Он уже был не здесь

«Вместо смерти был свет».
Лев Толстой

Так получилось, что совсем недавно мы разговаривали с мужем о неожиданном приезде его сына. «Как видно, — сказал муж, — он решил, что я скоро умру, вот и решил приехать повидаться».

Это правда, что муж часто жалуется на то, что теряет память, концентрацию, всё забывает, да и ходит покачиваясь, как видно, теряет равновесие из-за потери мышц, что часто бывает в столь преклонном возрасте, — ведь ему уже восемьдесят. Что я могла ему ответить, хотя сама старше его на три года?

На всё это я ответила, что по человеку иногда видно, близок ли он к концу или нет.

И тут же вспомнила одного нашего московского соседа.

Это было очень давно, больше сорока лет назад. Я увидела его сидящим на низкой ограде перед нашим домом. Вид у него был понурый, глаза смотрели в никуда, не говоря уже о цвете кожи, походившей на жёлтый пергаментный лист бумаги. И я тогда подумала: «Он не жилец».

Он не смотрел ни в землю, ни в небо — было такое впечатление, что взгляд его как будто блуждал где-то в стороне от всего, что его окружало. Как будто он сидел здесь, а сам уже находился где-то в другом месте.

Историю этого человека я не помню. Помню, что жил он в кооперативном доме работников Московской эстрады. Возможно, был гимнастом, жонглёром или укротителем тигров — кто знает. Наверняка был женат — в цирке и на эстраде, как правило, выступают в паре. Жил он этажом ниже меня, толком о нём я ничего не знала — видела его, а потом узнала, что он умер.

Я не помню теперь, о чём думала тогда, почему именно эта мысль пришла мне в голову и что я вообще знала о его здоровье. Помню только его взгляд.

Странно устроена память. Иногда она сохраняет не событие, не слова, не лицо человека целиком, а какую-нибудь почти незаметную подробность. И спустя сорок лет вдруг возвращает её — совершенно без предупреждения.

Может быть, мы иногда действительно замечаем в человеке что-то такое, чего не умеем объяснить словами. А может быть, я просто случайно угадала.

Но почему же тогда я помню этот взгляд столько лет?

Так я решила перечитать Льва Толстого.

В «Смерти Ивана Ильича» всё происходит согласно хронологии человеческой жизни: вот человек родился, потом был юн и лелеял планы на будущее, затем служебная карьера, как правило, соответствующая отцовской, потом привычная рутина человеческого существования. И вдруг — неожиданная боль в боку, а затем медленное угасание жизни.

Но прежде чем рассказать о Толстом, я вспомнила фильм Акиры Куросавы «Жить», созданный по мотивам той же повести. Здесь история представлена совсем в ином ракурсе. Главное — борьба за жизнь. История остаётся той же, но акценты смещаются.

Даже внешность исполнителя главной роли Такаси Симуры сама по себе говорит о какой-то внутренней печали, о роке, который вот-вот прогремит над японским Иваном Ильичом.

У Толстого всё начинается с некролога: «Прасковья Фёдоровна Головина с душевным прискорбием извещает родных и знакомых о кончине…»

А у Куросавы жена Ивана Ильича уже давно умерла, оставив его в одиночестве с детьми. Он так и остался вдовцом. Кто-то из друзей советует ему жениться: дети вырастут, уйдут, а ты останешься один. Но он не слушает.

Время от времени Иван Ильич в исполнении Такаси Симуры смотрит на фотографию умершей жены — такой молодой и красивой. Вспоминает свою молодость, день её похорон и маленького сына, который, следуя в машине за похоронной процессией, просит отца поторопиться и догнать катафалк: мама исчезнет, и они не смогут её догнать.

А потом сын уже молодой человек, участвующий в футбольных соревнованиях на большом стадионе. Отец, белозубый, с горящими от радости глазами, размахивает белым шарфом, оттеняющим его улыбку и восхищённый взгляд. Он гордится сыном.

У Толстого же всё начинается с новости о смерти члена Судебной палаты Ивана Ильича Головина, последовавшей 4 февраля 1882 года. Вынос тела назначен на определённую дату. У Ивана Ильича было много товарищей по службе, и все они, узнав о печальной новости, оказываются у него дома: надо выразить соболезнования супруге и всей семье.

Новость для всех была неожиданной, хотя болен он был уже не один месяц. Более того, говорили, что болезнь его неизлечима. Тем не менее друзья старались не хоронить его раньше времени — даже должность его сохранялась. Ну а то, что кто-то уже подумывал о возможном повышении, — дело житейское.

