Феноменология химеры. Глава 89

Глава 89. Антропогенная химера как нейтральное сопряжение инстинктивно – интуитивной дихотомии сознания сфинкса нагуаля. Эффект Ариадны. Два сфинкса царя Эдипа. «Нулевой» горизонт суггестии как технический аспект «сжатия» времени. Феноменология Митры как гаранта герменевтической сохранности экзистенции. Рассудок как место расположения смыслового пространства экзистенции во времени. Два типа прогнозирования. Понятие прогностической универсалии фактически осуществляемого прогноза сиюминутной субъектной стихиальности и понятие чисто антропогенного далёкого прогноза как проблематического идеала.

Паттерн сознания всегда инстинктивно стремится к преодолению в себе самом инертного химерического «шва», пролагаемого между двух ликов Софии; тем самым он осуществляет своё инстинктивное (на уровне зверя) и интуитивное (в антропологическом контексте) стремление к бессмертию, как возвращению к своей утраченной естественной природе, как к итоговому смыслу своего существования, изначальному целеполаганию и конечной парадигме своего таланта. И экзистенция в этих эсхатологических чаяниях становится поводырём, его Ариадной, дающей клубок путеводных нитей. Князь Л.Н. Мышкин, к своей чести, никогда не терял своей нити; он отказался следовать за ней только потому, что предполагал её возможность превратиться для кого-нибудь в петлю.
Ужас экзистенциальности — это ужас кажущейся чудовищной непреодолимости её инертности, иноприродности самого софиологического «шва», маркера, отделяющего паттерн от вечности. Этот ужас суггестии является сфинксом, преграждающим каждому Эдипу путь к вечности, и лежит этот путь через протокол бессмертия, через разрешение двух загадок: загадки о жизни одного сфинкса, представляющего собой персонификацию смерти, и загадки другого сфинкса, представляющего собой персонификацию всеобщности жизни - о смерти. Первую загадку Эдип, как известно, отгадал, но загадка второго сфинкса под названием «жизнь» его, по сути, убила. Стандартная смерть соматического носителя — это проявление акциденций колеса сансары; по сути — это путь во временную вечность, минующий ключевой аспект эсхатологического разрешения фундаментальной проблемы тавтологии бытия (метемпсихоза) - протокол бессмертия, а значит, она ничего не решает. Постоянное давление экзистенции нельзя игнорировать, к нему нельзя привыкнуть, его нельзя забыть. Именно этот фактор порождает генерализованных «иуд», забывших лик своего Отца. Экзистенция в своём постоянстве непостоянна в плане своей ритмологии; её интенсификационное непостоянство определяется каждый раз беспрецедентной субъектной характерологией общеисторической онтологии каждого отдельного сознания. Она способна «засыпать» на какое - то время, а потом входить в жёсткий ритм своей аффектации воздействия. Хаос обладает своим скрытым ритмом, своей внутренней логикой проявлений, но предугадать эту логику, построить её алгоритм невозможно, иначе возникнет порядок. А прорывы экзистенции исходят из структуры хаоса, истинной случайности, которая является таковой только в собственном каноне логики алогической природы самого хаоса.
