Феноменология химеры. Глава 92

Глава 92. Феноменология маргиналов в их квазихимерической субъектной топологии. Имитационной адаптационный реестр паразитов. Эсхатологические вызовы основных доминаций в условиях постоянного ксеноморфологического давления социума.

Но первая генерация никогда не скучает, она всегда ест, она нацелена на потребление, на усваивающую утилизацию не создаваемых ими продуктов. Это библейская саранча, съедающая то, что не способна сеять. Они активно проводят в жизнь политику квазихимеры. Значит, квазихимеры гибридного типа рождают хаос с помощью своих реципиентов, паттернов первой генерации. Именно этим они и заняты, это их избранный ими же путь и призвание. Чем больше они осуществляют свой псевдоконтроль, тем сильнее центробежные тенденции, разваливающие систему; в конце концов, сеющий ветер пожинает бурю, но прогностические модели далёкого будущего не для гибридов. Занимая ключевые посты в любой химере, паттерны первой генерации генерируют поле коллективного страдания. Они постоянно актуализируют рецепцию боли через социальный хаос и формирование, инжиниринг феномена соборной неопределённости. Эта технология отсутствия стратегии формирования и защиты будущего выдаётся за концепцию национальной модели. Коммуникации квазихимеры построены по принципу создания депрессивного эмоционального поля. Дело в формировании соборной мыслеформы поистине эгрегориального масштаба, где будущее не существует как факт. Это виртуозная техника создания идеологем без концептуальных элементов проблемы будущего. То есть без того, что даёт надежду. Любые важные аспекты, реальные проблемы горизонта событийности, квазихимера обходит таким образом, что становится ясно: это сознательная практика игнорирования особого свойства, когда номинально проблемы не игнорируются, они обсуждаются так, что их решение в принципе становится невозможным. Паттерн второй, самой массовой категории, присутствует при обсуждении проблематики и остаётся с переживанием полной бессмысленности происходящих коммуникаций. Он слышит слова, но в квазихимерической маргинальной верификации (в случае ситуации эмоционального ей доверия) спекулятивное сознание усреднённых значений оказывается лишено доступа к синтаксической логике. Это сознание оказывается под искусственно синтезированными (инквизиционно санкционированным) давлением внешне структурированного ментального хаоса, стирающий даже намёк на смысл или надежду.
Общий фонематический шум, издаваемый паттернами первой маргинальной генерации (чиновниками), напоминает речь только номинально; по сути, здесь возникает магическая имитация речи, лишённая эйдетической логики. Если внимательно прослушать даже не в принципе, технически отсутствующий в этом типе звуковых фонем аспект семантики, издаваемых генерализованными “вьючными», то в их пространственной временной структуре обязательно находится маскировочный имитационный паттерн, создающий суррогат индивидуальности. Имитационный реестр социальных паразитов очень обширен: прежде всего они всегда меняют естественную антропометрию, ритмологию своих звуковых фонем, свою звуковую фонему. Здесь могут использоваться приёмы искусственного бессознательного замедления речи, синтетические паузы, призванные привлечь внимание, имитирующие значение, придаваемое сказанному, либо симбионт организует у своего реципиента какое – либо придыхание, имитирующее наличие эмоциональной заинтересованности, вовлеченности и, более того, эмпатии. В ход идут различные технические уловки, искусственно нагнетаемое напряжение; особенно лярвы любят играть в экспрессивную и нередко откровенно агрессивную эмоциональность, также здесь может использоваться аффективная естественная хрипота, которая применяется утрированным образом, сюда же можно отнести скрадывающую смыслы артикуляцию естественной шепелявости. Все эти и многие другие приёмы имитации отсутствующих чувств, рассматривать которые отдельной темой здесь нет смысла, маскируют полное безразличие, сюда же относится искусственное ускорение ритма – гипнабельное заговаривание. Всё это проявления пустоты, вакуума, инфернально модифицированного для имитации наличия каких – ибо индивидуальных особенностей. Все эти сценические приёмы используются ксеноморфном в качестве своей оболочки ментальных образов прикрытия, блокирующих восстановление естественной эйдетической симметрии субъектной топологии понятийного чувства и его логоса. Сами фонемы подобного типа вообще не имеют под собой никакой смысловой основы, кроме одной: диссоциативно – параноидальное шоу должно продолжаться. Квазизимера гибридного типа создаёт свои клоны, свои подобия в любом масштабе, и фонемы её реципиентов по своей природе также квазигибридны, сконструированы по формальным признакам речи. За ними не просто пустота, за ними стоит вакуум, и он прорывается в виде хаоса, прорастающего во всех структурах спекулятивного горизонта событийности, горизонта, который сохраняется вопреки стратегии реципиентов только молитвам пятой генерации, усилиями паттернов второй, третьей и четвёртой генерации, их ежедневным социальным подвигом и незаметным, скрытым самопожертвованием.
Квазихимера постоянно создаёт прецеденты прорыва экзистенции, так как они позволяют ей создавать патогенные протоколы автаркии - замыкания значимости на саму себя, где протокол имеет собственное значение и не несёт в себе никакого иного смысла, создавая феномен стерильной рутины, выдающийся за достижение синтетного гибрида.
