Нуцико Эмхвари

Джемал Топуридзе

НУЦИКО ЭМХВАРИ

Нуцико Эмхвари исполнилось восемнадцать лет; в зеленых глазах ее вспыхивали детские искорки, а руки, фигура поражали своей женственностью. Черные волосы, собранные на затылке, приоткрывали шею. И походка ее была легка, так легка, словно Нуцико не ступала, а чуть взлетала.

Она окончила школу. В университете увлеклась поэзией, до поздней ночи зачитывалась стихами и видела сны. Порой в этих снах не было ничего особенного, но когда она просыпалась, ей бывало почему-то очень радостно.
Нуцико любила театр, любила сам запах сцены, билеты она старалась покупать поближе к сцене. Во время спектакля Нуцико не сводила глаз с актеров. А в антрактах разглядывала нарядных женщин в дорогих украшениях, которые обмахивались белыми веерами и подолгу беседовали друг с другом.

Воспитывала Нуцико бабушка. Девочка была очень похожа на маму. Мама была молода, красива и полна жизни, Нуцико было пятнадцать лет, когда мама внезапно умерла — от сердца. Умерла неожиданно для всех, не мучилась. Отца Нуцико не помнила. Бабушка растила осиротевшую девочку в огромном доме, где стоял рояль красного дерева и старинная мебель с потертыми зелеными бархатными креслами. А на окнах висели толстые, тяжелые шторы.

Иногда к Нуцико приходили товарищи. Первокурсники старались держаться как взрослые и чинно беседовали. Потом они просили Нуцико что-нибудь сыграть, и она своими тонкими пальцами исполняла какой-нибудь забытый вальс.
Когда Нуцико оставалась дома одна, она осторожно приоткрывала дверь маминой комнаты, подходила к шкафу, начинала перебирать платья — они еще хранили легкий аромат духов и тела мамы. Нуцико надевала какое-нибудь платье и оборачивалась к зеркалу. И глядела на фотографию женщины с лебединой шеей, которая смеялась со стены. А Нуцико тихо плакала, потому что без мамы было очень тоскливо.

Сначала студенты громко восхищались красотой своей подруги. Потом перестали, потому что один из них полюбил Нуцико.
Нуцико тоже нравился Гурам, во всяком случае, она выделяла его среди других. Гурам был высокого роста, у него было детское лицо и черные, печальные глаза. Как-то, готовясь к экзаменам, после вечерних занятий в университете Гурам проводил Нуцико до дому. Всю дорогу он что-то рассказывал, смущался оттого, что волнуется, говорит путано, и вдруг, остановившись у большого парадного, он поцеловал ее в щеку, около губ.
И теперь в своих снах Нуцико не расставалась с Гурамом и даже целовалась с ним. А через некоторое время она целовалась с ним уже наяву, стыдясь и краснея от смущения и удовольствия.

Она бывала у Гурама дома. Стены единственной комнаты были выбелены, в углу стояла железная кровать. Рядом — маленький столик, на котором часто оставались пустые винные бутылки и полная окурков пепельница. Книги лежали на полу. Испорченные стенные часы вечно показывали одиннадцать. Две стенки были сплошь увешаны рисунками Гурама, а среди них выделялся натюрморт с цветами, который один французский художник подарил деду Гурама, когда тот в молодости побывал во Франции.
Нуцико очень любила этот натюрморт; она часто подходила к стене, осторожно дотрагивалась до картины и поспешно отдергивала руку, как ребенок, нарушивший запрет.
— Почему я так люблю эту картину?—спрашивала она себя. А просто она смотрела на эти цветы, когда в первый раз поцеловала Гурама.

Ночью она не спала, утром пришла к Гураму, неслышно подошла к кровати и поцеловала его в висок. Гурам открыл глаза, и в них отразилась Нуцико. На ней было красное платье с большим белым воротом; глаза сияли. Нуцико присесла на кровать. «Хочу кофе!» — сказала она и тут же прибавила: «Я сама сварю», — вскочила и побежала к плите. Гурам взглядом проводил ее стройные ноги. Она вернулась и долго целовала его. Руки поспешно расстегивали пуговицы на красном платье.
«Кофе убежит», — тихо сказала Нуцико, хотела сказать еще что-то — и уже не смогла. Рукой она ощущала холод железной кровати. Ей было стыдно. Потом она нашла глазами свой любимый рисунок. Потеряла. Снова нашла, он несколько раз качнулся на стене, отдалился, уменьшился, пропал. В комнате слышно было громкое дыхание и шипение перекипающего кофе.

