Феноменология химеры. Глава 84

Глава 84. Протокол бессмертия. Средневековые проблемы лабораторных поисков Грааля. Оправдание оккультизма. Инерционная суть конверсии настоящего. Проблема субъективной региональной корреляции настоящего. Роль рассудка. Трансценденция домификативного перехода. Эволюционная логика субъектного фонематического генерирования. Институциональное различение четвёртой и пятой генерации. Различение феномена праведности и феномена святости. Типы событийной инерционности памяти. Понятие силы и воли.

Возникает естественный вопрос: как вообще возможен протокол бессмертия? Он возникает из опыта страданий в суггестии скучания, и поэтому любые фармацевтические попытки решить эту проблему говорят о полном невежестве пытающихся в этих вопросах, что неудивительно: время формирует свою собственную сохранность, иными словами, оно отстаивает своё право быть орнаментально конечным. Поэтому синтетическое бессмертие является естественным неразрешимым тупиком. Подобные технологии прокладывают бездну между химией и её древней, оклеветанной и забытой матерью - алхимией. Путь механического разрешения ситуации во времени является типичным подходом первой генерации маргиналов, действующей во внеметафизической логике своих элементарных, чисто позитивистских представлений о мире как о том, что отрицает смысл каких – либо договоров с кем - либо. При условии в них заинтригованности симбиотической особи, будучи её «полезными», генерализованные «вьючные» инициируются ею в поисках максимального продления своего существования. Все нуждаются в квалифицированных ресурсах, и «легион» здесь не исключение. Логика инферно диктует пути поиска технологий превращения золота в свинец. Естественно, подобный смысл определяет пути развития исключительно инквизиционных аспектов полезной, чисто технологически - то есть машинным, инжиниринговым образом -дисциплины, определяемой как химия. Так как «свинец» метафизически так же необходим, то относительно бессмысленные лабораторные исследования средневековых алхимиков, которые не понимали, что алхимия реакций невозможна без синхронизации этих процессов с алхимией духа, оказались всё-таки в конечном итоге полезны прикладным спекулятивным образом, ни разу не достигнув искомых результатов. Проблема средневековых подходов заключалась в том, что они исключали единственный смысл, который оправдывал бы эти исследования: подобные подходы исключали из своих целеполаганий и императивов самое значимое - эсхатологический смысл. Поэтому нет ничего удивительного, в том, что единственным результатом подобных исследований всегда были побочные для их собственных целей открытия, «эффекты» которых, повторимся, не имели никакого прямого отношения к изначальному, истинному целеполаганию самих опытов. Поиски алхимиками «золота» подобными способами обречены на нахождение «свинца», то есть они всегда будут подтверждать компартиментальные права времени на энтропию. Здесь очевидна ловушка разума, ставящего телегу перед лошадью: невозможно найти то, что уже дано, ведь чаша Грааля давно наполнена. 
Однако нет никаких сомнений, что первая маргинализированная генерация всегда будет вести исследования в этой области; здесь можно вспомнить короля-алхимика Рудольфа II Габсбурга в романе Г. Майринка «Ангел западного окна» [106]. Это прекрасный модернистский роман в булгаковском стиле «Серебряного века», но, с учётом своей географии, конечно, оправленный в западноевропейский декор.