Для паттернов третьего типа создаётся ситуация социальной стагнации и управляемого хаоса. Это положение является их вызовом, оно становится им, потому что творить в безвременье можно, лишь опираясь на суггестию своей пустыни, противопоставляя одной пустыне другую. Третья генерация, в силу особенностей её типа субъектности, создаёт бинарную смесь особой направленности. Хаос прорывается извне в субъектность паттернов эльфийской генерации, потому что их субъектность, в отличие от «нормы» второй генерации или болевой имманентной устойчивости четвёртой — это основной аспект их уязвимости. Мы говорим об их слабом месте, а значит, удар наносится именно по нему, такова логика любой войны. Как ветер из рассказа Рэя Брэдбери [121] искал конкретного человека, чтобы забрать его, так и экзистенция ищет своих реципиентов - тех, кто может её увидеть; она ищет внимания и всегда его находит. Вступает в действие протокол историчности паттерна со всеми его последствиями, когда условия прорыва идеально сбалансированы и запускают механизм контакта. Паттерн начинает набирать статистику контакта с хаосом. Привыкнуть к этому набору данных невозможно, но адаптация начинает работать сама по себе, включается механизм отбора энергии у хаоса - то, что нас не ломает, и далее по тексту. Это истинное, изначальное айкидо, древняя практика по перетягиванию силового каната, который и является единственно возможной коммуникацией с экзистенцией. Здесь нет компромисса, нет возможности уйти, отвлечься, расслабиться. Надо понимать, что протокол экзистенции сам по себе является природной последовательностью, он этически нейтрален, может вызывать скуку или тоску при наличии «щитов» горизонта. Но у четвёртой генерации нет иллюзий, нет щитов социальных шаблонов успешности, комфорта; эта категория относится к истинным прагматикам и реалистам, она понимает, что имеют дело, по сути, с постоянными попытками паразитарного взлома их сознания. Можно чётко сказать, что многие потери рассудка необратимого характера идут по этому сценарию, только рассказать об этом опыте помешательства обычно некому: как правило, хаос не оставляет вменяемых свидетелей. Категория второй генерации и тем более первой, просто не обладает достаточной квалификацией для работы с подобными силами, они гибнут под натиском прорыва, и им, как правило, никто не может помочь. Хотя у церкви есть мощнейшее лекарство, но, опять же, его просто так невозможно использовать. Как мы уже упоминали, это практика умной молитвы. Но она, как и технология отслеживания времени, требует высокой степени дисциплины и выдержки. Паттерны четвёртой генерации могут реализовывать эти эффективные практики для создания основы контроля своего сознания, формирования глубинного подтекста молитвенной стабильности, христианской рутины высочайшего порядка, соединяющейся с технологией отслеживания времени в единый психоэмоциональный монолит. Это бинарная система, объединяющая две традиции контроля: дохристианскую авестийскую традицию и технику старцев Афона, исихастов. Но в этих традициях есть естественная для разнесённых по времени и этносам разница. Традиционное восприятие проблемы бессмертия в авестийской традиции, по лекциям П.П. Глоба, является неразрешимым в силу наличия объективного зла в нашем мире. В зороастризме уже есть бессмертные, атхарваны или зерваниты, смотрящие за храмами с небес и способные на время появляться на земле, «одной ногой», как говорил П.П.Глоба, для контроля и отслеживания того, как отправляются литургические протоколы церкви, и есть просто священники и миряне. Эта же ситуация, по сути, сложилась и в соборных установлениях следовавшего за иранской традицией христианства, где исповедуется концепция утверждающая, что протокол бессмертия работает только после смерти, и далеко не у всех. Но в авестийской традиции у Заратустры не было полного преображения, как у Мессии. Понятия света Фавора в любой ему аналогии там нет.
В контексте всеобщности давление хаоса на сознание — это верификация воздействия экзистенции, её частный случай. Это воздействие кодифицировано по типам трансценденции зверя нагуаля, посредника. В каждом спецификуме психологического профиля, в каждом преобладающем типе коммуникаций с нагуалем (а по нашей версии, это основа классификации) существует соответствующий тип экзистенциального сопровождения.
Четвёртая генерация в этом плане сопровождается наиболее экстремальной версией субъектности, длительными и концентрированными прорывами экзистенции на постоянной основе. Паттерны кшатрианского типа находятся на границе горизонта событийности, они всегда балансируют на его краю. Можно определить это, как полёт над бездной, или «над гнездом кукушки». Фактическое присутствие сознания в суггестивном свидетельствании его экзистенцией для антропогенного вида является хронической неотменимой ситуацией, которая никогда не заканчивается. Протокол экзистенциальной рутины прописан на постоянной основе, ничто не нарушает его монолитности и субстанциальной целостности. Было бы ошибкой приписывать эти особенности контактов второй генерации третьему типу. Паттерны второго типа имеют эти контакты только локально, с последующей амнезией. Их опыт целиком и полностью опущен в подсознание и находится на границе с регионом бессознательного, он только просвечивает оттуда и появляется как призрак, действующий эффективно, но только в сумерках сознания паттерна.
Ситуация четвёртой генерации совершенно иная: она имеет дело не с нагуалем месяца, знаком рождения паттерна, с эквивалентом социального горизонта, а с тотемом года, отражением хварны. Разница между этими нагуалями огромна; здесь мы отсылаем к текстам П.П. Глоба о календарных циклах [71], но, тем не менее, надо определить, что это разница между харизмой и хварной. Харизма в горизонте событийности определяет наличие качеств лидера, возможности быть «успешным» в любой избранной деятельности (чтобы это понятие на самом деле не означало, а значить оно может что угодно: реестр его смыслов простирается от благого профессионализма священных профессий, до фактичности аутентичного воплощения нагуаля чумной крысы или саркомы). Хварн любой из субъектных доминаций означает одно и то же — это, в своём предельном техническом варианте - проявление благодати господней, высшая отмеченность как проявление аспекта ничем не ограниченной свободы реализации своего высокого долженствования. Хварн проявляется в условиях постоянного давления хаоса, которое является формой фатального сопровождения сознания, то есть, по сути, тем, что создаёт ответную реакцию на это давление в виде химерической институциональности, становящейся в ситуации времени структурной частью субъектности паттерна. Когда речь идёт об экстремальности, то здесь имеется в виду не акцентуация этого воздействия, с которым паттерн может справиться, а речь идёт об уникальной черте субъектности четвёртой генерации, о дисциплинарном интегрировании экзистенциального присутствия в подсознание паттерна. Эта необходимость заставляет четвёртую генерацию постоянно контролировать своё присутствие в нагуале соответствующего уровня, что предъявляет к этому мотивационному паттерну высочайшие требования. Эта практика минимизации просвета между маркерами значимости приводит к стиранию обычного для других категорий эффекта аберративного «проскальзывания» сознания. Паттерн должен отслеживать свой пограничный статус постоянно: выход за пределы нагуаля ведёт к рискам деградации системы контроля и печальным последствиям выпадения из коммуникативного профиля, к потере самоидентификации. Этот прессинг, переживаемый на постоянной основе, создаёт условия для формирования уникального опыта интеллектуального и психоэмоционального характера. Но каким бы эффективным ни был контроль реальности и субъектности, просто концентрации визуального характера недостаточно. Для того чтобы выжить, паттерн должен не просто отслеживать визуальный ряд горизонта, вычисляя гипотетические угрозы и возможные прецеденты, способные запустить процесс прорыва. Это первичный уровень контроля, он должен визуализовывать субъектность, что гораздо сложнее и находится на совершенно ином горизонте возможностей. Естественно, речь идёт не о буквальном слежении за своим подсознанием и его медиативными контактами с бессознательным и горизонтом. Это невозможно. Речь идёт о создании мотивационного паттерна, аналогичного визуальному контакту с горизонтом событийности. Этим феноменом, к примеру, могла бы быть медитативная практика дзен. Но здесь необходимо определиться со всей возможной точностью, так как в этих вопросах обычно много путаницы. Сознание просто не всегда понимает специфику различных аспектов медитации, их особенности и назначение. Йога, например, технически совершенно бесполезна, если её мифологема и целеполагание не совпадают с этническим расовым профилем паттерна, с его геномом. Подобные аспекты просто не рассматриваются как значимые, а тем не менее именно они и определяют наличие или отсутствие всякой эффективности самих практик, нейтральность или прямой вред, ими наносимый. Бесполезно заниматься методиками, лежащими вне родовых аспектов фравахара. Просто для успешности одного желания мало, надо иметь конвенциально прописанный протокол возможностей. Если его нет, это потеря времени, а нередко и здоровья. Впрочем, как гласит затёртая истина, отрицательный результат – это тоже результат. Тем более надо помнить, что это всё – таки, при всех