Паттерн находится, таким образом, в состоянии постоянного напряжения, он вынужден проявлять максимальную концентрацию. Единственным способом переживать подобные атаки хаоса, если при условии неверия или вне уцерковлённости, исключается лучший вариант - практика умной молитвы, тогда остаётся практика счёта времени. Необходимо разделять сутки на определённые промежутки, которые могут быть просчитаны в качестве больших интервалов. Когда паттерн сталкивается с прорывами дионисийской природы, находясь в фазе своей актуализированной суггестии, он имеет дело с вечностью, адаптированной под его восприятие, вечностью, надевающей маску субъектно – монотонного времени, но при этом абсолютно ничего не утрачивающей из своей изначальной реликтовой хаотической природы. Тогда он, паттерн, понимает, что эта ситуация требует изменения кода восприятия самого времени горизонта событийности, потому что так или иначе любое воздействие идёт через протокол «нулевого», нейтрально - безучастного уровня событийного горизонта. Эта «срединная» ситуация повседневности реализуется через интегральный аспект нейтральности событийности как таковой, то есть через рутину. Паттерн использует базовый элемент горизонта, самый нейтральный феномен – рутину - для противостояния самому аффективному феномену, экзистенциальной динамике. Рутина включается через подсчёт времени. Каждый может выбрать для себя свой алгоритм кратности; главное условие этой игры – наличие масштабной «сетки» восприятия, поэтому маркеры пограничного поля внимательности, актуальный «просвет» восприятия должны быть максимальным образом минимизированы, вплоть до слипания своих границ, то есть вплоть до номинального соединения маркеров друг с другом. Конечно, подобный уровень и масштаб концентрации почти невозможен, но нужда заставит, когда выбор стоит между жизнью и дионисийским безумием. Если не справиться и не создать новый, альтернативный привычному масштабу «благополучного» восприятия шаблон кратности, хаос создаст в сознании паттерна свой протокол, и рассудок этого не выдержит. Поэтому в условиях хронического ужаса, когда он становится новой нормой, порядком, необходимо создать для этого хаоса условия, необходимо навязать ему свою игру, а значит - свой ритм, свой протокол рутины. И чем меньше паттерн сможет создать просвет между маркерами, чем плотнее он сможет вести контроль, тем выше его эффективность и выше соответствующие шансы на его выживание. Хаос тоже не может воздействовать с постоянной силой, у него свои приливы и отливы, но даже в своих ослабленных формах, даже нивелируясь, он сохраняет инерцию своих аффектов, что, по сути, для сознания паттерна является продолжением цейтнота. Разница только в том, что, совершая ошибки в инерционном следе экзистенции, паттерн может не опасаться за себя: его ошибки прощаются, но только до следующего момента реального давления.
Даже отдыхая, сознание не прекращает войны за целостность собственного рассудка: находясь под невыносимым давлением экзистенции, оно должен расчленять суточный цикл, например, на часы. Это значит, что следующий час оно проживает как сутки, а суточный цикл в ситуации интенсификативного максимума суггестии оно может прожить в статистическом соответствии со стандартами спекулятивного года. Что феноменологически оправдано, так как интенсивность его переживаний, активность его ментальной сферы такова, что может перекрыть в течение часа опыт второй генерации за год, или за всю их жизнь. Для выживания в пустыне скучания, под прессингом метафизического свидетельствования экзистенции, регион должен учиться «сжимать» время до предельно малых величин: он должен проживать минуту как час, час как сутки, сутки как год. Год реальный для него не то же самое, что год для других генераций; год для него становится невообразимо длительной величиной, и эта длительность, по сути, кратна всей его жизни. В ситуации цейтнота об аналоговых спекулятивных способах исчисления своего времени (о таких формах кратностей) можно сразу забыть: жизнь может длиться минуту, полчаса, час и так далее. Конечно, у каждого свой протокол выживания в скучании, но принцип один и тот же: стандартная последовательность должна быть сломана изнутри, дисциплинарно (в идеале – умно - молитвенным способом), или её сломают принудительно и уже извне. По сути, паттерн четвёртой генерации работает на опережение экзистенциального воздействия: он сам ломает свою рутину субъективности, не давая хаосу навязать ему свой губительный ритм. Паттерн навсегда выбывает из мира тех, у кого протокол горизонта совпадает с субъективным временем. Субъективное время четвёртой генерации не совпадает с