Феноменология химеры. Глава 85

Глава 85. Понятие абсолютной феноменологии и аутентичной беспрецедентности. Бытие как случайная форма апофатической беспрецедентности. Маркеры обладания эйдетической эмпатией. Субъектная монотонность времени как условие внятия антропогенному канону общевидовой геральдичности.

Абсолютная феноменология, соответственно, определяется аутентичной (абсолютной) беспрецедентностью, то есть внесением изменений в то, что не существовало до самого суггестивного прецедента. Внесение поправок или кардинальных перемен в несуществующее является единственно возможной формой аутентичной беспрецедентности. В эсхатологическом контексте (а что может быть значимее?) абсолютная феноменология определяет природу оставленного Эдема. Поэтому аутентичная беспрецедентность определяется как то, что способно вносить переменные в то, что никогда онтологически не существовало, в то, что никогда не было и не могло быть или стать исходными акциденциями эдемического генезиса. Говоря иначе, подобная форма беспрецедентного является «текучей» формой неопределённости заступающих возможностей протенций будущего. Это будущее, не становящееся, как это повсеместно происходит, компартиментальным образом прошлым. Значит, это то, что оказывается для самого времени его собственным внеосевым и внесубъективным будущим. Аутентичное беспрецедентное – это будущее, никогда не становящееся прошлым, то есть оно - то, что не может стать онтологией или какой - либо исторической формой. Оно всегда остаётся в собственной аутентичности чистого будущего, в лучшем случае оставаясь исключительно подлинным просветом неотслеживаемого настоящего, категорически лежащего вне любых ретенциональных форм, то есть не переходящим в какой – либо конверсионный или номинально инерционный аспект памяти. Здесь следует уточнить, что инерционность памяти является всеобщим свойством сознания, а его конверсионность, то есть способность создавать на основе самой инерции содержательные модусы, является чисто антропогенным свойством. Феноменология аутентичного (внеинерционного и тем более внеконверсионного) беспрецедентного позволяет ему меняться, не существуя фактически.
При этом субъектность определяется экзистенциальной инерцией топоса своей фонематической памяти, являющейся константной юридической формой, то есть, по сути, отправным документом, удостоверяющим право сущности на видовое лично – корпоративное или терминологическое имя. Для сознания его субъектный стасис становится системообразующим фактором. Подобная форма памяти требует экстраординарных усилий доступа, потому что и аутентично беспрецедентное, и беспрецедентно онтологически личное равным образом метафизически спрятано в качестве прошлого как неизменно прошедшего в своей необратимости. Только смыслы способны преодолевать время - этот барьер лично – исторически беспрецедентного. Второй генерацией любые метафизические прецеденты прошлого и будущего воспринимаются как нечто исключительное, так как паттерн спекулятивной доминации не может увидеть логики и смысла прорыва. Спасением целостности его сознания является истолковывание феноменологии беспрецедентного как случайного, которым паттерн определяет всё экстраординарное.