Химера квазигибридного типа всегда будет инициировать подобные исследования в силу временного характера своей патологической вневременности. Она сама, как феномен, условным практическим образом бессмертна в силу гигантских промежутков времени своего возможного бытия, полностью зависимого от длительности оккультного сна разума. Ещё раз уточним, что такое оккультизм и почему он был анафематствован. Прежде всего - и этой причины достаточно - оккультизм является научным (то есть использующим логику повторяемости числовой статистики) подходом, утверждающим права времени, и этого исторически оказалось вполне достаточно для обретения им статуса проклятой дисциплины. Поэтому анафематствование оккультизма было профаническим актом аберративной подмены самого оккультного целеполагания мотивами его «адептов», подвергших его природу полной симбиотической ревизии. Истинный смысл оккультизма не имеет никакого отношения к описанной И. В. Гёте драме «Фауст» [5], представляющей собой самый знаменитый мистический образ североренессансной Европы. Потерянный и поруганный смысл оккультизма заключается в возвращении права времени на исполнение своих собственных обязательств по поддержке протоколов спасения всей твари, возможных только в нём и в его континуальном сущностном топосе. Квазихимера зависит от кормовой базы; она хищник на вершине пищевой цепочки, и поэтому понимает свою зависимость от неё. Эта зависимость - единственное уязвимое место композита, и она, естественно, пытается от этой уязвимости избавиться. Поэтому исследования в области паразитарной феноменологии всегда велись и всегда будут вестись. Колониальная особь лишена индивидуальности, но воплощается в своих фаворитах. Поэтому пролонгация их жизни, если они её устраивают, является важнейшей задачей любой специальной медицины. Генетические исследования, проводимые в любой антисистеме, — это и есть описанные К. Чапеком поиски средства Макропулоса для немногих [107]. Неся вокруг себя смерть и разрушение надежд, сами «фавориты» химеры не хотят умирать. У них есть всё, но смерть превращает это всё в буквальное ничто; и самое удивительное состоит в том то, что они это чувствуют, они буквально звериным чутьём чуют своё посмертие и любыми путями стараются его отодвинуть, не видя единственного пути спасения в покаянии. Но смерти взятку не дать, её не купить, не обмануть и не запугать, её нельзя шантажировать, у неё нет детей, родителей, чьё благополучие можно использовать для манипулирования путём силового нажима; это она, смерть, нажимает, и нажимает сильно. Поэтому для первой генерации проблема алхимии, при всех их огромных финансовых затратах, всегда оборачивается глубоким ничем. Путь в бессмертие первой генерации начнётся только после физической смерти — это будет поистине инфернальное «бессмертие» в печи. Путь бессмертия второй генерации, при сохранении паттерном этической нормы горизонта бытия, — это также проход сквозь нагуаль родового статуса, возвращение к своему фравахару. Но путь первой генерации, как уже было упомянуто, — это путь особого бессмертия в печи, путь мимо своего родового фравахара, в бинарную смерть, генетическая модификация через замену его шельта на демонический аналог, на каррох [34], в полном соответствии со своей истинной природой паразита. Мир как договор вообще стремится к своему целостному исполнению, и это вполне справедливо, когда фенотип начинает соответствовать своему генотипу.
В качестве длящегося настоящего воспоминания обладают своей собственной виртуальной достоверностью, ведь в них можно и остаться, можно жить ими, эмигрировав в любимое историческое время, если современность отчуждает. Что происходит с сознанием паттерна в ситуации, где оказывается настоящее? Там же, где и обычно: в качестве момента вечности оно проскальзывает мимо сознания практически без сознательной фиксации. Настоящее во времени — это всегда настоящее потери сознания. Паттерн теряет фиксацию в текущем моменте, и, если бы не способность сознания формировать ретенции - инерционный шлейф, способный ассоциироваться с настоящим, но, конечно, им не являющийся, - антропогенное сознание вообще не смогло бы находиться в ситуации субъективного времени, в Кроносе. Сам по себе любой момент может «течь», протекать, вытекать из будущего, заступать и «втекать» в прошлое, в иное настоящее, бывшее до него. То есть сознание имеет дело с хроническим протеканием: время даёт «протечку», создающую прорыв экзистенции. Собственно, это прободение в подлинное, аутентичное субъектное настоящее время своей суггестии и есть прорыв в экзистенцию. На самом деле она располагается всегда рядом с любым регионом, в «пошаговой» для него доступности. Текущий момент — это и есть способ «касания» экзистенцией сознания. Это касание носит хронический характер; регион настолько