Феноменология химеры. Глава 91

Глава 91. Субъективность и субъектность в контексте проблематики подсознания и бессознательного. Риски основных доминаций.

Субъективность — это потоковая энергемная структура сознания, и любые проблемы в её рамках, если они вообще существуют за пределами границ личности паттерна, могут быть решены лишь в относительной степени на фоне общей инфинитезимальной основы самой субъективности. Решение проблематики в данном контексте всегда будет иметь неокончательный, конъюнктурный характер, ведь мы имеем дело с особым потоковым феноменом. Протоколы субъективности обладают фундаментальной определённостью, но интенсивность их раскрытия в единицу времени не идёт ни в какое сравнение с интенсивностью протекания процессов фактологии горизонта, где они имеют, по понятным причинам, локализацию и ограничения иного уровня. Поток субъективности не поддаётся исчислению, но паттерн всегда чувствует, видит на эмоциональном уровне раскрытие значимых акцентуаций или их затухание, также имеющих волновой характер. Это общее правило подсознания, имеющего единственное отличие от бессознательного, в виде персональной привязки к определённому личностному профилю паттерна. Это персонификация подсознания является ключом к бессознательному массиву данных, с которым она имеет единую субстанциальную природу энергемы. Собственно, сам рефлексивный отсыл, запрос поисковой системы интеллекта был бы невозможен без эмоциональности как зеркала имперсональной природы чувств, лежащих во внутриграничном массиве бинарного логоса. Подсознание представляет собой тонкую оболочку, хранящую эмоциональность паттерна так же, как массив бессознательного хранит генеалогические, родовые формы чувств. Эмоции как специализированный способ мышления самих чувств, как то, что чувства (хаоса) уделяют логосу для его доступа к себе, создают тестовую феноменологию антропогенной рефлексии чувств (поэтому, строго говоря, звери не владеют эмоциями). Эмоции и чувства химерически, то есть гибридным образом функционально соприкасаются, и их единая субстанциальная природа позволяет ментальным программам в оболочке эмоций экранировать чувства в сопоставимом с логосом масштабе. Подобная сомасштабность позволяет эмоциональному логосу проникать в имперсональный банк данных рода и идти, при необходимости, дальше, меняя масштаб запроса в соответствии с характером возникшей мотивационной трансценденцией.
Имперсональность, как видимый феномен коллективного бессознательного, имеет глубокие и многомерные причины. Она связана с огромной массой персонифицированных данных, каждый из которых сам по себе индивидуален и привязан к определённому времени и роду. Это коллективная память творений с первого дня их создания. Невозможно представить себе даже отдалённо всё многообразие информации бессознательного: от сознания пылинки в свете падающего луча Солнца до персонального субъективного разума вселенных. И тем не менее этот тотальный массив данных существует как упорядоченный хаос, имеющий слитную структуру.
Бессознательное — это вечно длящееся настоящее всего, что, когда - либо существовало в горизонтах своей событийности, которые оно могло покинуть, или ещё не посетило, или пребывает сейчас, но, так или иначе, продолжает быть, длится дальше. Это слияние нулевых «отсечек», интегральных единств любых горизонтов, их квинтэссенция, собранная в едином массиве данных. Метафизическое «звучание» этих бесчисленных горизонтов со всеми их составляющими, за счёт наложения фонем памяти всех творений друг на друга создаёт эффект белого шума. Синтетические образы сигнатур спецификации всех миров наложены друг на друга в формате «здесь» и «сейчас». Бессознательное вне времени, в отличие от подсознания, которое привязано строго к конъюнктуре текущей событийной рутины горизонта бытия паттерна. Эта одновременность, вечное настоящее, создаёт эффект хаоса вне самого хаоса. Рефлексия подсознания способна найти любую нить любой последовательности, если на то будет согласие бинарного логоса и самого разума, потому что внутри этого массива они по-прежнему строго локализованы.
Смешанность и переживаемая на уровне чувств монолитная слитность — это качества внешних маркеров бессознательного, которое справедливо называется коллективным, потому что таковым и является, так как не существует коллективного подсознания, как и персонального бессознательного (по крайней мере, для спекулятивных эмоциональных конвенций, не способных тестировать имена всеобщих феноменов).