Случайность в классической спекулятивной типологии сознания усреднённых значений является критерием истолковывания, формой оценки событийности. Вторая генерация вообще не рассматривает случайное в его автохтонной природе божественного синтаксиса. В контексте понимания четвёртой генерации тварное бытие является реальностью, а подлинно реально только случайное. Поэтому тварность бытия — это ничто иное, как феномен, который можно условно определить как «рокайльную» форму случайности, как апофатический пустячок в стиле барокко, пустячок, обернувшийся Голгофой. Бытие оказывается эйдетически случайным, а значит, в своей случайности апофатически беспрецедентным. В случае апофазиса логика отменяется; здесь мы имеем аритмологическую, асимметричную структуру приватной рутины интеллигенции. По отношению к антропогенной рефлексии, к самим основам рассудка, интеллигенция начинает работать как креационистский генератор случайных чисел, по принципу хаотически брошенных костей, логос которых имплицирован в экзистенцию. В этой ситуации смыслы уже не могут быть феноменологически отменены, не может быть отмены даже индульгирующих смыслов стерильного демонизма. Для паттерна четвёртой генерации эта исихиальная случайность лежит в форме нелинейного типа и обладает контекстуальной логикой созидания прецедента непредсказуемости. Существует кардинальная разница в геноме рассудка, в геноме аналитической логики и в геноме случайного. Логика случайного сокрыта, потому что она может быть полностью дезавуирована. Случайное может быть отменено, в отличие от номинальной аналитической логики, которая, как и её хранитель и гарант - время, не может быть отменена. Экзистенция как бытие смысла не может быть подвергнута никакой рецессии. В отношении к феноменологии случайного его специализированное атрибутирование определяет характерологию субъектной доминации. Аутентично беспрецедентное генерируется как апофатически случайное. Здесь оказывается недостаточным никакое количество заслуг благих дел. Детерминантная логика благих дел (как бы важна она ни была) сама по себе не приводит к появлению исчезающе малых аутентично беспрецедентных шансов апофатически случайного. Если бы мир как договор сохранял формальный каузальный паритет, то все эсхатологические чаяния можно было бы оставить: мир стал бы не чистилищем, где существует технологический шанс спасения в виде времени, а адом, где апокатастасис невозможен. Феномен спекулятивного сознания связан с подсознательным отрицанием классической модели случайности как связанной с болевым присутствием в суггестии свидетельствования своего сознания экзистенцией, где гибридный синтаксис и является формой этого свидетельствования, воспринимаемого как нечто категорически чуждое, иноприродное, привносимое в протокол паттерна второй генерации извне его событийного горизонта. Для третьего типа этот фактор хронической аритмологии становится нормой. Четвёртая генерация способна выживать в рваном ритме своего нового постэкзистенциального протокола, который является инерцией хаотических прецедентов суггестивной осознанности, создающей свою монотонную статистику опыта. Первая доминация ещё очень близка шаблону второй генерации в силу его переходного характера. Но здесь необходимо учитывать особенности любых классификаций, которые вольно или невольно упрощают сами классифицируемые ситуации. Наша классификация, естественно, также весьма условна. Даже первая маргинальная генерация обладает врождённым стремлением обладать качествами второй. Здесь необходимо напомнить, что в любом сознании, в зависимости от его профильной компетентности, присутствует и маргинальность, и возможна даже локальная, ситуативно выраженная праведность, и все упоминаемые типологии суть доминирования, наряду с которыми всегда присутствует пропорционально, хотя, возможно, и минимальным образом, выраженная доминация остального списка. В этой условной типологической пентаде сознание может смещаться; оно способно переходить, к примеру, от эльфийской к кшатрианской доминации, но вот обратной редукции здесь не существует: нельзя войти в поведенческий канон «бусидо» воинов, потеряв при этом свои прежние таланты, нельзя стать бывшим математиком или поэтом. Вторая генерация в силу своего самого массового положения способна дегенерировать до субпассионарной мотивации и подняться (теоретически) до сверхпассионарности. Основной чертой субпассионариев является полное отсутствие воображения при наличии имманентной