далёк от подлинного восприятия текущего, что видит его только как документальное прошлое. Но в любом случае — это всё один и тот же текущий момент, «затёкший», залитый заранее. Существует скрытая граница, где сознание уже не способно удерживать конверсионный след подлинного времени. Этот переход, скрытый от рассудка, можно определить точкой обрыва инерционной иллюзии настоящего. В этот момент сознание отпускает это фиктивное настоящее в подлинную иллюзию своей прошедшести. Дискретная орнаментальность времени не меняет реликтового характера любого его текущего момента, так как он автохтонным образом, то есть сам по себе, эйдетичен, а дискретность является специализированной акциденцией, свойством, позволяющим логосу внимать времени. Поэтому логос, обладая дискретностью как своей функцией, не нарушает своей эйдетической основы. Подлинное восприятие настоящего – это момент полного в него вовлечения. Для того чтобы сознание вернулось к своей идентичности, оно должно «сдёрнуться», механически сместиться в инерционный момент прошлого, уже осознаваемого как своё настоящее, доходя до уже упомянутого выше терминала разделения прошлого на неподлинное эфемерное настоящее и подлинно иллюзорное прошлое. Это состояние приводит паттерн сознания к преодолению потери своей субъективности в подлинном настоящем; иными словами, сознание во времени всегда вынуждено бороться с рисками своей абсолютной деперсонализации. Инерция десубъективизации является феноменом, чётко указывающим на пребывание паттерна сознания в поле экзистенции, в суггестии скучания, в нагуале. Таким образом, вся феноменология скучания в целом разделяется на условно «своё скучание», определяемое как скука, и «не своё скучание», так именно и определяемое. Лик нагуаля снимает персональный аспект паттерна сознания, оставляя только переживание потока в иной природе, где механизмы привычной, стандартной самоидентификации работать больше не могут. Антропоморфный протокол химеры нагуаля останавливается и начинает переход; он разворачивается к тотемному дионисийскому лику своей же природы, где само понятие индивидуального технически сразу (автоматически) вытесняется далеко за привычные стандарты цивилизационного понимания этого термина его собственным антропогенным ликом. В «обычном», усреднённом состоянии своего сознания региональный паттерн пользуется масштабными ритмологическими маркерами, бессознательно выстраивая свой персональный характерологический субъектный ритм восприятия, бессознательно чередуя его химерическую антропогенную акцентуацию и дионисийское проскальзывание. Эта субъектная характерология создаёт у паттерна сознания стабильное переживание своего бытия как именно своего - и ничьего иного или другого. Подобное переживание своей характерологии определяется как субъективная атрибуция своей региональной принадлежности.
Любой экзистенциальный или, что одно и то же, экстремальный опыт кардинально обрушивает ритм базовой самоидентификации. Тем самым он ломает алгоритм восприятия собственного субъективного времени паттерна, стирая его конверсивный шаблон мгновенного истолковывания настоящего. Маркер рефлексивных запросов, их ритмология, мотивация — всё это начинает терять свою хронологическую последовательность, смещаясь в организованный экзистенцией хаос суггестии. Момент начинает течь, маркеры, границы внимания исчезают. В привычном антропологическом контексте они заменяются на масштаб значимости иного ритмологического порядка. Паттерн начинает переживать индивидуальность нагуаля как свою собственную; масштабы восприятия, оценочная мотивация — всё это масштабируется в иной синтаксической и, соответственно, в иной семантической смысловой пропорциональности. Это переживание потери себя в сфинксе нагуаля, по сути, является  формой загадывания сфинксом своих загадок антропогенному лику, что создаёт попеременную форму взаимного умирания: смерти сознания паттерна при сохранении его рассудка, что оказывается зашитым в протокол суггестивного ужаса, сменяющегося смертью сфинкса в рассудке, в своих высших исихиальных мотивах воспринимающем его гибридную феноменологию как свой постоянный экзистенциальный вызов. Поэтому на «дне» этого гибридного ужаса рассудок находит восторг узнавания, восторг прикосновения к самой истине (к её соме), к переживанию раскрывающейся через этот гибридный поэзис красоты, понимаемой как смысловая телесность подлинного, присущего себе времени. Это моменты очень сложной медиативной рефлексии, где её феномен практически, по своим техническим сопровождениям, так же подлежит «свёртке» и, по сути, присутствует только номинально, ничего не выбирая и выполняя только зеркальную функцию фиксации текущего момента, то есть функцию метаксюйности по отношению и к зверю, и к рассудку. Рассудок в своей тотальной задаче и есть функция