протоколом горизонта событийности: оно максимальным образом сжимается за счёт предельной степени концентрации внимания, где в период максимального давления сам счёт может идти на секунды, которые становятся минутами. Эти секунды для паттерна реально длятся как минуты. Если паттерн способен создать и поддерживать новую последовательность своей концентрации, создавать ломающий экзистенцию ритм и кратность масштабной сетки минимальной дискретности, тогда хаос вынужден будет структурироваться в соответствии с новыми программными требованиями. Это невыносимо тяжёлая рутина, настоящая работа, создание последовательности без проскальзывания, что противоречит практике большинства паттернов, но, тем не менее, иного выхода просто нет. Паттерн в такой ситуации должен постоянно поддерживать субстанциальный контакт с нагуалем, по сути, стать им и постоянно использовать его (свои) резервы времени, так как иначе его обычной динамики восприятия просто не хватит для того, чтобы уследить за собственным миром, который может ускользнуть от него на собственной огромной скорости. Инерция спада давления используется паттерном для компенсации своих потерь. Эти потери компенсируются двояким образом. Первый вариант классического забвения в принципе невозможен: это радости других категорий, слишком сильна инерция, шлейф экзистенции, её конверсивный след в памяти стереть невозможно. Тем более что просветы локальны, и никакой формальный физический отдых здесь не играет почти никакой роли. Субъективность никогда не отдыхает. Просто в периоды затишья паттерн может вырабатывать дальнейшую стратегию выживания: он просчитывает свои шансы, просчитывает приоритетные направления, векторы усилий, жёсткий лимит по реальному времени своего целеполагания. Оно не может быть долгосрочным, будущее в своём классическом образе не существует, прогноз выдаётся на небольшой отрезок времени, который надо просчитать и прожить. Время стратегии обладает предельной дискретностью, это пошаговое выживание. Идеал как далёкий прогноз в настоящем, идеал как ближайший прогноз так же в настоящем. Паттерн живёт настоящим, тем настоящим, что не есть то, что принято считать за настоящее у остальных, он живёт мгновениями, переживая их в контексте резервной длительности нагуаля, под его защитой и в его игровом поле. Он слушает время, отслеживает психоэмоциональные аналоги периодов, которые способен раскрыть для контроля. В периоды «отлива» экзистенции он готовится к буре; здесь важным аспектом выживания является прогностическая деятельность интуиции, её способность учитывать неизвестные аспекты, переменные, что, по сути, есть попытка спрогнозировать ритм хаоса.
Хаос - явление природное, его суть — это бытие стихиалей в античном понимании этого слова, но силы, стоящие за ними, имеют чёткий вектор служения; они используют хаос так, как нагуаль используется паттерном сознания. Прорывы хаоса вызывают в упорядоченной структуре рассудка реакцию психосоматической боли. Паттерн способен переживать не просто плохое настроение или даже депрессию - он воспринимает прорыв в скучание как силовое воздействие, которым, по сути, он и является. Вектор давления экзистенции направлен на сознание, размещённое в плоскости рассудка. Оба феномена безличны и универсальны, но при непосредственном воздействии этого типа давления паттерн сознания воспринимает хаос персонально: у хаоса появляется лик. Увидеть его буквально невозможно, но, тем не менее, паттерн переживает экзистенциальный прорыв как индивидуальное воздействие, как нечто аналогичное личному мотиву, как непосредственно исполняемому мотиву аннигиляции, говоря по-другому, как желание его уничтожить. Возможно, это аберрация воздействия: в состоянии цейтнота невозможно оценить все субъективные оттенки подобных операционных состояний, сложно оценить все нюансы, ведь паттерн оказывается под прессом огромной силы, и здесь не до частностей. Что конкретно способно вызывать такое воздействие, - не тема этого исследования; здесь необходимо исходить из фактической ситуации, а не из преамбул, не из гипотетических моделей теоретического характера. Речь идёт о практике выживания, а не о гипотезах. Причинность, генеалогия подобных прецедентов — это интересная и самостоятельная тема исследований, но исследований уже психологически - спекулятивного плана, и здесь мы их касаться не будем. Эта монография о феномене химеричности антропогенного сознания, расположенного в вынужденной для себя ситуации времени, о нагуалях как единственно возможном способе этого бытия во времени, об их разрушительной деструктивной силе (если это симбиотические перевёртыши, вервольфы) или о спасительной