Особенность четвёртой генерации состоит в приоритетах, которые отражают потенциальные и актуализированные формы контакта с экзистенцией как проявления фактора Адрастеи (неизбежности) или иначе - фатальной ситуации неотменимости возвращения долгов. Избирательность рефлексивных запросов формируется событиями горизонта. Но, с другой стороны, существует имманентно присущий каждой типологии коммуникаций процесс формирования профилизации субъектной восприимчивости. В свою очередь, субъективная избирательность паттерна исходит из его приоритетных запросов, что соответствует логике выживания. Нити рутины бессознательного для ментальных возможностей паттерна бесконечны. Но это не значит, что они бесконечны по своей сути. Их спецификация всегда будет ограничена количеством реальных прецедентов, происходивших, когда – либо и где-либо. Необходимо строжайшим образом понимать, что в основе воображения не лежат свободные ассоциации, их не существует. Есть свободный поиск в заранее конвенциально детерминированном реестре прецедентов.
Если рискнуть начать рассматривать такую затёртую и воспринимаемую как спекуляция тему, как литературная классика параллельных миров жанра фэнтези, то, допуская, что она не обязательно является трюизмом или чем - то банальным, можно принять эти гипотетические наработки, предположения в контексте того, что их параллельность не евклидова, она не существует в привычном понимании этого слова. Прежде всего, нет и технически не может быть континуальной тавтологии: между бранами [120] нет полной аутентичности: ни один повторяющийся континуальный горизонт событийности не может полностью совпадать с любым другим горизонтом. Математически они, в лучшем случае, могут быть подобны, но никогда не идентичны хотя бы потому, что если всё – таки допустить существование подобной «луковичной» модели, то в её рамках они должны быть элементарным образом каталогизированы под разными последовательными номерами. Абсолютная тавтология в этой гипотезе сама по себе никоим образом не гипотетична, и только этим здесь интересна, потому что даже в самых рискованных и смелых представлениях чистого воображения существует своя латентная логика, внутренняя софиологическая структура их художественного (по крайней мере) оправдания тем свободным исповеданием, которое является основой понимания красоты эйдоса. Красота в контексте инфернального поэзиса заключается в категорически обратном - в тоталитарном снятии права на красоту поэзиса, самоопределения всей субъективной феноменологии в целом, то есть на свободу того, ради чего субъективная институциональность вообще, как таковая существует. Абсолютная тавтология в концепции бран (струн) исключала бы их эйдетическую логику необходимости; в подобной ситуации она исключала бы поэзис как свободу исповедания числовых форм красоты (не говоря уже о её цифровых метафизических формах чистой смысловой суггестии), а значит, сам интеллигентный принцип её экзистенциального становления. Абсолютная идентичность форм поэзиса является состоянием его симбиотической патологии. И если даже между континуальностями и возможно гипотетическое сходство, то оно, как правило, в этой логике матрёшки должно было бы касаться фундаментальных, системообразующих маркеров, понятийных границ базового семантического уровня.
Масштабная сетка рутины обладает смещением кратности «проскальзывания» своих свободных просветов, существующих для вмешательства фактора случайности (хаоса). Естественно, любой базовый масштаб будет предельно детерминирован; он вынуждается временем соответствовать физическим константам, то есть континуальным стандартам, предписанным конвенцией. Однако, по мере статистического роста спекулятивного фактора субъективной свободы, то есть по мере последовательного уменьшения масштабной кратности самой всеобщности, нарастания фактора дифференциальной локализации явлений, создающего проявления большей степени феномена их условной частности, увеличивается количество переменных - икс - факторов неизвестности. Случайность обладает неслучайной логикой проявления себя как аспекта, уравновешивающего собою качества детерминированности базовых числовых конвенций. Любой пространственный горизонт заботится о балансе фатума и свободы в своём поэзисе. Эта забота выражается в наличии самой химерической институциональности сознания во времени, обеспечивающей гибридную теневую сочетанность фатума дионисийской свободы зверя и свободно положенной неизбежности наличия геральдической проблематичности (иконологии) антропогенного лика сфинкса нагуаля. Фактор случайности существует на уровне внутренней ритмологии любой рутины как основы любого процесса. Ананке — это необходимость неопределённости, которая является обязательной компенсацией Адрастеи как олицетворения обязательности этой неопределённости.