частностях, монастырские практики контроля сознания. И, самое главное, их целеполагание, парадигма лежит полностью за пределами традиций многих этносов. Это азиатский гнозис, практика ухода из мира, как из капкана, концептуальное наследие манихейской эмиграции в Тибет, Индию, Китай. Восточнохристианская традиция отвергает путь дзен, путь личного спасения усилиями, направленными только на себя, пути медитации; заслуги добрых дел там не отрицаются, но главное — это личная практика. Медитация за других — это оксюморон. Пути спасения шаманского уровня приводят к свободе мира гностических практик, мира Ваю, но престол Господа таким образом не достигается, как и спасение мира, который отрицается как реальность. Субъектность — это реакция эволюции сознания на экзистенцию в антидарвинистском контексте. Это буферная зона, имеющая возможности предварительного формообразования на уровне создания чувственного аналога самих понятийных прототипов. Она выводит их из чистой абстракции латентной предустановки разума в мир форм и создаёт на их интуитивно переживаемой основе протокол сомы как чисто метафизического плана (то есть чисто субъектной рутины), так и протокол трехмерного, воплощённого в горизонте тела. Субъектность занимает терминальное положение между миром горизонта и коллективным бессознательным. Она включает в себя индивидуальный аспект бессознательного паттерна, как мы уже упоминали, и тем самым является по определению пограничным с экзистенцией феноменом. Это делает паттерн изначально онтологически уязвимым и провоцирует его на защиту. Экраны сознания второй генерации известны — это социум, экраны маргиналов тоже — это государственная химера. У четвёртой генерации щитов нет, они должны их создать сами, так как эта категория, напомним, категория должников, манихеев, главная задача которых - выжить правильным образом, создать себе эти щиты, войти в нагуаль высочайшего уровня тридцатидвухлетнего календаря и обрести уникальный опыт изучения многих аспектов хаоса. Они должны научиться работать со временем, но это, конечно, только далёкие парадигмы. Однако вне этого пограничного опыта выживания в условиях прорыва хаоса паттерн никогда не подойдёт к границе понимания феномена времени. Хаос — это первое настоящее не опосредованное касание негативного аспекта времени сознания паттерна. Форма этого касания продиктована уже описанными условиями долга и не может быть выбрана или проигнорирована. Любой контроль субъектности может быть эффективен при условии его резонанса с коллективным полем паттерна, с его предустановленным этническим кодом. Медитативные практики эффективны, если в роду были шаманы, это наследственный фактор. В любом другом случае, при безобидном культурологическом контексте, без соответствующих генетических оснований шаманские практики закончатся ничем. При отсутствии онтологических оснований и при наличии реальных угроз, существуют риски смятия сознания паттерна. Сознание может быть гипотетически загнано в цейтнот и таким образом его вынудят либо найти правильный алгоритм суггестивной защиты, то есть выбрать протокол, содержащий рутину, кратность, совпадающую с природой этноса самого паттерна, либо потерять рассудок. Расовый канон срабатывает и может помогать в определённых ситуациях, но универсальным оберегом он быть не может. Каким бы эффективным ни был контроль сознания, хаос может обойти все ментальные структуры паттерна, потому что абсолютного контроля на этом уровне инжиниринга своей субъектности не существует. На чисто медитативном уровне контроля паттерн сознания обеспечивает только предварительную защиту, обращаясь к родовым мифам, нагуалям предков; таким образом, он создаёт себе резерв времени, что само по себе бесценно, но только в тактическом плане, ему по-прежнему нужна стратагема. Минимизация маркеров внимательности имеет свой физиологический предел. Но давление может быть стабильным. Единственная возможность - уложить одну стратагему внутри другой стратагемы. Тем самым создать бинарную систему контроля, где умная молитва, будет соединяться с масштабированием формата времени. Работая или постоянно, или по необходимости локально, ментальная практика повторения определённых слов, молитв, создаёт заполнение лакун первой стратагемы чистой внимательности. Здесь необходимо вспомнить святителя И. Брянчанинова, в частности, его труды в сборнике «Сотница» [122].
Молитва создаёт непроницаемый ментальный барьер для хаоса. Здесь самое главное - усвоить определённые правила, главное из которых: молитва должна продолжаться, несмотря ни на что. Даже если внимание сознания сбивается, накапливается усталость, лень, молитва должна продолжаться, пока хаос не отступит. Его отступление всегда временно, но в этот момент сознание может отдохнуть в дисциплинарном парадоксе. В условиях цейтнота практику умной молитвы используют постоянно, потому что под давлением суггестии молитва создаёт интервальное разрежение. Она формирует ментальный, а главное - психоэмоциональный барьер, сохраняя тем самым структуру сознания, сберегая функцию рассудка под невыносимым прессингом скучания. Господь говорил, что «род сей изгоняется постом и молитвой» [123]. Главный технический аспект данной стратегии — это её универсальность, гибкость. Маркеры восприятия, границы значимости не просто минимизируются, как в случае первой стратегии, они сливаются в поток сознания. Границы рутины сливаются в семантический монолит. Просвет, возможность проскальзывания внимания исчезает, значимость, мотивация этой практики универсальна, она позволяет паттерну использовать сильный инерционный момент молитвенной практики, который автоматически создаётся в процессе постоянного проговаривания молитвы про себя. Подобная инерция полностью невозможна при формальной работе с маркерами времени, они эффективны только при полной концентрации. Молитвенные практики создают мощное индукционное поле, работающее долго, даже если паттерн устал или прекратил молитву по бытовым или эмоциональным причинам, тем более что эта стратегия легко восстанавливается в любой момент дня и ночи. И. Брянчанинов пишет, что постоянная молитва ночью заменяет крепкий сон. Молитва работает через обращение за помощью, через смиренное понимание своей уязвимости; через неё помощь действительно можно получить на чисто практическом уровне освобождения - и локального, краткосрочного, и окончательного. Паттерн входит в особый ритм прорывов, одновременно накапливая опыт сохранности своего сознания в условиях прессинга экзистенции. Используя практику умной молитвы, паттерн выходит из зависимости от фактора неопределённости воздействий, а уровень внутренней готовности развивается по мере накопления статистики. Паттерн сознания формирует внутреннюю «вару» - ограждённую область защиты, напоминающую туннель пустоты, рутинные последовательности прохождения структур хаоса. В этом топосе происходит накопление количественного, спекулятивно - экстенсивного фактора и его переход к инерционной фазе иного качества, конечному эсхатологическому аспекту независимости от феномена экзистенции. Пустота этого ментального туннеля становится основополагающим фактором стабильности сознания паттерна; его стенки — это силовой каркас, сотканный без просвета из сигнатур хаоса, они структурированы и сплетены так, что напоминают расплав композита. Паттерн сознания может уже не зависеть даже от своих техник; на формирование подобной ментальной оси разума может уйти любое количество времени. На самом деле в эсхатологическом контексте не существует метрической логики момента окончания строительства: это постоянный процесс наращивания силового каркаса, оси ментальной безопасности. Во времени «полая», суггестивно – пустотная силовая ось атараксии кшатриев по своему функциональному принципу напоминает работу лабиринта улочек средневековых городов, работающих по принципу волнореза, где фронтальная массовая атака невозможна, и нападающие вынуждены двигаться цепочкой, теряя энергию натиска и становясь доступной мишенью для стрелков. Так же работают пустотелые стены лабиринта атараксии: они имитируют структуру хаоса, удерживая это страдание скучания для противостояния самому хаосу. Этот силовой дисциплинарный номинал позволяет выиграть резервное время, даруемое для встраивания стратегии цейтнота за счёт резерва времени зверя, точнее за счёт дополнительных возможностей его геральдической иконологии, заставляя субъектный массив чувства (субъектной фонематической топологии понятийной сущности присутствия) принимать истинную (собственную) или ложную (асимметричную) ментальную форму, то есть становиться порядком, частью силовой структуры сознания паттерна, либо симбиотическим суррогатом. В ситуации «бусидо» хаос не попадает внутрь ментальности паттерна, он удерживается внутри стен пустотелой ментальной вары. Это приводит к накоплению статистики контактов с экзистенцией уже под определённым контролем смоделированной пустоты сознания паттерна. Хаос становится её частью, отдавая свой энергемный потенциал давления лабиринту. Конечно, мы должны отдавать себе отчёт о невозможности для любого паттерна обладать хотя бы отдалённым представлением о полной спецификации хаоса, его возможностях. Под воздействием химеры композитного типа хаос постоянно мутирует, а значит, никто никогда не даст гарантий безопасности, особенно для сознания типа четвёртой генерации, обладающего повышенным уровнем резонансной сенситивности и восприимчивости.