роли (если это тотемические персоналии календарного цикла авестийской традиции). По сути, мы описываем совершенно феноменальный аспект экстремальности особого рода - субъективной экстремальности, которая может быть связана своими причинами с горизонтом событийности, а может быть вызвана чисто профильными особенностями субъектности паттерна, его генетикой, например. В любом случае, эти частности уже не важны: когда паттерн имеет дело с возможностью смерти своей души (монады как имени), со второй смертью (и это не метафора), то он попадает в то, что раньше мог считать виртуальной реальностью, в свой мир подсознания. Именно протоколы, записанные в нём, в бинарном разуме, и есть его истинная природа. Для массива бессознательного любые данные автоматически теряют личностные характеристики. На этом уровне информации всё сугубо персональное стирается и нивелируется, потому что для подсознания существуют лишь наработанные архетипы - то, что в горизонте событийности воспринимается на его «поверхности» как рефлексы. Но тематические профили рефлексов проложены по «дну» каналов бессознательного. Там формируется статистика типологического каркаса личности паттерна, его пространственная (в мифологемном контексте этого понятия) модель. Само пространство бессознательного двумерно: там, в подсознательно - суггестивном аналоге, в личном аспекте, сопричастном приграничному коллективному бессознательному, в личном хаосе пустыни скучания, существуют только проекционные теневые тексты сигнатур хаосийско – темпоральных кодов личности паттерна. Это гилетическая книга его наименованности, то есть канон, субъективно положенный для него временем жизни. В процессе прорыва хаоса именно эти структуры либо позволяют паттерну сознания войти в гибридное, теневое пространство нагуаля, либо не позволяют это сделать, открыть двери субъективности. Это ключ - «золотой ключик» от своего субъектного театра. Наработанные рефлексы позволяют паттерну выстраивать свой сценарий внутренней событийности, навязывать хаосу свою игру, свой ритм, сохранять индивидуальный код, масштаб восприятия горизонта событийности, который всегда играл роль тестового механизма, определял эффективность любых действий. В итоге любое воздействие носит так или иначе конвенциальный характер: лярвы тоже вынуждены жить по протоколу длительности, которая определяется совсем не ими, а законом предустановленных кратностей, заданными параметрами рутины, её временной последовательности. Этот протокол не может быть нарушен.
Персы называли этот феномен именем Митры - бога справедливости всех идущих и возможных процессов, исполнения всех договоров. Митра следит за тем, чтобы время, отпущенное для любого феномена, любой сложности или простоты, было использовано в соответствии с базовым протоколом реальности; виртуальное основание «реальности», экзистенция со всеми своими возможными смысловыми истолкованиями, должна располагаться в строжайших технологических рамках синтаксической доступности своей семантики, то есть Митра следит за сохранностью герменевтических канонов экзистенции. Эти смысловые паттерны строжайшим образом лимитированы для всего, для любых процессов, артикуляция которых идёт от договора с особью до жизни мушки -дрозофилы. Если паттерн в этой ситуации выдерживает протокол длительности, воздействие прекращается на уровне типологии того контакта, который был исчерпан по времени. Хаос может изменить стратегию, и он это делает, но прежний протокол уже не работает. Когда определённый силовой дискрет, аспект воздействия, выдержан, пройден, то в такой ситуации речь уже идёт не о решении проблемы как таковой - здесь можно говорить о локальном, но, разумеется, фундаментальном для паттерна события его субъективности, приобретении качеств адаптации к самим феноменам прорыва хаоса. Прежде всего, как явление, этот феномен всегда обладает полной беспрецедентностью - скажем нейтрально - неизвестностью для паттерна, привыкшего к стандартам горизонта событийности и к тому, что любой стрессогенный фактор обладает, конечно, условной гарантией относительной понятности через своё вхождение в реестр актуального для него минимума сигнатур. Говоря иначе, здесь речь идёт об аналоговом (самим внимающим трактуемом как внеметафизический тип информационного воздействия) интеллекте. Существует принятая в континууме спецификация факторов так или иначе негативного воздействия: они обладают статистикой наблюдений и укладываются в шаблон потенциального ожидания паттерном той или иной опасности, то есть в бессознательно усвоенный им, конвенциальным образом обусловленный, предустановленный список специфических воздействий.
