Феноменология химеры. Глава 90

Глава 90. Зеркальные эффекты. Феноменология фашизма как правления инквизиционной аристократии. Риски гениальности.

Подобный эмоциональный эффект вызывается видением истинного себя в зеркале чужого таланта. Отсюда это подсознательное стремление закрашивать зеркала. Первый доминационный тип субъектного присутствия, как пограничный реципиент квазихимеры, определяет себя как регион со стёртой субъективностью, поэтому в наибольшей степени он отрицает именно то, что создаёт для него его собственное отрицание, — это чужие таланты и гениальность. Отсюда возникает гофманианский «синдром Циннобера», имплицитное стремление к уничтожению носителей хварна. Это позволяет «вьючному» пытаться бессознательно выровнять горизонт своей событийности. Подобная мотивация создаёт невыносимые для таланта условия бытия, лишая его материальной базы и свободы развития, заставляя выживать вместо того, чтобы творить. По сути, это истинная причина существования такого явления, как фашизм. Фашизм любыми средствами стремится создать социальную модель, максимальным образом приближенную, а лучше всего абсолютно идентичную колониальному сознанию «легиона», то есть единообразию особи. Для этого возникает параноидальная страсть к формированию автохтонной моноэтнической целостности, наподобие закрытой популяции этносов Амазонии. Дело здесь не в том, что декларируется как сверхнациональная идея единства – это не более, чем маска симбионта, на самом деле фашизм уничтожает всё то, что препятствует его истинной концепции - тотальной нивеляции всей субъективной феноменологии. А в первую очередь этому противостоит именно естественная полиэтническая сложность любого социума, то есть как раз то, что культурологически препятствует созданию инквизиционного идеала - инфернального колониального единообразия. Было бы некорректным упрощением считать всех представителей первой генерации гофманианскими чудовищами; исключения всегда есть, но инквизиционный орден — это не просто то, что планирует бессмысленные процедуры, отнимающие время, — это украденное время, украденные человеческие силы, украденные для квазигибридной химеры. Любой паттерн, находясь в аду предписаний, отчётов и инструкций, по определению попадает в аналог хаоса и начинает через эмоциональное страдание отдавать антисистеме энергию. Любая инквизиционная аристократия по самой своей сути — это конвертер выкачивания энергетического потенциала. Её представителей можно определить как стратегов социально – экспериментального насилия. Пятая и отчасти четвёртая генерации могут и должны, если речь идёт именно о кшатриях, стать полностью независимыми от тайных ксеноморфологических судилищ, от влияния инфернальной суггестии гофманианских и кафкианских чудовищ, потому что четвёртая генерация находится в прямом соприкосновении с квазихимерами, но при этом вне их воздействия; в топологии своей субъективности она имеет дело с хаосом иного порядка. И тем не менее у паттернов первой генерации, как и у всех, существует свой шанс на будущее. Он есть, но он, как, впрочем, и все реальные шансы, как писал К. Кастанеда, представляет собой объект размером с кубический сантиметр. То есть он исчезающе мал. Выход из зависимости для первого типа состоит в признании своей бездарности, в стремлении к своей полной социализации, в легализации своей спекулятивной мотивации в соответствии с юридическими и правовыми нормами второй генерации. Это их максимум, и это для них, безусловно, крайне болезненный шаг. Он, как это ни парадоксально, требует от маргиналов поиска в себе скрытых незаурядных способностей и подлинного человеческого мужества. Безоговорочная социализация является их ордалией, их личным подвигом.