Зверь нагуаля воплощает в сознании суггестивного сфинкса сознания принцип неизбежности, Адрастею, в то время как антропогенный лик в этом «сумеречном» контексте становится носителем Ананке, осознанной необходимости.
Смещение этого баланса в любую сторону (чего любой симбионт и добивается) приводит к фатальным последствиям для сознания, выражающимся либо в ситуации избыточной заданности своих спекулятивных, конъюнктурных установок, приводящих к консервации логоса и, как следствие, стагнации любых субъективных процессов, то есть к распространению гибридных патологий сознания; либо, в качестве прямого следствия этой квазихимерической аннексии, приходит хаос, который полностью стирает все искусственные композитные структуры логоса, и само сознание становится одержимым, потому что есть нечто ужаснее самого безумия (хотя, по сути, оно является его квазиструктурированной верификацией) - это гностическая, мироотрицающая логика разума манихеев, направленная на создание условий вовлечения всей топологии времени в особь. Риски четвёртой генерации состоят в том, что она постоянно попадает в ситуацию смещения этого баланса, и её вызов состоит в поиске средств его возвращения. Паттерны второго типа изначально настроены на баланс своих социальных интересов — это паттерны условной реляционной нормы; их стандарт идеалов состоит в поддержании статус-кво своего горизонта бытия. «Донный» идеал первой генерации — это тавтология, самокопирование системы как базовая концепция гибридного застоя, или, если использовать образы сказок, их задача — это «вливание» мёртвой воды в живую, отравление эйдетических процессов горизонта; лучшее, что они могут сделать, и об этом уже упоминалось ранее, — это полностью социализироваться, жить по общепринятым юридическим нормам. Третья, «эльфийская» генерация определяет себя как постепенно обретающую понимание прецедентности хаоса. Это тип всё ещё глубоко спекулятивного сознания, вынуждаемого своим хварном сталкиваться со спонтанными суггестивными рисками своего творчества. Их задачей становится удержание своей гениальности и, прежде всего, своего логоса в правовых нормах софиологической этики. Говоря иначе, их вызовом становится пресечение тенденций свойственной им избыточной для себя свободы, то есть избегание сопровождающих саму гениальность рисков манихейского мировоззрения, неизбежно приводящего их к ситуации потери рассудка, то есть к клиническому, а значит, необратимому безумию.
В каждом своём стилевом тактовом компартименте время «запрашивает» у экзистенции необходимый ему субъектный приоритет определённого типа антропогенного сознания, точнее, общее характерологическое пропорционирование доминационного регионального присутствия - говоря иначе, числовое соотношение того или иного типа паттернов для пролонгации собственной осевой субъективности в монотонном горизонте своего субъектного (сущностного) бытия. Данное пропорционирование генерируется в соответствии с конъюнктурой потоковых процессов самого времени, в его субъективных протоколах, идущих «внутри» осевой детерминации горизонта событийности. Это значит, в соответствии с теорией Л.Н. Гумилёва [49], что паттерны второй генерации выдвигаются и имеют шанс на реализацию в спокойные, относительно гармоничные исторические периоды инерционного характера. Паттерны четвёртой генерации реализуют свой потенциал в переходные времена хаоса: они к этому готовы и обладают возможностью, за счёт своих субъектных приоритетов, создавать латентную статистику факторов, противостоящих хаосу. Надо, однако, помнить, что этот баланс четвёртая генерация поддерживает за счёт своей личной историчности, субъектной историчности. Это и есть уникальная особенность этого типа субъективности: её способность оказывать воздействие, объективироваться не на формальном уровне событийности, а на латентном горизонте бессознательного, где, в силу природы этого массива, генезис и хабитусы событийности лишены спекулятивной значимости, а события и факторы внутреннего, имплицитного развития обладают таким же весом и правом на бытие, что и аспекты так называемого «внешнего» мира. Хотя история знает случаи, когда паттерны четвёртой категории выходили из привычной для них тени на передний план, на авансцену, и после выполнения своей роли спасителей они, не цепляясь за власть, как это свойственно маргиналам субпассионарного типа первой генерации, они всегда быстро уходили обратно в социальную тень, где видели своё истинное место. Подлинные властители всегда призывались вопреки своей воле и своему желанию, поэтому выполняли свой долг высокого социального служения под давлением принуждавших их обстоятельств и делали они это ровно столько, сколько это требовалось. Генерализованные паразиты, симбиотически одержимые «вьючные», напротив, присасываются к кормилу власти насмерть.