Паттерн четвёртой генерации в итоге начинает обладать автоматической пролонгацией своего эйдетического потока сознания в нагуале. Статистика рефлексов, отработанных в предыдущее время, постепенно позволяет ему создать собственного двойника. Этот doppelg;nger определяется как резервный контур безопасности внутри внешнего терминала эмоциональной тестовой коннектации. Подобное удвоение происходит без шизоидности, так как двойник, строго говоря, не является аспектом alter ego его личности: он не существует одновременно, а возникает в одной и той же последовательности, как единая рутина теневого поглощения болевой суггестии скучания внутри кроноса. Таков приспособительный механизм выживания в невозможных условиях пустыни собственного метафизического изгнания. Возникающий субъектный стиль позволяет паттерну набирать статистику пережитых поликомплиментарных модусов пустоты; здесь подобное действительно излечивается подобным. И в случае с экзистенцией эта старая истина работает по-прежнему: паттерн создаёт лабиринт, работающий по принципу хаоса, но хаосом, по сути, не являющийся. Это призрак хаоса, особая удвоенная сигнатура, альтернативная вакууму, являющаяся, по сути, смоделированной пустотой, возникшей как результат адаптации к постоянным прорывам экзистенции. Пустота лечится пустотой; изменение вектора силы не меняет субстанциальный стандарт сущностного аспекта силового воздействия. Как уже упоминалось, варна суггестивной пустоты становится «пряничным домиком», островом в потоке времени. Возникшая последовательность создаёт прецедент для включения по принципу аналогии протокола условного бессмертия. Здесь во избежание недоразумений необходимо корректное определение этого феномена. Бессмертие условно, потому что не является гарантированной формой вечности, свойственной лишь апофазису. Аспект благой пустоты, безвременье, создаёт свою сигнатуру, свою языковую систему кодов аутентичности в субъектности паттерна. Оно создаёт это во времени, так как летальность, выводящая сознание за пределы сущности времени, то есть за его субъектную топологию, является в эсхатологическом контексте тупиком, включающим экклезиологический механизм возвращения на круги своя, то есть сансару. Это долгий, болезненный и, как выясняется, почти суицидальный по степени рисков, адаптационный процесс.
Статистика пролонгации пустотной сигнатуры определённое время существует как «вещь в себе»: она номинально бытийствует на уровне личной статистики суггестивных прецедентов подсознания, как страховочный трос у строителя - высотника, или сеть под прыгунами без парашюта. Одновременно она прописывается в сигнатурных нитях массива данных коллективного бессознательного, что создаёт прецедент объективного существования как для неё, так и для субъектности паттерна в ситуации сохранности имманентной этической нормы, подтверждая статус реальности (эйдетичности) данного феномена. Приходит момент набора определённого количества повторов, когда феномен опыта (как правило, долгосрочных страданий суггестии) создаёт положение, при котором сознание конвертируется, то есть фиксируется в стабильной форме своей, конечно, всегда условной и внеконьюнктурной реальности. Для антропогенного лика химеры сознания сущность времени осуществляет себя как пространство условно, конвенциально подобное (но при этом не идентичное) апофазису. Именно в субъектности времени осуществляется принцип технической возможности антропогенного внелетального богоподобия. Это реализация технического протокола интеграции субъектности паттерна в монотонность топологии субъектного времени, в его вневременную сущность, осуществляемая на органической основе. Данная процессуальность приобретает безусловный характер причастности к сущностным акциденциям базовой характерологии времени, прописываясь непосредственно в фонемах регионального субъектного рисунка тех представителей четвёртой генерации, которые смогут в своих исчезающе малых из – за своей чудовищной долгосрочности шансах дойти до подобных возможностей. Естественно, при этом происходит приспособительная, адаптационная потеря своего исходного аспекта мук (что, естественно, не избавляет от всего бесконечного реестра верификационной трансценденции самих страданий); это положение невольно становится той наработанной анестезией, в которую фундирует сознание своей осознанной атараксией при столкновении с бесконечной статистикой спекулятивной фактологии обстоятельств возвращения к страданиям, точнее к тому, что их вызывает. Происходит нарастание, интенсифицирование тенденции отчуждения от самих возможностей вовлечения в любой симбиотический прорыв, терапевтическое дистанцирование от паразитарной участи (рисков) спекулятивных и эльфийских доминаций.
В этой ситуации паттерн сознания может создавать ментальный запрос к этой структуре и получать ответ, то есть защиту. Это комплекс «антифранкенштейна», когда креатура не убивает своего творца, получая право на жизнь, а спасает его. Моменты пустоты ставят паттерн в уникальное положение переживания на уровне психосоматики своего бессмертия в локальном контексте. Такой феномен не редкость: его переживают на постоянной основе дети, а также творцы, художники. Но для них эти эмоции всегда замотивированы прикладной деятельностью, а у детей этот феномен, как правило (если они не становятся гениями, точнее, если не остаются) быстро проходит. В любом случае концепция бессмертия не существует как постоянный фактор, а только как целеполагание, как парадигма. То есть протокол включается на время, давая паттерну шаблон понимания самого феномена и сознания самой возможности как прогностической модели реальности, берущейся в качестве далёкого идеала. Это всегда только временный аспект переживаний, но он становится мотивом для стремления к пятой генерации (с учётом по её достижении сохранности кшатриями своей мотивационной уникальности - своего внегностического спецификума), лежащей вне института нагуалей, выше их.