разума, постоянно «заточенная» под химерически возобновляемый контакт с экзистенцией. Вот почему в своём чистом аспекте он никогда не просматривается ни как рефлексия, ни в качестве исключительно интеллектуальной поисковой системы, ни в интуитивном аспекте функций. Рассудок выведен «за скобки», так как это наиболее пограничная, экстремальная составляющая разума, его наиболее адекватный и безличный аванпост в горизонте событийности. Единственным событием рассудка и объектом его наблюдения и визуализации является время: вовлечённость в пограничное событие с феноменом экзистенциальности, пересечение поля этой границы без пересечения самой границы. Рассудок пересекает её лишь при понятных обстоятельствах смерти души или смерти тела. Суть необходимости чисто рассудочного функционального смысла состоит в его уникальном положении - в расположенности между инерционным аспектом ложной фиктивности настоящего и его конверсивной подлинной иллюзорностью. Именно рассудок обеспечивает постоянную и насущно необходимую корреляцию фиктивности настоящего и его же иллюзорности. И делать он это должен в контекстуальной неотменимости общей виртуальной топологии субъективного времени, потому что стабильность процесса перехода от фиктивности зверя к иллюзорности антропогенного лика определяет химерическую целостность сознания. Через своё истолковывание времени рассудок обеспечивает конверсионный эффект для снятия фиктивности своего восприятия, что в конечном итоге приводит к устранению фактора недоступности сознанию подлинной топологии субъектного времени. Эта форма внерефлексивного истолковывания определяется моментом констатации времени в осознанности его присутствия как скрыто конверсионного. Конверсионность времени и есть форма, позволяющая его истолковывать рассудочно, то есть констативным образом; говоря иначе - как настоящее, доступное для восприятия в качестве непосредственно актуализированного прошлого, а значит, для тестовой реакции раздражения.
Рассудок — это вечное настоящее, то, что лежит под любой конъюнктурой Кроноса. Он лишён протокола рутины, так как несовместим с дискретностью любого порядка; он принципиально целостен, монолитен. Любая попытка найти внутри него его возможные локации приводит к помешательству как появлению патологии нагуаля, то есть разрыву инертного софиологического «шва» на две и более локальных версии рассудка. В любом своём помешательстве рассудок сохраняет свою природу целокупности, но может менять качественно – содержательный аспект своей «привязки» в каждой своей повреждённой версии. Он напоминает ртуть, которая разбивается на множество шариков, то есть увеличивает номинальную числовую статистику при одновременном сохранении своего полного субстанциального тождества. Иными словами, феномены субстанционально сохраняются даже после своей дегенерации. Рассудок является элементом пентады разума, но элементом, условно выведенным «за скобки» триипостасности; в пентаде разума он присутствует как четвёртый элемент, на самом деле не входящий и не способный, не могущий войти ни в одну из ипостасей, но как оперативный свидетель могущий выполнять и выполняющий свою функцию опосредованной компилятивной сборки. Как уже упоминалось, рассудок исполняет роль посредника между Предвечным Логосом и высшей различающей функцией ума. Именно к рассудку возвращается сознание паттерна при вхождении в нагуаль, так как пограничный аспект нагуаля в виде его антропогенного лика является частью рассудка. Ужас небытия, переживаемый паттерном сознания при нарушении ритма масштабирования маркеров его событийности, при их исчезновении в апексе суггестии, тем не менее компенсируется «восторгом» продолжения своего бытия на уровне поэзиса рассудка. Возможность его сохранения гарантирует эффективность экзистенциального опыта региона в любых ситуациях, кроме тех, когда он теряет свой рассудок, то есть, когда этот опыт становится для него непосильным. С потерей рассудка деятельность пентады разума прекращается, в свои права входит патогенный хаос квазигибридной химеры. Первая генерация обладает наибольшими социально – маргинальными рисками, подчас демонстрируя безрассудное, то есть безумное, поведение; она теряет эйдос своего рассудка, если использовать это определение в его изначальном смысле, который по умолчанию своей функции обречён на хроническую актуальность и поэтому никогда не становится архаичным. Архаика – это акциденция, вызванная пассивной инерционностью интеллекта; рассудку она становится свойственной исключительно содержательным образом, опять же под давлением интеллектуального образовательного массива культуры, но не операционно. Единственной альтернативой этого домена является его переход в спекулятивное большинство, то есть в бытие, прописанное по инквизиционным лекалам легального социума.