Для паттерна первой генерации подобное подвижничество будет аналогом преодоления первичного хаоса четвёртой генерацией и освобождения от иллюзий, и поглощения социальностью второго типа паттернов, то есть началом свободы. Для второй генерации это, по логике, будет путь отчуждения от аберраций горизонта событийности, путь к собственной субъективности, но без солипсизма, путь к нормальной интеллектуальной практике работы с хаосом на другом уровне экстремальности. То есть выход из эгрегора просвещённого мещанства, где талант всегда будет иметь потолок возможностей. Но основная ловушка второй генерации - не просто некритичное, гипнабельное следование социальным инквизиционным установкам (то есть восприятие социума как единственно возможного континуального источника) и, как следствие, неизбежная сенситивная ограниченность и оккультное невежество. Самое тяжёлое для второй генерации — это избавление от парадокса, когда коллективное мнение определяет необходимость преодоления глубоких инфантильных комплексов, рождающих компенсацию в виде аберрации собственной исключительности. Это синдром самоослепления сознания собственными талантами, и самое сложное в этом преодолении то, что таланты существуют объективно. Проблема здесь в понимании их истинного эйдетического источника, того, что ты сам не сеятель, а только, по милости Сеятеля, сборщик. Это садхана, практика смирения второй генерации перед постепенно становящейся для её отдельных представителей истиной фактичности наличия метафизики. Без этого пути к третьей, эльфийской генерации социальной гениальности и, тем более, мотивационная логика четвёртой генерации будут для них закрыты. Любая эволюция — это восхождение по экспоненте страданий, «хождение по мукам», но антропогенное сознание, в отличие от естественного зверя, обладает возможностью выбора характерологии своего болевого сопровождения, правом на самоопределение в свободно избираемом генезисе своих мук. То есть каждая генерация, за исключением пятой, может и должна стремиться к следующему аспекту нагуаля, но пропуском всегда будет крестьянская страда, сбор того, что посеял – плодов страдания.
Как и у пятой генерации, у любой другой, есть гипотетический шанс покаяния - пути даже с самого дна наверх. Что происходит после условно первой, фиксируемой сознательно, - волны хаоса? Если предположить, что паттерн выдерживает эту последовательность и наступает неизбежная ситуация повторяемости аберративного «проскальзывания» сознания в протоколе хаоса, то будет или нет повторяться определённый тематический прецедент – это зависит от логики возникновения самого контакта. Вопрос заключается в том, что вообще вызывает сам прорыв экзистенции, почему степень его интенсивности и характер воздействия на каждое сознание, на каждый рассудочный, испытываемый таковым образом логос, именно такой, а не иной. Что вообще стоит за феноменом этого контакта, ведь спекулятивное популяционное большинство даже не догадывается о виртуальной подлинности подобных аспектов, определяющих конвенциальную логику аутентичности их реальности. Дело, вероятно, в долгах. Существует всем известное понятие кармы, и на самом деле его сложно отрицать, хотя можно успешно игнорировать. Паттерны четвёртой генерации обладают талантом истинно научного признания наличия гипотетических протоколов этого воздействия, осознанно принимая то, что, возможно, подобные риски фатальны и прописаны в самом договоре их конкретного воплощения. Также можно предположить, что именно осознанность признания своего метафизического опыта как конструктивного в контексте существования этих специфических угроз и способность к имплицитным рефлексиям своей суггестии формируют условия и критерии принадлежности подобной топологии сознания к четвёртой категории, так как именно профиль субъективности - как здесь уже упоминалось, восприятие её как аналога предметности - отличает паттерны этого типа от предыдущих генераций. Вторая категория заточена под бытие в рамках «нулевой» отметки своего событийного горизонта, поэтому субъективность в качестве своей метафизической объективации, сама пустынь скучания, её ужасающие проявления, скорее пугают эту категорию паттернов. Эта типология любые проблемы психологического характера рассматривает, в силу многих предубеждений, как фактор неполноценности и нередко просто их игнорирует или, как минимум, подобные проблемы вызывают у них чувство настороженности. Конечно, всегда есть исключения, и служба священников и их светских ролевых аналогов – психологов - тому подтверждение, но на глубинном уровне коллективного бессознательного социум не приветствует эту проблематику, нередко ставя людей даже с чисто психологическими проблемами (без всякой клиники) в положение неофициальных изгоев. Поэтому инквизиционные стандарты, лежащие в онтологии любого социума, создают специфические культурные условия, где региональные паттерны (само субъектное присутствие) нередко вынуждены скрывать подобные проблемы, или по тем или иным причинам игнорирует возможности их реализации.