Но первая генерация никогда не скучает, она всегда ест, она нацелена на потребление, на усваивающую утилизацию не создаваемых ими продуктов. Это библейская саранча, съедающая то, что не способна сеять. Они активно проводят в жизнь политику квазихимеры. Значит, квазихимеры гибридного типа рождают хаос с помощью своих реципиентов, паттернов первой генерации. Именно этим они и заняты, это их избранный ими же путь и призвание. Чем больше они осуществляют свой псевдоконтроль, тем сильнее центробежные тенденции, разваливающие систему; в конце концов, сеющий ветер пожинает бурю, но прогностические модели далёкого будущего не для гибридов. Занимая ключевые посты в любой химере, паттерны первой генерации генерируют поле коллективного страдания. Они постоянно актуализируют рецепцию боли через социальный хаос и формирование, инжиниринг феномена соборной неопределённости. Эта технология отсутствия стратегии формирования и защиты будущего выдаётся за концепцию национальной модели. Коммуникации квазихимеры построены по принципу создания депрессивного эмоционального поля. Дело в формировании соборной мыслеформы поистине эгрегориального масштаба, где будущее не существует как факт. Это виртуозная техника создания идеологем без концептуальных элементов проблемы будущего. То есть без того, что даёт надежду. Любые важные аспекты, реальные проблемы горизонта событийности, квазихимера обходит таким образом, что становится ясно: это сознательная практика игнорирования особого свойства, когда номинально проблемы не игнорируются, они обсуждаются так, что их решение в принципе становится невозможным. Паттерн второй, самой массовой категории, присутствует при обсуждении проблематики и остаётся с переживанием полной бессмысленности происходящих коммуникаций. Он слышит слова, но в квазихимерической маргинальной верификации (в случае ситуации эмоционального ей доверия) спекулятивное сознание усреднённых значений оказывается лишено доступа к синтаксической логике. Это сознание оказывается под искусственно синтезированными (инквизиционно санкционированным) давлением внешне структурированного ментального хаоса, стирающий даже намёк на смысл или надежду.
Общий фонематический шум, издаваемый паттернами первой маргинальной генерации (чиновниками), напоминает речь только номинально; по сути, здесь возникает магическая имитация речи, лишённая эйдетической логики. Если внимательно прослушать даже не в принципе, технически отсутствующий в этом типе звуковых фонем аспект семантики, издаваемых генерализованными “вьючными», то в их пространственной временной структуре обязательно находится маскировочный имитационный паттерн, создающий суррогат индивидуальности. Имитационный реестр социальных паразитов очень обширен: прежде всего они всегда меняют естественную антропометрию, ритмологию своих звуковых фонем, свою звуковую фонему. Здесь могут использоваться приёмы искусственного бессознательного замедления речи, синтетические паузы, призванные привлечь внимание, имитирующие значение, придаваемое сказанному, либо симбионт организует у своего реципиента какое – либо придыхание, имитирующее наличие эмоциональной заинтересованности, вовлеченности и, более того, эмпатии. В ход идут различные технические уловки, искусственно нагнетаемое напряжение; особенно лярвы любят играть в экспрессивную и нередко откровенно агрессивную эмоциональность, также здесь может использоваться аффективная естественная хрипота, которая применяется утрированным образом, сюда же можно отнести скрадывающую смыслы артикуляцию естественной шепелявости. Все эти и многие другие приёмы имитации отсутствующих чувств, рассматривать которые отдельной темой здесь нет смысла, маскируют полное безразличие, сюда же относится искусственное ускорение ритма – гипнабельное заговаривание. Всё это проявления пустоты, вакуума, инфернально модифицированного для имитации наличия каких – ибо индивидуальных особенностей. Все эти сценические приёмы используются ксеноморфном в качестве своей оболочки ментальных образов прикрытия, блокирующих восстановление естественной эйдетической симметрии субъектной топологии понятийного чувства и его логоса. Сами фонемы подобного типа вообще не имеют под собой никакой смысловой основы, кроме одной: диссоциативно – параноидальное шоу должно продолжаться. Квазизимера гибридного типа создаёт свои клоны, свои подобия в любом масштабе, и фонемы её реципиентов по своей природе также квазигибридны, сконструированы по формальным признакам речи. За ними не просто пустота, за ними стоит вакуум, и он прорывается в виде хаоса, прорастающего во всех структурах спекулятивного горизонта событийности, горизонта, который сохраняется вопреки стратегии реципиентов только молитвам пятой генерации, усилиями паттернов второй, третьей и четвёртой генерации, их ежедневным социальным подвигом и незаметным, скрытым самопожертвованием.
Квазихимера постоянно создаёт прецеденты прорыва экзистенции, так как они позволяют ей создавать патогенные протоколы автаркии - замыкания значимости на саму себя, где протокол имеет собственное значение и не несёт в себе никакого иного смысла, создавая феномен стерильной рутины, выдающийся за достижение синтетного гибрида.
Для паттернов третьего типа создаётся ситуация социальной стагнации и управляемого хаоса. Это положение является их вызовом, оно становится им, потому что творить в безвременье можно, лишь опираясь на суггестию своей пустыни, противопоставляя одной пустыне другую. Третья генерация, в силу особенностей её типа субъектности, создаёт бинарную смесь особой направленности. Хаос прорывается извне в субъектность паттернов эльфийской генерации, потому что их субъектность, в отличие от «нормы» второй генерации или болевой имманентной устойчивости четвёртой — это основной аспект их уязвимости. Мы говорим об их слабом месте, а значит, удар наносится именно по нему, такова логика любой войны. Как ветер из рассказа Рэя Брэдбери [121] искал конкретного человека, чтобы забрать его, так и экзистенция ищет своих реципиентов - тех, кто может её увидеть; она ищет внимания и всегда его находит. Вступает в действие протокол историчности паттерна со всеми его последствиями, когда условия прорыва идеально сбалансированы и запускают механизм контакта. Паттерн начинает набирать статистику контакта с хаосом. Привыкнуть к этому набору данных невозможно, но адаптация начинает работать сама по себе, включается механизм отбора энергии у хаоса - то, что нас не ломает, и далее по тексту. Это истинное, изначальное айкидо, древняя практика по перетягиванию силового каната, который и является единственно возможной коммуникацией с экзистенцией. Здесь нет компромисса, нет возможности уйти, отвлечься, расслабиться. Надо понимать, что протокол экзистенции сам по себе является природной последовательностью, он этически нейтрален, может вызывать скуку или тоску при наличии «щитов» горизонта. Но у четвёртой генерации нет иллюзий, нет щитов социальных шаблонов успешности, комфорта; эта категория относится к истинным прагматикам и реалистам, она понимает, что имеют дело, по сути, с постоянными попытками паразитарного взлома их сознания. Можно чётко сказать, что многие потери рассудка необратимого характера идут по этому сценарию, только рассказать об этом опыте помешательства обычно некому: как правило, хаос не оставляет вменяемых свидетелей. Категория второй генерации и тем более первой, просто не обладает достаточной квалификацией для работы с подобными силами, они гибнут под натиском прорыва, и им, как правило, никто не может помочь. Хотя у церкви есть мощнейшее лекарство, но, опять же, его просто так невозможно использовать. Как мы уже упоминали, это практика умной молитвы. Но она, как и технология отслеживания времени, требует высокой степени дисциплины и выдержки. Паттерны четвёртой генерации могут реализовывать эти эффективные практики для создания основы контроля своего сознания, формирования глубинного подтекста молитвенной стабильности, христианской рутины высочайшего порядка, соединяющейся с технологией отслеживания времени в единый психоэмоциональный монолит. Это бинарная система, объединяющая две традиции контроля: дохристианскую авестийскую традицию и технику старцев Афона, исихастов. Но в этих традициях есть естественная для разнесённых по времени и этносам разница. Традиционное восприятие проблемы бессмертия в авестийской традиции, по лекциям П.П. Глоба, является неразрешимым в силу наличия объективного зла в нашем мире. В зороастризме уже есть бессмертные, атхарваны или зерваниты, смотрящие за храмами с небес и способные на время появляться на земле, «одной ногой», как говорил П.П.Глоба, для контроля и отслеживания того, как отправляются литургические протоколы церкви, и есть просто священники и миряне. Эта же ситуация, по сути, сложилась и в соборных установлениях следовавшего за иранской традицией христианства, где исповедуется концепция утверждающая, что протокол бессмертия работает только после смерти, и далеко не у всех. Но в авестийской традиции у Заратустры не было полного преображения, как у Мессии. Понятия света Фавора в любой ему аналогии там нет.