функции представления. Представление институционально неотменимо, потому что оно должно обеспечивать горизонты любых смысловых запросов. Отсутствие воображения приводит к технической невозможности просчитывать далёкие последствия своих действий. Этого маргиналы делать не могут: они живут настоящим, вне прошлого и вне реального будущего. В каком - то смысле, если судить формально, субпассионарии в этом похожи на сверхпассионариев четвёртой генерации, но стратегия настоящего у этих категорий имеет принципиально разную парадигму. Фиксация на текущем моменте у маргинала всегда ограничена исключительно его собственным образом в его настоящем. Прошлое как ценностный аспект не существует; всеобщее благо, каким бы туманным и абстрактным оно ни казалось, тоже отсутствует как мотив. Субпаттерн маргинального сознания расположен всегда в своём сугубом настоящем и полностью автаркичен, отчуждённым образом замкнут, автоматически вынося «за скобки» любые мотивации эмпатии. Этот тип доминации обладает имманентной комплиментарной пассивно – отрицательной абстрагированностью от любых эйдетических связей; это «вещь в себе и для себя», времени других для него не существует, потому что это время может существовать лишь при условии возможности его представления. А представление, работающее в контакте эйдетической эмпатии, способно себя осуществлять лишь при наличии функции своего расширения, то есть при условии наличия воображения. Метафизика иносубъектного присутствия не может быть представлена номинально ограниченным, то есть непосредственным образом. Она не позволяет считывать свои эмоциональные протоколы аутентично; для их эмпатичного прочтения необходимо не просто утилитарное представление, а способность к представляющему абстрагированию, возникающему при переносе метафизического иносубъектного образа на топологическое поле своего сознания. Без воображения такое невозможно. Даже формально находясь с другими в своём с ними общем настоящем, квазихимера изолирует у своего маргинального реципиента интуитивное понимание времени других. Такой субпаттерн замкнут на себя и на уровне субъективности, и на уровне своей внешней деятельности.
Композитные системы, напомним, существуют не за счёт свободно избираемых коммуникаций между своими частями или компонентами, а за счёт насильственного механического удерживания их вместе при полной внутренней изоляции каждого отдельного элемента. Внутренние коммуникации психопатологического диссоциативно – симбиотического сознания имманентно оборваны и заменены протоколами субсистемных инструкций, где любая личная инициатива невозможна на концептуальном уровне. Субъективность субпаттерна, точнее её проявления - эмоции, свободное проявление чувств, сомнения - приравнивается к преступлению, точнее, к чему – то, что ещё более непростительно с точки зрения квазигибрида, - к ошибке. Протокол квазихимеры исключает проявления субъективности: «вещи» как объекту манипуляций личность не нужна. Субъективность является маркером, определяющим границу двух ликов Софии, её невоплощённого и воплощённого аспектов. Противодействуя Софии, квазихимера постоянно провоцирует предельную субпассионарную активность своих «вьючных». Отсюда виртуозная настройка, создающая фикцию субъективной сохранности сознания генерализованных реципиентов квазихимеры. Восприятие времени одержимым субпаттерном имеет свои особенности: он не просто сконцентрирован на текущем моменте - этот момент лишён для него прогностической составляющей, у него нет психологической привязки к будущему. Более того, будущее без него для него непредставимо до такой степени, что вызывает активное отрицание. Любое действие второй, третьей или четвёртой генерации, любое их «здесь и сейчас» несёт в себе прогностический контекст эмоционального предвосхищения. Сознание в своей условной норме, на уровне постоянного рефлексивного мониторинга своего бессознательного, всегда учитывает соответствие всей совокупности своих переживаний каждого текущего момента, формируя их компилятивное «сечение», имплицитный отчёт с предустановленным протоколом своего бытия, с основными софийными маркерами, имеющими предельный, парадигмальный уровень значимости. Это процесс постоянной корреляции, требующий неизбежной коррекции. Но маргиналы коррелируют своё сознание либо с симбиотическим «наездником», либо они стремятся к спекулятивному идеалу своей социальной легитимизации, и тогда начинают входить в алгоритм подавляющего большинства.