Толстой с беспощадной точностью показывает эту человеческую способность отодвигать собственную смерть, даже когда она приходит совсем рядом. Коллеги Ивана Ильича думают прежде всего о том, какое значение его смерть может иметь для их собственных перемещений или повышений. В общем, каждый рад тому, что умер не он.

А болезнь началась неожиданно: боли, затем рентгеновский кабинет. Иван Ильич послушно сидит в зале ожидания, где больные обсуждают врачей. Все говорят одно и то же: когда болезнь неизлечима, надо же как-то подбодрить умирающего.

Сидя в зале ожидания, он так задумался, что не слышит собственной фамилии, когда врач приглашает его в кабинет.

Естественно, врач произносит те же слова: ничего страшного, небольшая язвочка, которая поддаётся лечению. Даже советует есть всё, что нравится, лишь бы переваривалось.

Но Иван Ильич уже начинает понимать, что ему говорят то же самое, что и другим, — и что за этими успокоительными словами может скрываться совсем иная правда. Он привык иметь дело с судебными процессами и вдруг замечает сходство: как в суде люди произносят положенные слова, так и врачи словно следуют какому-то неписаному сценарию.

С этого момента всё, что раньше окружало Ивана Ильича, начинает как будто покрываться грустью и тоской: люди, улицы, даже извозчики кажутся ему грустными.

В чём же ему найти успокоение? В лекарствах и следовании предписаниям врача. Сначала эта мысль его успокаивает, но ненадолго. Он начинает злиться на людей, особенно на здоровых, не понимая, что эта озлобленность разрушает его самого.

В суде Иван Ильич замечает, что к нему странно относятся, словно все только и ждут, когда он освободит место. Ему кажется, что над ним подшучивают, что в нём самом есть что-то, ставшее предметом для шутки. Он становится уязвимым.

Даже приехавший шурин удивлён его внешним видом. Иван Ильич это замечает и начинает расспрашивать его, что именно изменилось в его лице. Тот отмалчивается.

А у Куросавы Иван Ильич решает воспользоваться тем временем, которое ему отпущено, прожив его  ярко, с блеском — на полную катушку.

Новая шляпа не только омолодила его, но и придала уверенности в себе. Журналист, вызвавшийся стать его Мефистофелем, увлекает его в самые неожиданные места. И надо сказать, Ивану Ильичу это нравится.

Он смотрит на юные лица девушек и вспоминает жену — красивую и румяную, вспоминает песни, которые когда-то пел. В кабаре он просит исполнить любимую песню «Жизнь коротка». Как только раздаются первые звуки, он подхватывает мелодию и начинает напевать со слезами на глазах. Кажется, будто он говорит этим молодым девушкам: торопитесь жить, пока молоды, пока румянец играет на ваших щеках.

Он словно пытается догнать жизнь, которая начинает ускользать  от него.

Но у Толстого наступает другой момент — момент прозрения. Иван Ильич понимает, что дело не в язве желудка, а в жизни и смерти. И смиряется он не сразу. А смерть всё чаще приходит к нему в разных образах, приближается, становится почти зримой. Иногда он даже задаёт себе вопрос: неужели эта фигура, стоящая перед ним, действительно его собственная смерть?

Что ему оставалось? Он уже не мог самостоятельно осуществлять даже естественные физиологические процессы и поэтому звал Герасима. Тот делал всё с удивительной лёгкостью. Его молодость, прекрасные зубы и румяное лицо воодушевляли Ивана Ильича своей свежестью. Он любил говорить с ним.

У Куросавы эту роль  играет молодая девушка, бывшая сотрудница, которую Иван Ильич случайно встречает около своего дома. Она приходит к нему за печатью, которая нужна ей для заявления об увольнении. Он приглашает её подняться, помогает ей, а потом предлагает проводить до дома.

По дороге замечает, что у неё прорвались чулки, покупает ей несколько пар, и она соглашается пойти с ним в кафе. Он начинает приглашать её всё чаще.

В какой-то момент ей мерещатся его сомнительные намерения. Но он объясняет, что немолод и болен, а она молода и здорова. Её молодость и здоровье придают ему силы и дают короткие мгновения, когда он забывает о собственной болезни.

«Ты полна жизни, — говорит он ей, — я завидую тебе и хочу прожить, как ты».

Это уже не попытка завести роман. Это попытка прикоснуться к жизни.

А вокруг, как обычно, начинаются пересуды и домыслы: вот он богат и может позволить себе обзавестись молодой любовницей. Но всё это ложь.