В печально знаменитом Каньоне смерти вряд ли можно утонуть без специальных усилий. Хаос принципиально непредсказуем: его логика, структура развёртки стирает тривиальное сознание, как ластик стирает карандаш. Хаос стирает протокол рассудка, то есть базовые параметры его энергемы. Любой феномен находится в парадигме своей возможности быть. Идеал — это не только далёкий прогноз, это только одна сторона понятия, потому что кроме прогноза, характерного только для антропогенного вида, есть и бытие здесь и сейчас, сбывшийся прогноз самой субъектности. Подобное прогнозирование можно определить как постоянно осуществляемое бытие, как чистую субъектность субстанциональности, или как её называли в Средневековье – субстанции.
Можно определить две формы проблематичности идеала. Это насущная проблематичность понятия прогностической универсалии фактически осуществляемого прогноза сиюминутной субъектной стихиальности и гумилёвское понятие проблематичности чисто антропогенного далёкого прогноза как идеала. Первая форма проблематичности состоит в том, что сам её вопрос заключается в возможности осуществления. Это проблематичность фатума принуждения к осуществляемости, заключающая в себе стихиальность любой видовой субъектной топологии творения. Она определяет субъектность как возможность во времени и, одновременно, если таковы каузальные условия вида, вне времени. Она противостоит иному вопросу: чисто антропогенной проблематической неосуществимости конечных эсхатологических чаяний одного единственного вида, возможных для своего осуществления исключительно во времени и с помощью времени. В химере антропогенного сознания два этих вида идеала соединяются в гибридном этосе общего теневого поэзиса сфинкса нагуаля. Причём именно дионисийский фатум хронической осуществляемости зверя, независимый в силу своей внеэтической природы от любых спекулятивных обстоятельств конкретного сценария бытия, становится геральдическим основанием для проблематической неопределённости антропогенных эсхатологий, всегда и повсеместно напрямую зависимых от поведенческих мотивов в своём спекулятивном событийном топосе; иными словами - от фактологической пересекаемости самого региона сознания. Таким образом, субъектная сиюминутность осуществления является маркером чистой субъектной стихиальности зверя. В силу его принципиальной независимости от спекулятивной топологии своего непосредственного бытия, она всегда идеальна по факту своей данности, самой возможности быть данной. Бытие зверя исключает отклонение от идеальности потенциала возможной тварности любого его феномена сознания, что определяет возможности его выживания, способные стереть феномен того же антропогенного сознания в случае его апелляции к подобной конкретной (к примеру, паразитарной) видовой мотивации ещё на подходе.
Рассудок — это чисто энергемный пространственно – топологический феномен места сознания во времени, ни разу не исчерпывающий пространственность самой метафизической феноменологии сознания, и поэтому по понятным причинам так же, как и сознание, лишённый своего физического аналога. Топология сознания зверя исключает наличие во времени имманентности рассудка, так как в дионисийском контексте понятие места сознания всегда идентично его пространственности. Ситуация идентичности места и пространства исключает само понятие метафизичности как функционально избыточное. Существует общий номинал места сознания, то есть его формальный проводник - мозг, но это только посредник между идеальным интеллигентным исходником и таким же стационарным аспектом экзистенциальной бытийности. Рассудок — это изначальная, базовая энергема сознания, о чём уже упоминалось, он и хаос имеют строжайшую энергемную природу. Воздействие рассудка на сознание паттерна неощутимо, так как оно вложено в рассудок по принципу матрёшки.
Воздействие рассудка и сознания на физические аспекты паттерна абсолютно нейтрально. Непосредственное воздействие хаоса на сознание предельно болезненно. М. Хайдеггер описывал скуку как относительно безболезненный феномен присутствия пустотных характеристик времени в сознании паттерна [42]. Тоска и сама скука - вещи эмоционально негативные, но в чистом виде, если их не трогать, в отличие от скучания, они глубоко спекулятивны и поэтому проходят. Но, тем не менее, в конечном функциональном итоге смертельным чаще всего оказывается не переживаемое как смерть скучание, а именно, казалось бы, относительно безболезненная спекулятивная скука. Так что смертельной является амнезия скуки, а не пробуждение в ужасах суггестии скучания. Смертельными могут оказаться способы борьбы с тоской и скукой, но это уже не наша тема, потому что здесь, в этих текстах, рассматриваются способы выживания в технической неотменимости топологии скучания и смыслы самой необходимости подобного выживания.