В контексте всеобщности давление хаоса на сознание — это верификация воздействия экзистенции, её частный случай. Это воздействие кодифицировано по типам трансценденции зверя нагуаля, посредника. В каждом спецификуме психологического профиля, в каждом преобладающем типе коммуникаций с нагуалем (а по нашей версии, это основа классификации) существует соответствующий тип экзистенциального сопровождения.
Четвёртая генерация в этом плане сопровождается наиболее экстремальной версией субъектности, длительными и концентрированными прорывами экзистенции на постоянной основе. Паттерны кшатрианского типа находятся на границе горизонта событийности, они всегда балансируют на его краю. Можно определить это, как полёт над бездной, или «над гнездом кукушки». Фактическое присутствие сознания в суггестивном свидетельствании его экзистенцией для антропогенного вида является хронической неотменимой ситуацией, которая никогда не заканчивается. Протокол экзистенциальной рутины прописан на постоянной основе, ничто не нарушает его монолитности и субстанциальной целостности. Было бы ошибкой приписывать эти особенности контактов второй генерации третьему типу. Паттерны второго типа имеют эти контакты только локально, с последующей амнезией. Их опыт целиком и полностью опущен в подсознание и находится на границе с регионом бессознательного, он только просвечивает оттуда и появляется как призрак, действующий эффективно, но только в сумерках сознания паттерна.
Ситуация четвёртой генерации совершенно иная: она имеет дело не с нагуалем месяца, знаком рождения паттерна, с эквивалентом социального горизонта, а с тотемом года, отражением хварны. Разница между этими нагуалями огромна; здесь мы отсылаем к текстам П.П. Глоба о календарных циклах [71], но, тем не менее, надо определить, что это разница между харизмой и хварной. Харизма в горизонте событийности определяет наличие качеств лидера, возможности быть «успешным» в любой избранной деятельности (чтобы это понятие на самом деле не означало, а значить оно может что угодно: реестр его смыслов простирается от благого профессионализма священных профессий, до фактичности аутентичного воплощения нагуаля чумной крысы или саркомы). Хварн любой из субъектных доминаций означает одно и то же — это, в своём предельном техническом варианте - проявление благодати господней, высшая отмеченность как проявление аспекта ничем не ограниченной свободы реализации своего высокого долженствования. Хварн проявляется в условиях постоянного давления хаоса, которое является формой фатального сопровождения сознания, то есть, по сути, тем, что создаёт ответную реакцию на это давление в виде химерической институциональности, становящейся в ситуации времени структурной частью субъектности паттерна. Когда речь идёт об экстремальности, то здесь имеется в виду не акцентуация этого воздействия, с которым паттерн может справиться, а речь идёт об уникальной черте субъектности четвёртой генерации, о дисциплинарном интегрировании экзистенциального присутствия в подсознание паттерна. Эта необходимость заставляет четвёртую генерацию постоянно контролировать своё присутствие в нагуале соответствующего уровня, что предъявляет к этому мотивационному паттерну высочайшие требования. Эта практика минимизации просвета между маркерами значимости приводит к стиранию обычного для других категорий эффекта аберративного «проскальзывания» сознания. Паттерн должен отслеживать свой пограничный статус постоянно: выход за пределы нагуаля ведёт к рискам деградации системы контроля и печальным последствиям выпадения из коммуникативного профиля, к потере самоидентификации. Этот прессинг, переживаемый на постоянной основе, создаёт условия для формирования уникального опыта интеллектуального и психоэмоционального характера. Но каким бы эффективным ни был контроль реальности и субъектности, просто концентрации визуального характера недостаточно. Для того чтобы выжить, паттерн должен не просто отслеживать визуальный ряд горизонта, вычисляя гипотетические угрозы и возможные прецеденты, способные запустить процесс прорыва. Это первичный уровень контроля, он должен визуализовывать субъектность, что гораздо сложнее и находится на совершенно ином горизонте возможностей. Естественно, речь идёт не о буквальном слежении за своим подсознанием и его медиативными контактами с бессознательным и горизонтом. Это невозможно. Речь идёт о создании мотивационного паттерна, аналогичного визуальному контакту с горизонтом событийности. Этим феноменом, к примеру, могла бы быть медитативная практика дзен. Но здесь необходимо определиться со всей возможной точностью, так как в этих вопросах обычно много путаницы. Сознание просто не всегда понимает специфику различных аспектов медитации, их особенности и назначение. Йога, например, технически совершенно бесполезна, если её мифологема и целеполагание не совпадают с этническим расовым профилем паттерна, с его геномом. Подобные аспекты просто не рассматриваются как значимые, а тем не менее именно они и определяют наличие или отсутствие всякой эффективности самих практик, нейтральность или прямой вред, ими наносимый. Бесполезно заниматься методиками, лежащими вне родовых аспектов фравахара. Просто для успешности одного желания мало, надо иметь конвенциально прописанный протокол возможностей. Если его нет, это потеря времени, а нередко и здоровья. Впрочем, как гласит затёртая истина, отрицательный результат – это тоже результат. Тем более надо помнить, что это всё – таки, при всех частностях, монастырские практики контроля сознания. И, самое главное, их целеполагание, парадигма лежит полностью за пределами традиций многих этносов. Это азиатский гнозис, практика ухода из мира, как из капкана, концептуальное наследие манихейской эмиграции в Тибет, Индию, Китай. Восточнохристианская традиция отвергает путь дзен, путь личного спасения усилиями, направленными только на себя, пути медитации; заслуги добрых дел там не отрицаются, но главное — это личная практика. Медитация за других — это оксюморон. Пути спасения шаманского уровня приводят к свободе мира гностических практик, мира Ваю, но престол Господа таким образом не достигается, как и спасение мира, который отрицается как реальность. Субъектность — это реакция эволюции сознания на экзистенцию в антидарвинистском контексте. Это буферная зона, имеющая возможности предварительного формообразования на уровне создания чувственного аналога самих понятийных прототипов. Она выводит их из чистой абстракции латентной предустановки разума в мир форм и создаёт на их интуитивно переживаемой основе протокол сомы как чисто метафизического плана (то есть чисто субъектной рутины), так и протокол трехмерного, воплощённого в горизонте тела. Субъектность занимает терминальное положение между миром горизонта и коллективным бессознательным. Она включает в себя индивидуальный аспект бессознательного паттерна, как мы уже упоминали, и тем самым является по определению пограничным с экзистенцией феноменом. Это делает паттерн изначально онтологически уязвимым и провоцирует его на защиту. Экраны сознания второй генерации известны — это социум, экраны маргиналов тоже — это государственная химера. У четвёртой генерации щитов нет, они должны их создать сами, так как эта категория, напомним, категория должников, манихеев, главная задача которых - выжить правильным образом, создать себе эти щиты, войти в нагуаль высочайшего уровня тридцатидвухлетнего календаря и обрести уникальный