Ты выбирал не драться или не драться. Ты выбирал, каким драться. Рвать — или останавливать. Страшить — или жалеть. Ты выбрал рвать. И потом выбрал снова. И снова.
— А что они? Они ничего не выбирали? Мне рвать их — а им просто «исполнять»?
— Выбирали и они. И за их выбор отвечает их выбор. Но твой выбор — твой, и он не становится легче от того, что у них был свой.
— Они пришли меня убить!
— Возможно. А ты рвал их раньше, чем они успели. Я видела.
— Ты не можешь этого знать!
— Могу. Я была там. — Она улыбнулась — впервые за весь разговор, коротко, без веселья. — Тот старик в спецовке. Женщина, державшая дверь. Ты думал, они просто стояли. Они стояли потому, что им запрещали вмешиваться. Один из них потом подобрал того, первого, твоего. Он ещё дышал. Чуть-чуть.
У меня потемнело перед глазами. Не от слабости — от стыда, который идёт с задержкой, как гром.
— Ты говоришь со мной так, будто я монстр.
— Я говорю с тобой так, будто ты человек. Монстрам не говорят «ты мог иначе».
— Достаточно, — сказал я.
— Серафим, — сказала она, и я вздрогнул, потому что она назвала меня по имени, которого не называла, — я не против тебя. Я никогда не была против тебя. Слушай дальше или не слушай — но знай: злость, которая в тебе сейчас, она не от меня. Она от правды. Правда всегда сначала обжигает, как холодная вода.
— Я сказал — достаточно.
И я ушёл. Просто развернулся и пошёл вниз по склону, в траву, не оглядываясь. За спиной она не окликнула. И в этом была какая-то её правота, от которой становилось ещё обиднее: настоящая любовь не бежит за тобой с криками. Она стоит и ждёт, пока ты дойдёшь сам.
Я шёл долго. Тропа то спускалась к реке, то поднималась на гребень, и я рассуждал. Вслух. С самим собой. Так, как рассуждают во сне, — связно внутри и бессвязно снаружи.
Про агрессию. Вот, скажем, человек, который бьёт, потому что боится. Он злой? Он трус. А трусость — это агрессия, свёрнутая внутрь: он бьёт тех, кто слабее, чтобы не быть битым теми, кто сильнее. А тот, кто бьёт, потому что привык, — он вообще себя не слышит, он как вентиляция, которую включили и забыли. А третий — который «так проще» — тот самый опасный. У первого совесть хоть воет. У второго хоть руки дрожат. У третьего — порядок в душе. Тихая, ухоженная, ухоженная совесть, куда всё разложено по полочкам, и на каждой полочке — оправдание.
И я — я чем отличаюсь? Я тоже нашёл. «Я жертва». Удобное слово. Под ним можно всё: и рвать, и бежать, и не оглядываться. Жертва — это позиция, с которой не видно собственных рук. Пока ты жертва — у тебя нет выбора, а раз нет выбора — нет и вины. Красиво. Тепло. Сухо.
Только ангел стояла и говорила: выбор был.
И самое скверное — я знал, что она права. Не догадывался. Знал — тем самым сонным знанием, каким знал, что телефон соединяет с Богом. В ту секунду, когда я рвал первого, у меня был выбор. Кто-то внутри меня — маленький, знакомый, тот, который в жизни всегда молчит, — шепнул: «Оттолкни. Просто оттолкни и беги». И я его не услышал. Или услышал — и выбрал громкого. Выбрал того, кто кричал: «Теперь можно. Теперь они получат. Теперь ты — не слабак». И лёгкость, с которой это вышло, — она была не сила. Это была свобода без тормозов, а свобода без тормозов — это просто падение, которое кажется полётом.
Я сидел на камне у реки и смотрел, как вода идёт вниз. Река не злилась на камни. Она просто шла — и огибала, и стирала, и шла дальше. Может, в этом и есть вся разница между силой и агрессией: вода сильнее камня — и она не рвёт его на кусочки. Она просто не останавливается.
А может, я всё придумываю, чтобы оправдаться. Тоже вариант. Хитрость — мастер делать вид, что она философия.
Я сидел и слушал реку, и было уже не понять, где заканчивается сон и начинается что-то ещё. И тогда я услышал за спиной шаги. Лёгкие. Терпеливые.
Она подошла и села рядом. Молча. Просто села на тот же камень, не спросив, — и это было правильно.
Мы сидели, наверное, долго. Или минуту — во сне это одно и то же. Сначала я смотрел на реку. Потом — на её руки, сложенные на коленях, спокойные, чистые. Потом понял, что смотрю на них, потому что сравниваю со своими. И что сравниваю не зря. И что она это знает. И что она сидит рядом всё равно.
— Я обиделся, — сказал я наконец.
— Знаю.
— Ты не обиделась?
— Нет.
— Почему?
— Потому что обида у тебя — это голос, который говорит правду громче слов. Ты обижаешься, когда тебе говорят то, во что сердце уже верит, а гордость не пускает. Я не буду обижаться на правду в тебе.
— А если я скажу, что злюсь?
— Скажи.
— Я злюсь. Не на тебя даже. На то, что... — Я долго подбирал. — Что это всегда так. Всегда выбор, всегда цена, всегда кровь на руках, даже когда ты прав. Почему нельзя один раз — просто быть правым и всё?
— Можно, — сказала она. — Один раз можно. Но потом наступает следующий день. Правота — не состояние, Серафим. Это дорога. Каждый день заново.
— И никогда не дойти?
— Дойти — можно. Не туда, куда думаешь. Туда, где перестанешь спрашивать «дошёл ли я». Это и есть приход.
Мы замолчали. Ветер прошёл по траве — длинной волной, от гребня к реке, как будто кто-то большой провёл ладонью по всему склону. Солнце уже шло к хребту, и тени гор ложились на долину одна за другой, как страницы.
— А звонок? — спросил я тихо. — Он дойдёт?
— Он уже дошёл, — сказала она. — Просто не туда, куда ты звонишь. А туда, где ты сейчас сидишь. Смотри.
И я посмотрел — на горы, на реку, на свет, — и понял, что всё это время, весь сон, все коридоры, я не был один. Меня искали — и нашли. Напали — и не сломали. Не отвечали — и привели.
И я проснулся.
Не сразу — сначала была тишина, тёплая, как трава на закате, — а потом потолок, окно, раннее утро. И телефон на подушке, рядом с рукой. Экран тёмный, ни одного звонка.
Я взял его и несколько секунд держал в ладони — как держат что-то живое. Потом положил на место и полежал, глядя в потолок, и впервые за долгое время хотел, чтобы сон вернулся. Не потому что там было хорошо. А потому что там — впервые за долгое время — я доспорил до конца.
Свидетельство о публикации №226100501554
Символика сновидений присутствует в полном объёме, что мне хорошо знакомо.
Очень впечатлило! Благодарю!
Мой сон "Западня" от 3 октября сего года вообще внезапно исчез с сайта, уже будучи опубликованным, проанонсированным и обросщим читателями. Сейчас разбираюсь с редакцией на предмет восстановления.
С уважением, Сильвестра
Поле Гения 05.10.2026 20:20 Заявить о нарушении