Межвидовые переходы нагуаля создают узловые моменты понятийной «сетки» сознания. Они являются краеугольными «вехами», создающими межевание регионального фонематического «поля», внося качественные эволюционные, дегенерированные или просто стагнирующие мотивы, так же неизбежно вносящие свои изменения в масштабную сетку событийной фильтрации, что можно определить как прорывы экзистенции. Эти метрические «ячейки» восприятия играют роль эталона качества, идеальной меры, экзистенциальных весов Создателя, взвешивающего смыслы. Это экзамены на духовную, спиритуальную зрелость, экзамены на признание факта метафизической основы мира как договора, периодически проходящие в состоянии нагуаля. При этом периодическое слияние с тотемом, вхождение сознания в свой теневой гибридный апекс снимает как таковую химеричность тотема. Находясь в инертном субсофиологическом «шве» нагуаля, вне субъективных интенций времени, паттерн сознания проскальзывает за пределы любой своей двойственности - к тотальной целостности своей истинной, поэтически мотивированной природы понимания красоты свободы.
Это тест не только на способность войти в нагуаль, но и на способность пройти дальше, сквозь него к иконологической границе бытия, от состояния четвёртой генерации к состоянию локально выраженной праведности, к видению мира чистых энергемных форм, к ангельской иерархии, где необходимо выживать в монотонной границе субъектного времени, которую паттерн четвёртой генерации видит только как ужасающую его пустоту, то есть как беспредметный, а значит, вертикальный аспект чистой субстанциональной монотонности времени. Вне бытия, в суггестии, технически создаваемой монотонностью времени, антропогенное сознание не сможет увидеть образ своей общевидовой геральдической универсалии; оно не сможет приблизиться к пониманию человеческой сыновности Господа. Бытие в монотонности времени можно определить как достижение сознанием своей сингулярности. Для этого нет необходимости в необратимой летальности. Сингулярность, достигаемая летальным исходом, не является тем, чем сознание обладает как своей имплицитно обретаемой акциденцией. Это форма механического прерывания исчерпанности своих смысловых возможностей, то есть инжиниринговое принуждение. Поэтому спасение в условиях принудительного приведения к сингулярности невозможно. Эсхатологические чаяния осуществимы только исходя из обладания сингулярностью в свободе избирания своей длительности, в следовании логике монотонности субъектного времени, то есть исключительно в дисциплинарной суггестии терминальной пустыни скучания.
Для паттерна спекулятивной категории время вхождения в теневую сингулярность локально и ограничено, поэтому его можно определить как диагональное время, всегда имеющее щадящую, терапевтическую проекцию на горизонт событийности и обладающее возможностью сохранять на уровне рассудка предметные аналогии. Таким образом, существует обратимость сингулярности – локальное преодоление гибридной химерической природы своего сознания через бытие в теневой суггестии монотонной сущности времени - и сингулярность эсхатологически необратимая: – окончательное преодоление гибридной химерической природы своего сознания через бытие в теневой суггестии монотонной сущности времени. Для суперпассионариев, для кшатриев четвёртой генерации скидок никто делать не будет: они имеют дело с ситуацией вне компромисса, с чистым, безассоциативным, беспредметным аспектом пустотного триггера. Выбор «бусидо» — это в своём техническом протоколе, в его пределе, избирание комплиментарного коэффициента модусов пустоты. Время расположения обратимой антропогенной сингулярности можно определить как перпендикулярное себе самому, своему компартиментальному осевому горизонту представлений.  