Хаос зверя нагуаля также является порождением пустотного модуса субъектной стихиальности времени, точнее его, времени, оболочкой, субтерминалом нейтральности, возникающей при его контакте с самим собой, прежде всего с интенциональным горизонтом собственной субъективной событийности. Этот эффект подобного имплицитного «трения» вызывает векторизацию осевого компартиментального закручивания самого времени по правилу «буравчика», точнее, его тонкого пограничного с горизонтом событийности слоя, где вследствие этих процессов происходит индукция субстанционального контакта времени с тварью, или, говоря иначе, формируются технические условия вхождения времени в горизонт её субъективной видовой стратификации. Подобная коннектация возникает в силу (метафизически) разных природ самих вынужденным образом сопричастных друг другу континуумов. Входя в событийный горизонт, в его предметную спекулятивную фактуру, время подвергается частичной модификации, становясь в определённых избранных контекстах, условиях вакуумом. Это инфернальная модификация антропогенным сознанием изначально чистого феномена Кроноса, она является неизбежным следствием свободы исповедования поэзиса, рисков наличия онтологической повреждённости горизонта, его теневых особенностей. Теневая проекция пустоты, её химерический аспект создаёт неизбежные риски, связанные с его обладанием. Это возможности симбиотически - суицидальной апелляции к вакууму, который является гипотетическим реверсивным аспектом иконологического фундирования антропогенного сознания, то есть модусом дегенерированной пустоты.
Это «воронка», поглощающая энергию горизонта - силы, которые даёт животворящая эйдетическая пустота. Вакуум работает как проводник квазигибридной химеры, его воздействие можно определить через организацию каналов отсоса энергии времени из горизонта предметной событийности. Каждый паттерн сознания так или иначе подвергается агрессии вакуума. Обычно это происходит на бытовом уровне через любые деструктивные действия непреднамеренного либо целенаправленного характера. Вакуум стоит за любым преступлением. Паттерн подписывает договор о рисках и преференциях (бонусах) подобного воздействия задолго до самого прорыва экзистенции. На самом деле обмен со средой происходит постоянно и является абсолютно естественной частью адаптации; это органический процесс, который в своей процессуальной норме, когда паттерн отдаёт через творчество энергию обратно, компенсирует затраты мира на поддержку химерической формы существования сознания во времени. Паттерн сознания любого творения всю жизнь поддерживает свой видовым образом субъективно специализированный пустотный баланс.
Сознание паттерна сопровождает процесс наполненности и наполняемости пустоты самим собой. Пустота всегда возвращается на круги своя, но делает она это, исходя из своего инжинирингового статуса гибридной нейтральности нагуаля. Зверь в любом своём иконологическом статусе легко проходит по мосту Чинват, по софиологическому лезвию Оккама, между бездной вакуума и сияющим мраком эйдоса. Но при любом смещении сумеречного баланса его сознания под аберративным давлением «проскальзывания» соответствующей антропогенной мотивации, когда закон сохранения энергии нарушен, теневая гибридная пустота его иконологии теряет свою геральдичность, дегенерируя в ситуации обратной экзистенции его видов. Это оборачивается вакуумом; вакуум восстанавливает нарушение исконного равновесия, выравнивая принудительным образом нарушенный баланс либо через шансы ужасов страдания, либо вводя сознание в состояние психопатологического счастья. Так действует любая суггестивная боль прорыва хаоса: она так или иначе в форме восстановления химерического модуса всегда возвращает технологическое равновесие видов химеры, преодолевая страдание собственной асимметрии. Однако для компенсации любого болевого синдрома в случае акщения - паттерн сознания вынужден затрачивать уже гораздо больше сил, чем, например, при успешной профилактической деятельности, даруемой прорицанием последствий. Он, затрачивая значительную часть своего потенциала выживания для фундаментальной, и поэтому крайне насущной необходимости сохранения своей видовой единственности, являющейся