Логика построения своего фонематического рисунка, своей базовой субъектной характерологии определяется способностью сознания сохранять рассудок под метафизическим давлением экзистенции без прикрытия «щитов» интеллекта. Именно способ этой сохранности определяет характерологический профиль региона. Для второй генерации это оказывается возможным, как уже упоминалось, только локально и только с последующим отрицанием своего метафизического опыта, который трактуется по канонам этого профиля эвгемеристически, то есть инквизиционно - позитивистски. Но и этой экстенсивной статистики учёта гипотетически (по своим числовым протоколам) достаточно для возникновения свободно избираемого интереса, который способен привести спекулятивное сознание от его вечно проблематической, сводящей своей тавтологией с ума скуки бытия к фундаментальным изменениям личности. Этот тип дамнификации старается исключить именно то, что способно привести его в следующий эволюционный аспект трансценденции видов нагуаля, к третьей генерации эльфийского типа. Этот домификационный профиль обладает сознанием «мага вещей», одной из фундаментальных заслуг которого (помимо фактичной предметности создаваемых им артефактов любого научного, инжинирингового или чисто художественного профиля) является гораздо более значимая акциденция – его субъективная готовность к восприятию метафизических страданий суггестии именно в художественно - демиургическом контексте их переживания. Переход от второй к третьей генерации ознаменовывает собой качественный прорыв в области сознания. Этот прорыв определяется фундаментальным переходом от феноменологии спекулятивных трюизмов скуки к содержательно и, соответственно, мотивационно абсолютно иной мифологии сознания, способного располагаться в пустыне своего скучания, пусть при этом и локально, но уже удерживая и признавая свой метафизический опыт. Именно аспект необходимости признания и, самое главное, удержания в памяти функциональной фактичности самой метафизической институциональности, без которой никакой подлинно творческий акт невозможен, а не сами артефакты, как бы сами по себе они ни были важны, является тем, что качественно различает второй тип мотивационной генерации от третьего, «эльфийского» типа. Здесь также существуют риски безумия, но это уже не безумие филистера, сходящего с ума от номинальной пустоты скуки; причины подобного лежат в латентных рисках отказа от следующего трансцендентного шага эльфийского домена к четвёртой, кшатрианской генерации, к развитию дисциплинарных навыков выживания в страданиях своей метафизической демиургии технологий скучания как единственного пути восхождения к своим образам историчности артефактов. «Эльфийское» сознание — это сознание, чья суггестия построена на репродуктивном метафизическом принципе авторского цитирования поэзиса своей памяти. Поэтому психологические риски этого профиля также связаны со специализированностью самой институциональности его памяти, создающей сопутствующие эмоциональные сопровождения самой реконструктивной процессуальности. Эти риски необходимо контролировать осознанно, что в идеале и способно привести эту генерацию к сущностным идеалам четвёртой генерации. Говоря иначе, это может привести её к идее насущной необходимости бытия в контроле своего сознания, то есть к атараксии. Контроль других – это удел тех, кто либо не способен контролировать себя, либо тех, перед кем стоит задача контроля себя; поэтому контролирующий себя никогда не будет стремиться контролировать других. Если паттерны второй и третьей генерации создают практику игнорирования своего вызова, то есть исповедуют отрицание самого наличия ситуации насущной необходимости разрешения эволюционного опыта (в первом случае - метафизики, во втором - дисциплины уже в рамках найденного метафизического источника поэзиса), то последствия постановки предела в развитии сначала на бессознательном, а потом неизбежно уже и на сознательном рассудочном уровне будут фатальны.