Это сечение вертикальной пентады разума. В состоянии номинальной потери сознания, через спекулятивное «ослепляющее» самозабвение страданий, отшельничество в пустыни скучания, происходит восхождение паттерна сознания сквозь нагуаль к поведенческим стандартам «бусидо» четвёртой генерации и далее к иным внехимерическим аспектам пятой генерации. Свет экзистенции, являясь оборотной стороной ужаса, продолжает стирание сознания паттерна уже на другом этическом горизонте событийности, в своём вертикальном горизонте, при условии, что паттерн не сломается, не потеряет рассудок в перманентной фазе преодоления своего ужаса перед метафизикой через бытие в ней. Этот фаворский свет экзистенции возвращает сознание отшельника в интеллигентный, прототипический для самой экзистенции генетический аспект, который полностью снимает бытийный аспект паттерна, не оставляя ничего. Путь к сингулярности (к эсхатологической осуществлённости) невозможен без возобновляющегося сгорания Феникса в аполлоническом, интеллигентном свете собственной суггестии ужаса. Зверь нагуаля создаёт момент достижения состояния абсолютного антропогенного апофазиса, но в его теневой фазе. Это аспект максимального приближения во времени к геральдическому общевидовому антропогенному максимуму, который может быть доступен четвёртой генерации. Здесь возникает вопрос о преодолении проективной эстетики химерического синтаксиса, о том, почему пятая генерация святости не может стать общевидовой геральдической основой? Ответ кроется опять же в условиях времени, в том, что эта генерация уже субъектным образом постсингулярна даже в своём нисхождении во временной континуум. Её природа, конечно, не по своему сущностному факту, а исключительно в контексте представлений четвёртой генерации, драматически неотличима от парадигм христианской иконологии образа Господа. При срыве эта драма приобретает характер фатальной трагической неразличимости. Для пятой генерации святости проблем времени, проблем четвёртой доминации локальной праведности, сущностно (но не физически) не существует, а значит её природа, исходно максимальным видовым образом приближенная к абсолютной антропогенной сыновности Господа, но при этом, конечно, испытываемая временем по факту их размещения в нём, уже свободна от фундаментальной проблематичности, которую несёт в себе континуальная природа времени, в котором эта генерация находится добровольно. Пятая генерация исходит из вневременных эдемических канонов бытия, её развитие во времени идёт вспять, оно реверсивным образом редуцировано к своему абсолютному истоку, к Синклиту Небесного Иерусалима. Их личное будущее во времени для них несущественно. Они осуществляют педагогическую миссию спиритуального, духовного наставления в эйдосе всех остальных генераций. Но это наставничество не носит инструктивно - инжиниринговый характера, оно касается ангельских парадигм. Это и есть земные ангелы, по сути, аватары, нисшедшие в чистилище времени для осуществления напоминания, для своего педагогического служения со всеми вытекающими из этого для себя и для мира как договора полностью осознаваемыми рисками. Они спасают тех, кто должен спасти всех; всех, кто кшатрианским образом должен времени и всем остальным, расположенным в нём формам творения, приведя их сознание к состоянию его субъективной актуализации, то есть к семантическим возможностям гибридного химерического поэзиса, без которого даже исчезающе малых эсхатологических шансов технически не существует.
Состояние сознания в пустыне скучания создаёт парадокс одновременного соединения состояния ужаса и переживания чистого света, что выводит понятие химеричности к созданию своей специализированной онтологии, способной стать императивным основанием далёкого прогноза, где достигается технический предел эсхатологии и таким образом снимается двойственность бытия. Даже спекулятивный опыт отрицания метафизики не освобождает от набора подобной статистики обретения подлинной целостности сфинкса нагуаля, пусть этот опыт для самого спекулятивного сознания и длится в латентном режиме невообразимо краткий миг, лежащий за пределами познавательных способностей и рефлексии. Суггестия работает в автоматическом экстенсивном режиме до тех пор, пока не накопит критическую массу невостребованных впечатлений, которые сами способны создавать прецедент своей переворачивающей сознание объективации. Подобный первичный опыт метафизических накоплений экзистенциальных смыслов происходит вне возможности анализа.