основой его субъективно осознанной идентичности, для поддержки практики терпения, борьбы и излечивания, тем самым компенсирует потери мира как договора своими дополнительными затратами, возвращая взятое не по праву. Сам Господь не наказывает - Он просто снимает свою защиту, попускает работать дионисийским природным факторам, которые, как топор палача, этически нейтральны, являясь, по сути, только инструментом исполнения санкций, только способом. То есть мы говорим о повсеместном распространении экзистенциального воздействия на паттерны. Но, конечно, надо учитывать масштаб и интенсивность этих прорывов в каждом конкретном случае. Дионисийское воздействие может выглядеть не обязательно катастрофичным образом; оно может проявляться вполне обыденно – в качестве таких заурядных моментов, как забывчивость, рассеянность, невнимательность, как локальная потеря концентрации. Но тем не менее, даже при всей своей внешней банальности, повседневности, обыденности, в горизонте событийности они могут приводить к фатальным последствиям. Невнимательность обычно бывает следствием усталости. А что такое усталость, как не потеря контроля? Конечно, в первую очередь здесь рассматриваются крайние варианты экстремальности; это необходимо в силу того, что именно они наиболее ярко засвечивают сам феномен хаоса и возможности соответствующих ответных действий со стороны паттерна четвёртой генерации. Потому что только этот тип сознания обладает достаточным потенциалом сопротивления, внутренней дисциплиной самого сознания и интеллектуальной квалификацией для создания собственной - каждый раз, без преувеличения, абсолютно беспрецедентной - стратегии выживания.
Сохранение своего сознания и рассудка — это не так редко встречающаяся задача, как может показаться на непосвященный взгляд. Региональное сознание вынуждено постоянно это делать, практически ежедневно прилагая огромные усилия для удержания себя в «нулевом» цикле своего событийного горизонта. На арго условной (на самом деле не существующей иначе, как в области чистых представлений) повседневности это называется «держаться на плаву». Различаются, причём иногда кардинально, условия подобного «сохранения», но основополагающий принцип остаётся прежним и постоянным: чтобы ехать на велосипеде, надо крутить педали. Что происходит, когда паттерн проходит сквозь условно первый, точнее, фиксируемый как осознанно беспрецедентный прорыв в экзистенцию суггестии (хотя, на самом деле, он, как мы уже упомянули, далеко не первый, если брать формальную сторону вопроса)? Это хронический процесс воздействия, он и есть тот крест, который даётся по силам; именно это осознание может прийти достаточно рано, ещё в пубертатном периоде. Воздействие чистого времени или, иначе, хаоса идёт с рождения, а может быть, оно запускается раньше - во время зачатия. Сознание, строго говоря, вообще субстанциально никогда не рождается и не рождалось: оно, будучи внеипостасным аспектом интеллигенции, тем, что она разделяет со своими представлениями, всегда было и будет. Но вместе с тем, по условиям времени, оно способно к глубокому фундированию в каждый раз обновляемое техническое или корпоративно множественное личное имя. Оно верифицируется, каждый раз рождаясь для себя заново в химерическом мире, по причине того, что энергема хаоса не может полностью интегрироваться с горизонтом событийности времени по очевидным причинам сопротивления ей субстанциальных структур самого порядка, логоса горизонта. Его собственного времени, Кроноса, субъектности творений, их договора о намерениях и возможностях с Зерваном - разумом, создателем, хранителем и гарантом конвенционального порядка (предустановленной гармонии по Г. Лейбницу). Хаос ограничен смысловыми логосами понятийных живых сущностей экзистенции – он терминален относительно наименованности шельтов его собственных стихиалей (монад). Монада в состоянии (в статусе стихии) всецело принадлежит хаосу, он является колыбелью и хранителем их сна в бессознательной анонимности. Но оклик по имени Господом, идамическое наименование, претворяет стихию в субъектную стихиаль, в Идам, который в зависимости от своей программы обладает имманентной страстью к своему долженствованию