Иными словами, субъективность, её специфический мир официально не отрицаются инквизиционной суггестией большинства, но они так же и не признаются аспектом метафизической проблематичности самого бытия в его химерическом целом; а если каким – то чудом и признаются таковыми, то во избежание социального буллинга, то есть потери профессионального статуса, подобное признание официально никоим образом теми же врачами не афишируется. Это положение скрытого игнорирования так же связано с уровнем угроз, прописанных в конвенциях этого типа реальности. Эти угрозы чаще всего разрешимы на уровне коррекции бытовых моделей поведения, потому что чаще всего ими же и вызваны. Здесь не рассматриваются клинические отклонения, официально признаваемые таковыми; медицина — это не наша тема. Существует гораздо более глубокая проблема сознания, лежащая в основе большинства медицинских проблем, — это категорическое отрицание и непонимание антропогенным видовым сознанием того, что было очевидно для многих древних цивилизаций, к примеру, для цивилизации того же династического Египта, - своей химерической природы, то есть признание наличия своей мифологической онтологии во времени. Поэтому оккультная слепота, само анафематствование понятия оккультизма, его однонаправленное понимание как исключительно практик «левой руки» являются повсеместной реальностью сознания второго типа коммуникаций. Четвёртая генерация находится совершенно в других конвенциальных условиях, она не может позволить себе роскошь игнорирования метафизических основ субъективности, и поэтому наличие любых инквизиционных форм исключения из её бытия возможности их научного системного изучения является осуществлением смертного приговора для паттернов четвёртой генерации.
Это связано с особенностями исполнения своего долженствования, с пониманием его смыслов, которые в значительной степени формируют логику событий каждого типа мотивационной доминации субъектного присутствия. Безусловно, существует базовая спецификация, где прописаны онтологические параметры, накопленные на уровне бессознательного последовательности, статистика, приводящая паттерн к тому или иному типу коммуникаций с нагуалем, чьи параметры соответствуют возможностям и статусу самого паттерна. Паттерны четвёртой категории воспринимают субъективность как феномен, по мотивационной актуальности и скульптурному аспекту событийной фактологии тождественный горизонту их событийности. Это означает, что этот домен видит возможности метафизической корреляции своей субъективности и соответствующей субъектности времени, определяя этот процесс как скучание в топологической монотонности пустыни своей и одновременно не своей суггестии. Поэтому проблемы четвёртой генерации просто уничтожили бы вторую доминацию без предварительного опыта обретения ею эльфийских художественных практик метафизической причастности, пусть и совершенно стихиального, спонтанного толка. Как таковая, субъективность не имеет никакого приоритета в четвёртой типологии, но она, в силу уже упомянутой специфики долга, становится топологией, местом расположения метафизического пространства военных действий, от чего, по сути, далеки и первая, и вторая генерации. И причина здесь именно в характерных для кшатриев угрозах прорыва хаоса, в рисках экзистенциального присутствия вне «щитов» неведения второй генерации. Технически уровень квалификации третьего типа доминации эльфийского типа, в силу специализированности её демиургических протоколов творчества, не позволяет ей бежать от феномена метафизики присутствия хаоса, и сам хаос в подобной субъектной ситуации уже не позволяет себя игнорировать. Здесь присутствует фатальность первого порядка, то есть неотменимость - пусть и локальной, видимой и воспринимаемой как случайность - метафизической осознанности. Паттерны третьей генерации длительное время развиваются (при условии того, что они вообще развиваются) в каноне двойственного восприятия этических парадигм метафизики. Это может и, как правило, происходит достаточно долго. Подобная длительность необходима для того, чтобы создать статистический, экстенсивный потенциал свидетельствования сознанием своих теневых прецедентов, для того чтобы совершить прорыв в дисциплинарный канон удержания себя в суггестии. Основной проблемой третьей генерации, эльфийского типа сознания, является его стихиальность. Она определяет и сильные стороны этого типа доминации, и, одновременно, создаёт риски свойственные дионисийскому генезису этого присутствия, риски принципиального игнорирования этических проблем. Именно гениальные прецеденты сознания формируют свою оборотную сторону, свой сумеречный реверс, где возникает такое искушение как склонность к избеганию кардинального