Для четвёртой генерации экзистенция всегда будет иметь насущно - инерционный характер объекта постоянного осознанного внимания. Поэтому инерционный фактор восприятия сугубого настоящего (ретенция по Э. Гуссерлю [42]) определяет характерологию каждого субъектного профиля. Подобный контроль является формой специализации этого домена, уникальность положения которого определяется его стремлением к следующей, пятой генерации праведников. Этот мотивационный формат определяет уникальность самой ситуации четвёртой генерации как той, что вынуждена исповедовать принцип атараксии, то есть аспект поведенческой, но не содержательной праведности. Праведник отличен от святого именно тем, что исповедует принцип, который постоянно отправляет его в отшельничество, в суггестивную болевую пустынную правку. Причина этого положения заключается именно в том, что путь праведности — это и есть путь четвёртой генерации, это путь постоянного когнитивного диссонанса, вызванного осознанной необходимостью исполнения дисциплинарной поведенческой стратегии праведности при отсутствии для этого достаточных эмоциональных оснований. Этот разрыв создаётся несоответствием своего императивно требуемого поведения и эмпатийной эмоциональной недостаточности его основания. Дисциплинарное принуждение к эмпатии создаёт постоянную метафизическую апелляцию к мукам суггестии, что является фактором усложнения представлений, то есть эволюции. Муки суггестии являются признаком праведника, а отсутствие в них необходимости является акциденцией святости сознания.
Первый тип инерционности памяти связан с локальными прорывами фрустрационной экзистенции и поддержкой маргинальным сознанием своих воспоминаний на актуальном уровне своих переживаний. Так бывает с людьми, оказавшимися на пике своих возможностей и потерявшими свои шансы. Это вариант трагических сожалений о потерянных возможностях, когда прошлое становится единственным ценностным ориентиром без надежды на воскрешение его смыслов в настоящем.
Иной, спекулятивный вариант инерционности связан с сохранением смысловой, не фрустрационной (то есть полностью смысловым образом исчерпанной) актуализации настоящего прошлого как фатально и безальтернативно ушедшего без вины паттерна. Таковыми могут быть любые смысловым образом усвоенные представления прошлого; например, таковы могут быть военные воспоминания фронтовиков в ситуации, когда сознание рассматривает их в однозначном приоритете своей событийной значимости. Говоря иначе, это стандартная реакция памяти в положении, когда последующие условия бытия не могут конкурировать со значимостью прошедших событий - тех, что могут определяться «звёздным» временем: часом или минутой.
Третий вариант инерции памяти — это эмоциональная «эмиграция» в прошлое; в связи с этим можно вспомнить академика А.Н.Панченко и его книгу «Я эмигрировал в Древнюю Русь» [108]. Здесь речь идёт о добровольцах, выбирающих химеру двух времён, где судьба любого компетентного историка становится химеричной по определению. Инерция вечного настоящего, олицетворяющегося в рассудке, позволяет тем, кто изучает прошлое, снова и снова переживать его как подлинное настоящее, чем оно для себя самого и является. Историчность - явление разномасштабное, если брать вариант всей онтологической линии субъективной памяти каждого паттерна и глобальную историю. Но в любой историчности есть нечто принципиально общее — это протоколы непрерывности её рутины. Непрерывность рутины обеспечивается инерцией. Любой паттерн, несмотря на лакуны и проскальзывание его памяти, воспринимает свою личную историю как непрерывный феномен. И каждый регион выбирает, что станет критерием его личной историчности, её основой. Для первой и второй категорий — это очевидная история событий пёстрого горизонта спекулятивной фактичности. Для четвёртой генерации всё становится сложнее. При контакте с нагуалем, переживая смерть номинала своей предметности, паттерн сознания меняет содержательную основу понятия фактичности и событийности. Опыт пограничного бытия на грани исчезновения горизонта раздражимости выявляет новые аспекты значимости, новую фактичность, связанную уже с субъективной стороной фактичности самого паттерна. События, происходящие на скрытом, латентном уровне гибридного сознания зверя, становятся симметричными событиям условной объективности горизонта логоса антропогенной событийности. Мысль становится событием, в то время как раньше, обычно, событие становилось мыслью. Гибридная компиляция (пересечение) является маркером, определяющим границу расположения в конкретном сознании двух ликов Софии - её невоплощённого и воплощённого аспектов. Антропогенное сознание существует в своей постоянной химерической причастности Софии. В этом контексте Софию можно ассоциировать с такой эйдетической функцией, как интеллигентное представление. Поэтому София не является дополнительной ипостасью, а субипостасным аспектом самой триипостасности, производным значением Предвечного Логоса от самого Себя как от функции.