во времени, либо, если это, к примеру, касается ангельских чинов, к их кшатрианскому долженствованию вне времени. Но в любом случае первонаименованность (идамичность) даже в абсолютной ангельской ситуации сохраняет доступ с своей сущности, к Идаму, пробуждая демиургию своего профильного, определяемого видовой причастностью отношения именно как долженствования в своём предстоянии перед Престолом Господним. Наименование стихии приводит к потере ею своей погружённой в амнезию всеобщности и анонимности. Обретая имя, становясь стихиалью, сущность автоматически причащается мифу своего имени, своей сущности. Миф приводит к проявлению королевского хварна, к обретению лика как демиургической инструментальной формы. И так как инструмент должен работать, – он и начинает своё служение либо в чистом вневременном идамическом аспекте, либо во времени, а значит, в геноме технической наименованности шельта, через приданные ему рабочие имена. Стремление хаоса к экспансии, к захвату любого континуума, к расширению своей топологии естественно и понятно: таково свойство любой стихии, любой анонимной дионисийской природы, остающейся во вне смысловой стихиальной экзистенциальности. Это имманентная акциденция любой пока ненаименованной или уже потерявшей свои имена, то есть вернувшейся в своё реликтовое стихийное состояние дегенерированной сущности.
К этой категории относятся сущности квазигибридных композитов, симбиотических паразитарных химер сознания, субпаттернов всех генераций. Они хищники, но не в этом их проблема. Они особые хищники, находящие пути своего окормления вне любого биоценоза, поэтому это не чистильщики, не волки, сохраняющие в природе общий баланс, не санитары этого леса; они - его диссоциативные «вервольфы», отклонение, генетическая психопатология, болезнь.
Сущность их целеполагания — это тотальная дегенерация сознания своего отдельного носителя и всего вида в целом, где сама дегенерация является предельным структурным упрощением оперативного интеллекта, приводящим к конечному стиранию высшей эйдетической функции категориального различения, то есть ума. Это катастрофическое стирание происходит тогда, когда обратная видовая экзистенция нагуаля в своём антропогенно моделируемом выборе доходит до дионисийского «дна», где проводником антропогенного сознания становится вирус как видовой предел структурного топологического упрощения. Это всегда колонизация чужого времени (потому что своего субъективного времени у вируса нет), приводящая к захвату сырьевых ресурсов, - это доминирование любой ценой, даже ценой потери личной историчности и судьбы. Субпассионарность всегда связана с аннексией чужих энергетических ресурсов по причине отсутствия таковых у самих маргиналов.
Первая генерация — это воплощение комплекса Ганечки Иволгина, который безжалостный мастер Ф.М. Достоевский, как мы знаем, определил как умную посредственность [35]. Это невыносимое состояние постоянного и, что характерно, осознанного созерцания собственной «серости» и заурядности, то есть состояние, невыносимое для любого спекулятивного паттерна сознания, за исключением пятого типа коммуникативности, для которой признание собственного ничтожества (вне патологии мазохистского уничижения) является характерологической акциденцией самой этой доминации, то есть неатрибутируемым самим сознанием святого признаком его праведности. Что характерно для доминационных поляризаций (то есть для пятой генерации и для уголовников либо маргиналов), так это то, что они полностью лишены комплексов неполноценности. Сознание маргиналов и святых (в глубоко специализированном понимании этого слова, и, конечно, между собой категориально несовместимым предметно – содержательным образом) самодостаточно.
В этом разница между пятой и первой генерацией субпаттернов. Первая генерация, независимо от профессиональной принадлежности, все-таки интегрирована в социум и использует его как кормушку, попутно уничтожая возможности духовного развития паттернов второй категории, то есть большинства. Есть нечто абсолютно непереносимое для субпаттерна первой категории: это то, что для него является ещё более невыносимым, чем осознание собственной бездарности и невозможность от неё скрыться.