опыт изучения многих аспектов хаоса. Они должны научиться работать со временем, но это, конечно, только далёкие парадигмы. Однако вне этого пограничного опыта выживания в условиях прорыва хаоса паттерн никогда не подойдёт к границе понимания феномена времени. Хаос — это первое настоящее не опосредованное касание негативного аспекта времени сознания паттерна. Форма этого касания продиктована уже описанными условиями долга и не может быть выбрана или проигнорирована. Любой контроль субъектности может быть эффективен при условии его резонанса с коллективным полем паттерна, с его предустановленным этническим кодом. Медитативные практики эффективны, если в роду были шаманы, это наследственный фактор. В любом другом случае, при безобидном культурологическом контексте, без соответствующих генетических оснований шаманские практики закончатся ничем. При отсутствии онтологических оснований и при наличии реальных угроз, существуют риски смятия сознания паттерна. Сознание может быть гипотетически загнано в цейтнот и таким образом его вынудят либо найти правильный алгоритм суггестивной защиты, то есть выбрать протокол, содержащий рутину, кратность, совпадающую с природой этноса самого паттерна, либо потерять рассудок. Расовый канон срабатывает и может помогать в определённых ситуациях, но универсальным оберегом он быть не может. Каким бы эффективным ни был контроль сознания, хаос может обойти все ментальные структуры паттерна, потому что абсолютного контроля на этом уровне инжиниринга своей субъектности не существует. На чисто медитативном уровне контроля паттерн сознания обеспечивает только предварительную защиту, обращаясь к родовым мифам, нагуалям предков; таким образом, он создаёт себе резерв времени, что само по себе бесценно, но только в тактическом плане, ему по-прежнему нужна стратагема. Минимизация маркеров внимательности имеет свой физиологический предел. Но давление может быть стабильным. Единственная возможность - уложить одну стратагему внутри другой стратагемы. Тем самым создать бинарную систему контроля, где умная молитва, будет соединяться с масштабированием формата времени. Работая или постоянно, или по необходимости локально, ментальная практика повторения определённых слов, молитв, создаёт заполнение лакун первой стратагемы чистой внимательности. Здесь необходимо вспомнить святителя И. Брянчанинова, в частности, его труды в сборнике «Сотница» [122].
Молитва создаёт непроницаемый ментальный барьер для хаоса. Здесь самое главное - усвоить определённые правила, главное из которых: молитва должна продолжаться, несмотря ни на что. Даже если внимание сознания сбивается, накапливается усталость, лень, молитва должна продолжаться, пока хаос не отступит. Его отступление всегда временно, но в этот момент сознание может отдохнуть в дисциплинарном парадоксе. В условиях цейтнота практику умной молитвы используют постоянно, потому что под давлением суггестии молитва создаёт интервальное разрежение. Она формирует ментальный, а главное - психоэмоциональный барьер, сохраняя тем самым структуру сознания, сберегая функцию рассудка под невыносимым прессингом скучания. Господь говорил, что «род сей изгоняется постом и молитвой» [123]. Главный технический аспект данной стратегии — это её универсальность, гибкость. Маркеры восприятия, границы значимости не просто минимизируются, как в случае первой стратегии, они сливаются в поток сознания. Границы рутины сливаются в семантический монолит. Просвет, возможность проскальзывания внимания исчезает, значимость, мотивация этой практики универсальна, она позволяет паттерну использовать сильный инерционный момент молитвенной практики, который автоматически создаётся в процессе постоянного проговаривания молитвы про себя. Подобная инерция полностью невозможна при формальной работе с маркерами времени, они эффективны только при полной концентрации. Молитвенные практики создают мощное индукционное поле, работающее долго, даже если паттерн устал или прекратил молитву по бытовым или эмоциональным причинам, тем более что эта стратегия легко восстанавливается в любой момент дня и ночи. И. Брянчанинов пишет, что постоянная молитва ночью заменяет крепкий сон. Молитва работает через обращение за помощью, через смиренное понимание своей уязвимости; через неё помощь действительно можно получить на чисто практическом уровне освобождения - и локального, краткосрочного, и окончательного. Паттерн входит в особый ритм прорывов, одновременно накапливая опыт сохранности своего сознания в условиях прессинга экзистенции. Используя практику умной молитвы, паттерн выходит из зависимости от фактора неопределённости воздействий, а уровень внутренней готовности развивается по мере накопления статистики. Паттерн сознания формирует внутреннюю «вару» - ограждённую область защиты, напоминающую туннель пустоты, рутинные последовательности прохождения структур хаоса. В этом топосе происходит накопление количественного, спекулятивно - экстенсивного фактора и его переход к инерционной фазе иного качества, конечному эсхатологическому аспекту независимости от феномена экзистенции. Пустота этого ментального туннеля становится основополагающим фактором стабильности сознания паттерна; его стенки — это силовой каркас, сотканный без просвета из сигнатур хаоса, они структурированы и сплетены так, что напоминают расплав композита. Паттерн сознания может уже не зависеть даже от своих техник; на формирование подобной ментальной оси разума может уйти любое количество времени. На самом деле в эсхатологическом контексте не существует метрической логики момента окончания строительства: это постоянный процесс наращивания силового каркаса, оси ментальной безопасности. Во времени «полая», суггестивно – пустотная силовая ось атараксии кшатриев по своему функциональному принципу напоминает работу лабиринта улочек средневековых городов, работающих по принципу волнореза, где фронтальная массовая атака невозможна, и нападающие вынуждены двигаться цепочкой, теряя энергию натиска и становясь доступной мишенью для стрелков. Так же работают пустотелые стены лабиринта атараксии: они имитируют структуру хаоса, удерживая это страдание скучания для противостояния самому хаосу. Этот силовой дисциплинарный номинал позволяет выиграть резервное время, даруемое для встраивания стратегии цейтнота за счёт резерва времени зверя, точнее за счёт дополнительных возможностей его геральдической иконологии, заставляя субъектный массив чувства (субъектной фонематической топологии понятийной сущности присутствия) принимать истинную (собственную) или ложную (асимметричную) ментальную форму, то есть становиться порядком, частью силовой структуры сознания паттерна, либо симбиотическим суррогатом. В ситуации «бусидо» хаос не попадает внутрь ментальности паттерна, он удерживается внутри стен пустотелой ментальной вары. Это приводит к накоплению статистики контактов с экзистенцией уже под определённым контролем смоделированной пустоты сознания паттерна. Хаос становится её частью, отдавая свой энергемный потенциал давления лабиринту. Конечно, мы должны отдавать себе отчёт о невозможности для любого паттерна обладать хотя бы отдалённым представлением о полной спецификации хаоса, его возможностях. Под воздействием химеры композитного типа хаос постоянно мутирует, а значит, никто никогда не даст гарантий безопасности, особенно для сознания типа четвёртой генерации, обладающего повышенным уровнем резонансной сенситивности и восприимчивости.