этического выбора. Именно гении всегда были способны совершенно манихейским (а по сути - гностическим, мироотрицающим образом) оправдать свою эксклюзивную свободу поэтического исповедания. При желании они всегда находили пути индульгирующего ускользания от требований времени, от необходимости строжайшим образом квалифицировать свою деятельность; они, будучи пассионариями или даже сверхпассионариями, брали себе слишком много свободы, не ограничивая себя в своих свершениях духом и буквой закона; они даже в благих делах были сами себе законом. Поэтому гений и злодейство прекрасно совместимы, примера понимания гуманизма как гелиантины здесь вполне достаточно. Историческая статистика случаев подобных катастроф ренессансного сознания гениев неисчислима. По сути, гениальность - сама её феноменология - всегда создавала риски манихейства. Это сознание, для которого сами понятия благого и неблагого могут оказаться равны между собой, что нередко определяло стратегию их выживания и очень долго приводило к накоплению большого потенциала благих и неблагих последствий. Здесь в который раз можно вспомнить пророчество Гёте о характерологических рисках гениев, о судьбе доктора Фауста. Именно гении вольно или невольно всегда сеяли хаос, игнорировали эйдетический, якобы не писаный для них порядок, и, будучи страстно заклинаемым, хаос, в свою очередь, всегда находил их; они становились его должниками, его и, одновременно, порядка, что приводило к трагедиям клинических последствий для их рассудка, ко всем возможным перверсиям и безумию. В этих рисках - уникальность их положения и причина тех феноменов сознания, с которыми им придётся и приходится сталкиваться неизбежно. Они должны сделать окончательный выбор в пользу порядка - или в пользу хаоса: лимит времени в их случае полностью исчерпан. Манихейская позиция в горизонте событийности приводит к патогенной симметрии последствий. В этой ситуации паттерн равным образом может создавать или создаёт предпосылки для своего разрушения, второй смерти, и для своего спасения. Но, как правило, талант никогда не останавливается. Выбранные формы свободы обладают, условно говоря, почти наркотическим воздействием. Паттерн всегда попадает в зависимость от своего прошлого — это неизбежно и фатально для любого доминационного типа императивной мотивации субъектного присутствия. Нет большей тюрьмы, чем свобода, потому что никто от неё добровольно не откажется. Это «прозрачный» массив стен, и, являясь по существу беспричинным даром Божиим, будучи свободой, воспринимается таковым образом, даже когда перестаёт, по сути, ею быть, становясь проклятием свободного падения. «Искали себя в череде многоточий, падение приняв за взлёт» [117], - сказал по этому поводу поэт.
Патогенная симметрия — это ложная иллюзия, неподлинный аберративный аспект виртуальности, её оборотная сторона; поэтому без умного различающего контроля смещение ликов химеры антропогенного сознания всегда происходит в сторону инферно. Всё это неоднократно описано в мировой литературе, в том же «Игроке» Ф.М. Достоевского [118] (созданном явно вослед более ранней гофманианской версии [119]) является классической игрой с дьяволом и по его правилам, где присутствуют традиционно перетасованные карты и где у персонажа остаётся последний выбор: либо освобождение от пагубы, либо путь в ад.
Господь в беспричинной милости оставил своим сумасшедшим, безумным детям последний шанс: отказаться от пути Фауста, не подписывать контракт на вторую смерть, на своё вычёркивание из ангельской книги жизни.
Сошествие Мессии в ад изменило сам ад. Спаситель, пройдя до самого дна и сломав врата ада, создал возможность реверса для падших душ, определив беспрецедентные условия их возвращения обратно, в свет. До этого акта милосердия выхода не было, потому что не существовало чистилища и муки несчастных были бесконечны. Выход появился, но при одном условии: возник триггер, определяющий кошмарную свободу выбора - либо ад безнадёжности и окончательная генетическая модификация в буквальное внехимерическое тело своего нагуаля (потому что единственным сходством между адом и раем является полная отмена институциональности химеры), либо муки чистилища с шансами на возвращение и искупление. Это ситуация, где фаустовский контракт с особью не должен быть подписан. Это означает, что синдром Фауста стал невозможен; благие исходы подобных сделок могут быть осуществляемы исключительно в представлении поэтов, но подобная поэтическая логика является чистым правом на субъективный художественный произвол, не являясь при этом поэзисом пророков. Хотя сам поэт, любя своего персонажа, по отношению к нему, вопреки ситуативной логике собственного сюжета, сам выступил в роли