Суггестивные прорывы, порождающие беспрецедентные смыслы, также имеют важнейшее значение для четвёртой генерации, в то время как вторая генерация постоянно вынуждена находиться в состоянии интеллектуальной неопределённости для создания относительно устойчивых критериев оценки собственной ментальности. Мысли второй генерации чаще всего носят потоковый характер и фиксируются на событийном горизонте; они привязаны к нему, несмотря на локальные прорывы экзистенции. Само понятие беспрецедентности нуждается в уточнении, так как необходимо учитывать, что само беспрецедентное может иметь сугубо локальное, частное значение, не будучи таковым даже в онтологии испытывающего подобный аффект или даже шок сознания, и может обладать истинным значением, будучи тотально беспрецедентным, то есть выходящим за рамки онтологии всеобщего. Подлинное беспрецедентное и его локальная версия рождаются равным образом идентично - только вследствие прорыва в экзистенцию под давлением дисциплинарно контролируемого (и в этом аспекте расположен ключевой фактор) болевого суггестивного давления. Это может быть дисциплинарное правило молитвы или контролируемого отчаяния, но, в любом случае, необходим волевой, силовой контроль, обеспечивающий технологически необходимый фактор – длительность. Сила в данном случае эквивалентна энергии, то есть стихии, а воля, являясь возможностью контроля силы во времени, сохраняет силовой импульс для того, чтобы он принял необходимую инструментальную форму, то есть, по сути, ключевую форму доступа к хаосу, к его неисчерпаемым информационным возможностям. Воление как дисциплинарный акт сохранной фиксации силы, причём сохранности в необходимом протоколе числовой длительности, а воля всегда вносит числовой фактор своей осознанной последовательности, и делает она это даже в режиме суггестивных переменных (потому что сама суггестия для внимающего ей сознания неоднородна). Сила является аспектом не воли, а имманентного права творения, а воля, в свою очередь, является имплицитным, то есть свободно избираемым аспектом персонального, личного права на осуществление всеобщего права на силу. Поэтому понятие воли и её мифология являются исключительно персонификативным актом проявления субъективной природы. Не существует понятия субъектной воли — это процессуальный оксюморон; есть только субъективная воля как право на дисциплинарную осознанность и объективированное сохранное осуществление этих намерений во времени. Точнее, конечно, можно рассматривать и такую глубоко специализированную область феноменологии явлений, как латентная воля технических служб сопровождения сознания. Её можно трактовать как волю к собственной сохранной фонематической статичности, как пассивную волю к сохранности своего инжинирингового стасиса. Но, повторимся, это особая область, касаться которой (при всём при том, что она сама по себе безусловно интересна и значима) в контексте общей химерической проблематики этих текстов пока не имеет смысла. Повторимся, здесь в самой проблематике воли ключевым фактором является число, то есть способность поддерживать сколь угодно или сколь необходимо протокол силы в необходимой ей самой функциональной форме. Поэтому, хотя сила как энергия является универсалией, она скована каузальностью, причинностью видовых предписаний времени, то есть пропорционализированностью своего участия в институциональности актуализированных форм субъективности - говоря иначе, мерой своего права на личность. Таким образом, только субъективно актуализированная сущность обладает юридическим основанием для создания подлинно беспрецедентной феноменологии, то есть абсолютной феноменологии.