Исходя из общего контекста, и всего вышесказанного, можно сказать, что если истинная демократия как феномен и существует в формате того, что принято считать реальной фактичностью, то это, конечно, не то, о чём принято рассуждать в спекулятивном горизонте виртуальной событийности: демократично только бессознательное и в этом заключается истинная ирония подлинного вневиртуального бытия. В этом раскладе отдельно взятое подсознание регионального паттерна является пограничной областью, пролегающей между его персональным интеллектом и коллективным бессознательным. Оно служит модификативным фильтром, пропускающим чувственные массивы генетических оснований рефлексии, найденные зверем в хаосе - в массиве данных цепочек, скрытых в нём сигнатур экзистенции - и адаптирующим их к возможностям понятийной спецификации рассудочного интеллекта. Подсознание – это единственный аспект сознания паттерна, имеющий полностью индивидуальный профиль. Таким образом, оно связывает характерологию субъектного топоса, имеющего фонематические дионисийские основания в его исконной стихиальности, и беспрецедентность субъективного профиля личности. Оно располагается между двумя исходно технически имперсональными ипостасями пентады разума: между внутренней границей «сэндвича» бинарного разума, его терминалом с первоначальным реликтовым эйдетическим разумом интеллигенции, где расположены все архетипы творения, и, по своей природе исповедимым, умозрительно - софиологическим интеллектом, имеющим по определению абстрактную общевидовую структуру. Здесь платоническая эстетика разрешается в химере антропогенного сознания, определяясь в своём дионисийском умопостижении зверя нагуаля, картелирующегося гибридным «сумеречным» образом с умозрением антропогенного логоса. Именно подсознание, как внешняя граница уже упомянутой бинарной структуры, является хранилищем антропологического канона в контексте конкретного родового «древа» паттерна. Здесь же прописаны как таковые эмоции в качестве этнического, расового зеркала общечеловеческих стандартов чувств, их рефлексии на уровне эго, составляющих массив коллективного бессознательного, хранящего всё.
Между двумя границами бинарного разума расположен его срединный аспект, где антропологический, общечеловеческий код соприкасается с расовыми шаблонами фравахара паттерна и где на внешней границе срединного аспекта происходит специализация расового генома и его проекция на конкретный род паттерна. Это и есть подсознание - самая крайняя, внешняя граница бинарного логоса, место соприкосновения фравахара и отдельного сознания; то есть, по сути, это место отпочковывания сознания паттерна от своего рода, место самой субъектности. Это хранилище персонального профиля восприятия как таковое, место прикрепления и вместе с тем — это место развилки, самоопределения, окрашивающего собой все проявления паттерна: от внешности, его индивидуальных особенностей и до его стиля мышления, до свойственного ему синтаксиса.
Прорыв экзистенции происходит сквозь горизонт событийности; он сам принадлежит к категории событий, лежащих в плоскости субъектности паттерна. Хаос всегда будет искать паттерны четвёртой генерации: он будет искать их, чтобы поставить все точки над «и». Точка над «и» превращает длящееся «и» в краткое. Невозможность использования присутствия функционально приводит паттерны второй генерации к синдрому скуки; можно сказать, что это их специфическая мотивационная проблема.