носителя частного спасения; видимо, исключительность ситуации всё – таки имела частный пророческий смысл, потому что, следуя средневековой эстетике, Гёте позволил Фаусту заключить номинальный, юридический контракт ещё при его жизни, очевидно надеясь на возможность чудесного, также прижизненного оправдания для своего персонажа. Но в посмертии подобные чудеса отменяются, паттерн сознания получает возможность выбора: либо окончательное служение неблагу, либо принятие на себя ответственности за содеянное и прохождение через локальный метафизический и физический ад, точнее - чистилище. Отмучившись, он возвращается обратно, в сансару, и получает шанс на новую жизнь, но рефлексы он наследует сам у себя, из собственного прошлого. Поэтому для любого вернувшегося в самой ситуации возвращения кроется ловушка, о которой следует знать (конечно, тем, для кого это вообще актуально). По сути, прошедшие чистилище должны совершить практически невозможное для себя: они должны дважды отказаться от обязательств перед особью - там и, что возможно гораздо труднее, здесь, во времени. Отказ от контракта с особью требует многих качеств, но, возвращаясь из кромешной тьмы в свой теневой горизонт «сумеречного света», паттерн, естественно, ничего не помнит. Как рассказывал на лекциях П.П. Глоба, одним из условий договора между Хормаздом и Ангроманью являлся очень интересный пункт. Паттерн в горизонте событийности знает о последствиях своих поступков только в общих чертах: у него есть общие и неконкретные, неопределённые представления о воздаянии за благие и неблагие дела, но, повторимся, кроме этих общих туманных представлений у него ничего нет. Конкретика памяти о его посмертии абсолютно стирается. Точный протокол последствий существует, но полностью оставлен в массиве бессознательного, на латентном уровне, и только общие аспекты, говорящие о самом феномене кары или благодати, оставлены в текстах пророков. Необходимо догадываться самим, по последствиям. А так как пребывание в аду — это часть последствий, то оно так же стёрто из памяти. Особь никогда не откажется ни от чужого, ни тем более от того, что побывало у него в лапах; потери трофеев он не простит никогда, хотя, с другой стороны, кого и когда он вообще прощал. Подписавшие договор просто подтверждают свою виртуальную подпись, поставленную ещё при жизни в горизонте событийности: они остаются верными своему событийному выбору и подвергаются полной генетической трансформации, утрачивая даже те остатки человечности, которые случайно сохраняли при жизни. Д. Андреев в «Розе Мира», описал эту инфернальную алхимию как замену шельта на каррох, аналог шельта монады у «легиона». В ситуации принадлежности к четвёртой генерации сознание имеет дело с высокой «плотностью» массива своего кшатрианского предстояния, своей событийной структуры, обладающей высокой степенью интенсивности в последовательности горизонтальных аспектов, и, что самое главное, в своей имплицитной субъективной реальности. Сознание паттерна четвёртой категории существует под постоянным давлением обстоятельств как условно внешнего, эксплицитного круга, так и внутреннего плана. Последовательность рутины этой доминации имеет иной, чем у других мотивационных типологий паттернов, уровень масштабирования, кратность значимых событийных маркеров, как уже упоминалось, максимальным образом уплотнена, аберративное «проскальзывание» сводится к минимальным значениям. Экстремальность задействованных сценариев становится стилем жизни. Всё, что происходит, проходит через фильтр бессознательного, где прописаны протоколы пограничного профиля, реакции паттерна, массив данных, которые он вынужден воспринимать за более краткие промежутки предустановленной последовательности, и всё это в комплексе создаёт предпосылки и суггестивную готовность субъективности паттерна к прорывам экзистенции. Паттерн готовится к этому с раннего детства, многие события заранее адаптируют его к возможному профилю, специфике выживания в контексте своей субъектности. Это могут быть обстоятельства семейной жизни, раннего детства или, как один из множества вариантов, расовые проблемы. Сознание паттерна четвёртой генерации существует в процессе постоянной центробежной динамики, оно постоянно растягивается на разрыв. Проблемы детства, что угодно, обязательно будет притягивать детеминантные факторы хронического порядка, провоцирующие у четвёртой генерации появление неизбежных и глубочайших гамлетовских комплексов, вызывающих, в свою очередь, фатальные проблематические вопросы. Вопросы, которые не имеют и не могут иметь окончательных решений, характерных для специфики горизонта событийности, так как они, эти вопросы, лежат за пределами горизонтальных шаблонов кроноса.