Самым прекрасным в жизни Нуцико Эмхвари был один январский вечер. Падал снег. В светлом пятне уличного фонаря было видно, какими большими хлопьями он падает. И было так покойно, как бывает только, когда идет снег. Нуцико наигрывала что-то на рояле, она почувствовала на себе чей-то взгляд и завертелась на круглом табурете. На Гураме была черная сорочка и коричневая куртка с облегающим воротником. И в эту минуту яснее ясного поняла Нуцико, что без него она не может. Она повисла у него на шее, поцеловала в щеку, и ей было приятно, что щека так холодна, словно принесла с собою мороз и зиму.
Они вдвоем сидели за круглым столом, Нуцико хотелось, чтобы это длилось долго-долго, она бы все глядела в черные глаза Гурама, и чтобы они с Гурамом были так же молоды.
А потом — «Выходи за меня замуж», — сказал Гурам, когда Нуцико вовсе этого не ждала. Она засмеялась, он тоже смутился. Не сейчас, летом, — решили они.

Тем летом на вокзале была страшная жара, пыль и крик. Толпились женщины, мужчины, дети, военные и штатские. Товарные вагоны были переполнены солдатами. Женщины целовали мужчин в шинелях и плакали. Звуки духового оркестра из репродуктора не могли покрыть шум. Нуцико с товарищами стояла у деревянного столба. Среди них было несколько солдат. Один стоял рядом с нею. Он был выше всех ростом, и глаза у него были черные и печальные. Нуцико держала его руку в своей и молчала. «По вагонам!» — кричал кто-то. «Ты ведь будешь ждать, — говорил он Нуцико, целуя ее глаза, — и береги себя, слышишь!». Он вскочил в вагон, потом растолкал ребят, снова очутился на перроне и поцеловал мокрые глаза. «Перебирайся ко мне... Да скажи же что-нибудь, — просил он. — А если со мной что случится, сохрани нашу картину». Кто-то втолкнул его в вагон. Среди тысячи других различала она машущую ей худую руку. Поезд двигался медленно. Нуцико тихо плакала.

В сентябре сорок второго Нуцико получила похоронку.
Прошло время. В глазах ее больше не было детских искорок, а в теле — легкости. Она по-прежнему смотрела на рисунок, но ей уже ничего не снилось...
Прошло еще много времени. Она познакомилась с инженером из России и вышла за него замуж. Год прожила в другом городе, с чужим, в сущности, человеком. Дольше не выдержала и вернулась в свою маленькую комнатку.
Странная она, — говорили о Нуцико Эмхвари, а кто-то заметил: — Это она все после того парня никак в себя прийти не может. Вроде и замуж вышла, хватит, кажется, — столько времени прошло. Ненормальная какая-то. А потом никто уж и не вспоминал ни имени, ни фамилии Нуцико Эмхвари; если заходила о ней речь, говорили: та красивая, странная женщина, что живет одна.

Ей исполнилось пятьдесят; она сидела в кресле в своей комнате. На стене часы, как прежде, показывали одиннадцать. Возле часов висел натюрморт с цветами. Нуцико дремала и в темноте говорила кому-то: скоро приду. Боль в сердце разбудила ее. Она попыталась привстать, это ей удалось. Боль внезапно ушла и унесла с собой все силы, так, что стало даже приятно. Нуцико взглянула на цветы, устало улыбнулась, тихо опустилась в кресло и поняла, что ей уже не встать.

Шел дождь. Небо было какое-то закопченное, на земле валялись мокрые желтые листья. Лицо и тело Нуцико Эмхвари покрывала серая ткань. Могильщики уже успели продеть под гроб веревки и словно готовились к старту, ожидая сигнала. Стояла тишина, какая бывает только на кладбище. Вдалеке в голос плакала какая-то женщина.
— А все же, как она его любила! Помнишь? — обратился высокий седой мужчина к худощавой даме с зонтиком.
— Не говори, — почему-то по-русски отвечала дама.
— Какая она была красивая, — так же по-русски сказал мужчина и прибавил: — Бедная Нуцико...
— Нет, она была ненормальная, разве можно так любить всю жизнь, — женщина вытерла платком совершенно сухие глаза и уже по-грузински добавила: — Господи, прости меня, грешную.

В комнате Нуцико Эмхвари стоял длинный стол с вином и закусками. Деревянные скамьи были покрыты газетами.
Когда поминки кончились, соседи еще долго объяснялись друг другу в любви. Потом они разошлись по своим квартирам. В пропитанной винным духом и дымом сигарет комнате остался лишь натюрморт с цветами. Молодая соседская невестка сняла со стены натюрморт и унесла его, затем повесила на дверь большой замок. «Комнату отобрал, так хоть картину эту я Вардену Кикачеишвили не оставлю»,— сердито подумала она.
__________________________________
Перевод с грузинского Александра Златкина