В момент коннектации со зверем нагуаля, то есть, по сути, с персонификативным аспектом хаоса, сознание пребывает в состоянии, аналогичном смерти, ещё при своей так истолковываемой жизни. Смерть каждый раз входит в разрыв, вызываемый сменой акцентуации ликов химерического протокола бытия; в эти мгновения происходит проскальзывание жизни, длящееся неисповедимо малый период, определяемый как подлинное субъектное настоящее времени, как коннектация с его сущностным личным аспектом, с его личным именем. Интервальный разрыв горизонта событийности - вещь сугубо уникальная и неповторимая, он приводит к созданию дополнительной спецификации событийности, того, что паттерн третьей, эльфийской генерации воспринимает как вдохновение и как то, что он естественным образом готов атрибутировать и закономерно определять как событие. Именно поэтому, если исключить экстремальные инициации, естественный ход вещей определяет постепенное смещение спекулятивного мотивационного доминирования к эльфийским художественным демиургическим смыслам как основным. Третья генерация начинает получать художественный метафизический опыт естественно, то есть исходя из своей природы, но, конечно, со всеми сопутствующими этому опыту рисками. Эта генерация готовит себе статическую базу для дальнейшего эволюционного прорыва к четвёртой кшатрианской генерации, обладая для этого необходимым суггестивным минимумом статистики артефактной прецедентности.
Когда речь идёт о четвёртой генерации, то необходимо понимать, что её субъективность становится не просто фонематически жертвенным пассивным полем рефлексии, а объективным фактором, который может лежать вне самого себя. Субъективность кшатрианского паттерна выходит за свои пределы трансценденции его зверя нагуаля, за свои границы хранящего её бинарного разума. Это состояние локальной идентичности пророческому сознанию пятой генерации, что для высших горизонтов сознания четвёртой доминации становится частью её опыта. А это означает, что паттерн в своём, диагностируемом временем, присутствии проходит мимо границ своего рода, своего фравахара, переступая через внутреннюю границу своей химерической причастности софиологическому «шву» бинарного разума. Он проходит сквозь сердцевину конгломерата бессознательного, пересекая массив слитного хранилища соборной памяти уже не только своих предков, но всей совокупной памяти экзистенции, записанной в структурах хаоса, и «проскальзывает» сквозь коллективное бессознательное всего антропологического и всеобщего генома творения. Переходя субграницу Софии - Её бинарный логос, он проходит сквозь его медиативный меридиан, хранящий всё многообразие фравахаров, то есть фравахар всех фравахаров, типологию тварности как таковой. Располагаясь в ситуации субъектной монотонности времени, четвёртая видовая генерация соприкасается с первоисточником своего бытия на уровне не буквальном (подобное бы её уничтожило): она имеет дело с энергией сущности Предвечного Логоса, но не с самим Логосом. Энергия Предвечного Логоса создала объективацию интеллигенции своих представлений в виде осуществлённых образов этих представлений, то есть Идамов. Но из времени войти в свой Идам можно только летально, то есть вне осуществления эсхатологических топологий. Вхождение в состояние собственной постсингулярности, в идамический формат сознания из субъективности времени означает неисполнение своих геральдических обязательств -прежде всего перед своим временем, перед его личной наименованностью и её возможностями. Это означает следование логике технического компромисса метемпсихоза, то есть ситуацию стагнации сознания в положении своей метафизической «передержки». Специализация долженствования творению со стороны времени заключается не только в той спекулятивной топологии тактильной осязаемости, которая создаёт виртуальность «ткани» бытия, а прежде всего в предоставлении шансов приведения себя в субъектный стандарт сингулярности, осуществляемой в рамках сущностной топологии самого времени, то есть в силовых дисциплинарных протоколах контроля своего умирания в состоянии своей смерти, иными словами, в процессе сохранения осознанности канона суггестии своего сознания (по разным причинам являющегося оксюмороном для остальных генераций). Истинное, отрицающее любые формы гнозиса отшельничество осуществляется не в географических пустынных номиналах вмещающих ландшафтов Земли, а в собственном сознании, в теневой соме сфинкса нагуаля.