Он же работал не ради удовольствия, а для того, чтобы занять время, что-то делать. И вот теперь с молодой девушкой они начинают игру в слова и придумывают ему прозвище — «мумия».

Иван Ильич замечает, что стал такой мумией ради сына. Всё, что окружающие принимали за эгоизм, скрывало совсем другое. И хотя многие наблюдая за тем, как он приглашает девушку в кафе, полагают, что он теперь все деньги будет тратить на неё, глубоко заблуждаются. У него ведь есть сын. Он их и получит.

У Толстого такое понятие как ложь становится не внешней, а внутренней проблемой. Иван Ильич восклицает: «Всё это ложь! И не стыдно им так лгать!» Он не понимает, почему от него скрывают правду.

Его раздражает даже собственная дочь — невеста, входящая к нему в комнату с обнажённым молодым телом. У неё с женихом совсем другая жизнь. Это он умирает, а она живёт и строит планы на будущее.

Кроме Герасима, Ивану Ильичу кажется, что один лишь Вася понимает и жалеет его.

Детство сына заставляет его вспоминать собственное детство. В своих мечтах он старается вернуться туда вновь, однако человека, который испытывал эти чувства, уже нет. Поэтому его мысли похожи на воспоминания о ком-то другом, но не о нём самом.

Время идёт, и Иван Ильич уже не может вставать. Хотя ему не хочется лежать, он лежит почти всё время лицом к стене.

Он страдает и продолжает мучить себя всё теми же вопросами: что это? Неужели правда смерть?

И внутренний голос отвечает: да, правда.

Жена в очередной раз советует принять лекарство, а он с раздражением просит её дать ему умереть спокойно. Она предлагает ему причаститься. Он не хочет, а потом говорит: «А может быть…»

Когда приходит священник и исповедует Ивана Ильича, ему становится спокойнее. Он причащается, и на глаза наворачиваются слёзы. Но и это облегчение приносит новую надежду на жизнь. И это при том, что он уже почти ничему и никому не верит.

Затем начинаются страшные боли и ужасный крик. Всё это происходит за час до его смерти.

Входит сын, и отец хватает его за руку. Всё куда-то проваливается, и Иван Ильич видит свет. Он чувствует, что руку его кто-то целует. Открывает глаза и смотрит на сына. Ему становится жалко его. Подходит жена — ему становится жалко и её.

Он искал страх собственной смерти и не находил. Почувствовал, что страха больше нет, что вместо смерти — свет.

Он обрадовался.

Для присутствующих агония Ивана Ильича продолжалась ещё два часа. Кто-то произнёс: «Кончено».

А последнее, что мелькнуло в голове Ивана Ильича: «Кончена смерть, её больше нет».

У Куросавы конец иной.

Человек может оставить после себя нечто, что если и не продлит жизнь, то продлит память о нём, сделав его в каком-то смысле вечным. Что это? Дело, книга или ещё что-то? У каждого своё.

Иван Ильич Куросавы не мог даже и представить, что оставит после себя парк, в который будут приходить дети и радоваться хорошей погоде и солнцу, заливающему лучами это чудесное место.

Перед смертью он не только научился радоваться жизни, но и понял, что не может позволить себе ненавидеть людей и не замечать, как прекрасен мир.

Именно перед смертью он любуется рассветом. За тридцать лет работы он не мог себе этого позволить. У него просто не было на это времени.

А после его смерти коллеги начинают переосмысливать образ усопшего. Начав с воспоминаний о нём как о бюрократе, они начинаю понимать,  каким сильным был его характер.

Один из товарищей говорит: он был другим, он умудрился многое совершить, поставил на карту свою жизнь. А затем и заместитель мэра признаётся в том, что именно Ватанабэ-сан мечтал построить парк и добился своего.

Ближе к одиннадцати вечера приходит патруль из парка и приносит шляпу. Патрульный рассказывает, что видел Ватанабэ, когда обходил парк, и пожалел, что не забрал его в участок: тот весь дрожал от холода. «А если бы я его забрал, он не закончил бы свой путь вот так».

Но, как видно, смерть была его судьбой.

Ведь сам персонаж, да и актёр с лицом Такаси Симуры, уже с самого начала похож на человека, который словно знает о своей смерти.

Как тот самый знакомый в Москве, который сидел на ограде перед московским домом. У него был взгляд человека, который был уже не здесь.

И конец фильма Куросавы неожиданно напоминает мне Россию, в которой идёт снег.

Именно в снежный вечер заканчивает свою жизнь японский Иван Ильич.

5 октября 2026 года, Брюссель