Паттерн четвёртой генерации в итоге начинает обладать автоматической пролонгацией своего эйдетического потока сознания в нагуале. Статистика рефлексов, отработанных в предыдущее время, постепенно позволяет ему создать собственного двойника. Этот doppelg;nger определяется как резервный контур безопасности внутри внешнего терминала эмоциональной тестовой коннектации. Подобное удвоение происходит без шизоидности, так как двойник, строго говоря, не является аспектом alter ego его личности: он не существует одновременно, а возникает в одной и той же последовательности, как единая рутина теневого поглощения болевой суггестии скучания внутри кроноса. Таков приспособительный механизм выживания в невозможных условиях пустыни собственного метафизического изгнания. Возникающий субъектный стиль позволяет паттерну набирать статистику пережитых поликомплиментарных модусов пустоты; здесь подобное действительно излечивается подобным. И в случае с экзистенцией эта старая истина работает по-прежнему: паттерн создаёт лабиринт, работающий по принципу хаоса, но хаосом, по сути, не являющийся. Это призрак хаоса, особая удвоенная сигнатура, альтернативная вакууму, являющаяся, по сути, смоделированной пустотой, возникшей как результат адаптации к постоянным прорывам экзистенции. Пустота лечится пустотой; изменение вектора силы не меняет субстанциальный стандарт сущностного аспекта силового воздействия. Как уже упоминалось, варна суггестивной пустоты становится «пряничным домиком», островом в потоке времени. Возникшая последовательность создаёт прецедент для включения по принципу аналогии протокола условного бессмертия. Здесь во избежание недоразумений необходимо корректное определение этого феномена. Бессмертие условно, потому что не является гарантированной формой вечности, свойственной лишь апофазису. Аспект благой пустоты, безвременье, создаёт свою сигнатуру, свою языковую систему кодов аутентичности в субъектности паттерна. Оно создаёт это во времени, так как летальность, выводящая сознание за пределы сущности времени, то есть за его субъектную топологию, является в эсхатологическом контексте тупиком, включающим экклезиологический механизм возвращения на круги своя, то есть сансару. Это долгий, болезненный и, как выясняется, почти суицидальный по степени рисков, адаптационный процесс.
Статистика пролонгации пустотной сигнатуры определённое время существует как «вещь в себе»: она номинально бытийствует на уровне личной статистики суггестивных прецедентов подсознания, как страховочный трос у строителя - высотника, или сеть под прыгунами без парашюта. Одновременно она прописывается в сигнатурных нитях массива данных коллективного бессознательного, что создаёт прецедент объективного существования как для неё, так и для субъектности паттерна в ситуации сохранности имманентной этической нормы, подтверждая статус реальности (эйдетичности) данного феномена. Приходит момент набора определённого количества повторов, когда феномен опыта (как правило, долгосрочных страданий суггестии) создаёт положение, при котором сознание конвертируется, то есть фиксируется в стабильной форме своей, конечно, всегда условной и внеконьюнктурной реальности. Для антропогенного лика химеры сознания сущность времени осуществляет себя как пространство условно, конвенциально подобное (но при этом не идентичное) апофазису. Именно в субъектности времени осуществляется принцип технической возможности антропогенного внелетального богоподобия. Это реализация технического протокола интеграции субъектности паттерна в монотонность топологии субъектного времени, в его вневременную сущность, осуществляемая на органической основе. Данная процессуальность приобретает безусловный характер причастности к сущностным акциденциям базовой характерологии времени, прописываясь непосредственно в фонемах регионального субъектного рисунка тех представителей четвёртой генерации, которые смогут в своих исчезающе малых из – за своей чудовищной долгосрочности шансах дойти до подобных возможностей. Естественно, при этом происходит приспособительная, адаптационная потеря своего исходного аспекта мук (что, естественно, не избавляет от всего бесконечного реестра верификационной трансценденции самих страданий); это положение невольно становится той наработанной анестезией, в которую фундирует сознание своей осознанной атараксией при столкновении с бесконечной статистикой спекулятивной фактологии обстоятельств возвращения к страданиям, точнее к тому, что их вызывает. Происходит нарастание, интенсифицирование тенденции отчуждения от самих возможностей вовлечения в любой симбиотический прорыв, терапевтическое дистанцирование от паразитарной участи (рисков) спекулятивных и эльфийских доминаций.
В этой ситуации паттерн сознания может создавать ментальный запрос к этой структуре и получать ответ, то есть защиту. Это комплекс «антифранкенштейна», когда креатура не убивает своего творца, получая право на жизнь, а спасает его. Моменты пустоты ставят паттерн в уникальное положение переживания на уровне психосоматики своего бессмертия в локальном контексте. Такой феномен не редкость: его переживают на постоянной основе дети, а также творцы, художники. Но для них эти эмоции всегда замотивированы прикладной деятельностью, а у детей этот феномен, как правило (если они не становятся гениями, точнее, если не остаются) быстро проходит. В любом случае концепция бессмертия не существует как постоянный фактор, а только как целеполагание, как парадигма. То есть протокол включается на время, давая паттерну шаблон понимания самого феномена и сознания самой возможности как прогностической модели реальности, берущейся в качестве далёкого идеала. Это всегда только временный аспект переживаний, но он становится мотивом для стремления к пятой генерации (с учётом по её достижении сохранности кшатриями своей мотивационной уникальности - своего внегностического спецификума), лежащей вне института нагуалей, выше их.