В состоянии причастности субъектной топологии времени, по сути, располагаясь в его личном имени, сознание проходит к базовому слою первичного договора о своих намерениях, к перводоговору с самим собой. Но при этом, оставаясь в пределах наименованности времени, покидая и возвращаясь по сохраняющейся необходимости в его субъективную терминологическую ономастику, сознание четвёртой генерации не может видеть силы, создавшие этот договор, так как это уже дело пятой генерации – молитвенного свидетельствования святых. Возвращаясь к фундаментально, трансцендентно значимому отличию понятия праведности от понятия святости, необходимо определить то, что институциональность святости для четвёртой генерации, по сути, остаётся апофатической так же, как и неисповедимость антропогенной сыновности Логоса. Из монотонности суггестии различие между этими апофазисами видится исключительно в каноне безусловного знания, то есть оно является обязательным каноническим допущением веры, но не понимания. Для понимания этого вида стратифицирования необходима возможность осуществления такой медиации, как сингулярно – постсингулярное состояние своего сознания, что становится возможным только демиургически (то есть через преображение на своём Фаворе).
Эта медиация способна быть инженерным образом стратифицирована только из постсингулярности, то есть извне субъектной топологии личного имени времени, извне его Идама. Особенность четвёртой генерации заключается в гипотетической возможности удержания своего безличного, деперсонифицированного восприятия истины на границе гностического модуса вакуума. Подобная деперсонификация не является целеполаганием, как это презентует этническая спекулятивная версия японского «бусидо»; подобная мотивация создала бы инфернальный прецедент своей автоматической апелляции к колониальной особи. В данном случае это является чисто инжиниринговым аспектом, испытывающего суггестивного влияния времени. Сначала чисто спекулятивное, потом эльфийское и затем кшатрианское накопление экстенсивной дискретизационной статистики периодической деперсонификации - постепенно и в своих начальных спекулятивных фазах абсолютно скрытый аспект, начинающий исподволь формировать адаптивный дисциплинарный паттерн воли удержания ужаса суггестии как именно своего, как того, что необходимо преодолевать на своих путях к Фавору, к сути самой тайны антропогенного вида, к тайне природы своей истинной сыновности Господу.
Иконография геральдичности образов четвёртой генерации недоступна; это знание - удел свободных от времени даже в своём, в нём, добровольно избранном расположении, то есть это акциденции доминации святых. Как правило, четвёртая генерация имеет дело только с энергемными потоковыми, силовыми феноменами, оставляющими, тем не менее, в процессе её интроспективной рефлексии ощущение своего персонифицированно - энергематического, то есть стихиального присутствия (что является тестовой сущностью эмоциональности).
Диагностирование этих сил создаёт прецедент для дальнейшего развития видового сознания. Тестовый эмоциональный прецедент раздражимости в своей долгосрочной или кратковременной перспективе создаёт либо мотивацию и желание личного контакта с интерферентно сокрытым имяносителем (если подобная сокрытость существует) в форме страсти молитвы, то есть приводит к осознанию необходимости истинного неноминального воцерковления не только по факту крещения (если крещение юридически уже состоялось), но и в понимании главного - того, что воцерковлённость, являясь делом его глубочайшей субъективности, должна в итоге получить статус внутренней реальности. Паттерн получает возможность изменить свои понятия о реальности только в её положении в качестве для себя фактичности горизонта атрибуции, истолковывающим образом маркирующего свои представления именно как событийность. Здесь есть момент того, что с позиции феноменологии любое представление само по себе уже является событием. Этот квалификационный подход отражает фундаментальное позиционирование сознания «бусидо» как тактильным образом метафизически предметного. С момента прорыва экзистенции сознание этого типа получает возможность атрибутирующего восприятия реальности как непрерывного потока диагностируемой фактичности различного видового синтаксиса, исходно через медиацию зверя нагуаля, обладающего объективно безличным характером непрерывности процесса, состоянием своей субъектности в инфинитезимальности инерции экзистенциального опыта восприятия хаоса. Этот опыт локально, то есть интервальным образом, снимает с четвёртой генерации её химеричность, свойственную эмоциональному самовосприятию, рефлексии второй доминации, у которой аспект дихотомии, двойственности своей природы, является постоянным трагическим аспектом амбивалентности её сознания, сопровождающим её бытие.