Феноменология химеры. Глава 83

Глава 83. Императив трагического христианства. Неопределённость как фундаментальное основание и гарант будущего. Путь к пятой генерации. Конечные смыслы пятой генерации. Иносущностность смерти и времени. Время как антропогенный вызов. Катастрофическая разница между вечностью и бессмертием. Природа химеричности времени. Инерционная длительность суггестии скучания. Память как инерционно избранное. Понятие об интеллекте как о констатирующей форме разума.
 
Как только паттерн пересекает границы понятийного синтаксиса горизонта спекулятивной событийности, он перестаёт быть даже чисто потенциальным «клиентом» экзистенции.
Историчность собственной субъективности в контексте четвёртой генерации полностью меняет представление о субъектности как сущностном аспекте самой субъективности. Остаётся каноническая основа архетипов бинарного логоса как основы любой субъективности, но этот уровень уже рассматривался в его классическом варианте. Субъектность генерации четвёртого типа обладает долгосрочной тенденцией, покоящейся на техническом императиве становиться объективным фактором хранения опыта своего сознания. Здесь существует инжиниринговый парадокс: чем сильнее выражена реверсивная стратегия коррекции памяти, тем эффективнее условия заступания будущего. Будущее стремится в своё прошлое, оно обладает собственной имманентной страстью, тягой к стабильной форме. Но эту стабильность оно может обрести только в статуарной изваянности сбывшегося. Его положение во времени неустойчиво вследствие его собственной естественной многовариантности. Единственной стабильно гарантированной формой будущего как субъектносодержащего феномена, будущего как личности, является его фундаментально обоснованная неопределённость. Фундаментально обоснованная неопределённость будущего гарантирована свободой его смыслового истолковывания; то есть в этом технологическом контексте неопределённость является фундаментальным основанием и гарантом будущего, естественным образом существующего только во времени (потому что вне времени его субъективность не имеет смысла). Хранителем неопределённости будущего является экзистенция. Монотонность субъектного времени, его органичная субстанциональная естественность обеспечивают техническое сопровождение, саму возможность существования болевых, трагических шансов антропогенной суггестии. Эти шансы можно определить как подлинность сопричастности, приводящей к полному вовлечению в протоколы бытия в каноне трагического христианства [8], где четвёртая генерация может рассчитывать только на своё личное, субъективное время, так как внеположенное время Кроноса, спекулятивное время интенционального горизонта, в случае контакта с экзистенцией становится осознаваемым как подлинно виртуальная оболочка. Линейное детерминирование, фатум, свойственный всем остальным генерациям, прерывается, и паттерн сознания этого типа попадает во время нагуаля сознательно; для четвёртой генерации время будет останавливаться, оно станет замирать, и поток Кроноса, поток предначертанности линейного осевого времени, начнёт создавать условно изолирующий эффект, «обтекая» сознание паттерна, как вода обволакивает валун в быстрине реки. Вне нагуаля долго выдерживать подобное состояние невозможно. Поэтому, выходя за пределы родовых тотемов фравахара, оказываясь за пределами номиналов спекулятивных «щитов» (представлений) прикрытия социальностью, паттерн должен войти в высший исихиальный нагуаль своего года, в высший аспект того, что он может выбрать лично, обретая техническое обеспечение высшего геральдического смысла иконологии зверя, то есть его апекс, зенит его дионисийских возможностей раскрытия экзистенции в хаосе. Выше исихиального лика ключевого сфинкса располагается только личное имя всех имён шельта, Идам, способный для себя реверсивным, то есть нисходящим образом, раскрывать во времени кшатрианский путь к пятой генерации святости в невозможном, в оксюмороне своего бытия в атараксии, обеспечивающейся единственно возможным для себя образом: технической рутиной протокола монотонности времени.
Субстанциональная монотонность времени определяет условия максимально допустимого приближения к пониманию человеческой сыновности Господа, без чего невозможно суггестивное претворение антропогенного сознания в самом времени при обязательном условии его дальнейшей сохранности во времени. Это последнее техническое условие необходимо для реализации всей эйдетической полноты локально завершённого смысла антропогенного видового императива, смысла своего бытия в иконологической контекстуальности своих даймонических качеств, хранящих геральдический смысл природы сознания земного ангела, Квисатц Хадераха [58], того, кто будет сокращать пути страданий всей дионисийской твари на субъективно неисповедимых ею во времени, закрытых для неё самим временем эсхатологических стратегиях обретения своей осознанной субъективной свободы.
«Сумеречное» бытие в гибридной теневой проекции синтаксиса нагуаля становится «пряничным домиком» Гензеля и Гретель [104], островом постоянно возобновляемого удержания смертельной опасности на дистанции, дающим при правильном использовании стабильность - место в эпицентре тайфуна хаоса, где само время является его «глазом».
Истинное прерывание спекулятивной виртуальной рутины возможно только на уровне инертного «шва» годового нагуаля, где на этой границе континуумов интенций времени больше не существует. В создании протокола отчуждения от представлений времени – смысл суггестии. Это болевое или (что нередко одно и то же) молитвенное дистанцирование создаёт топологию, где останавливается любая последовательность, протоколы не работают; это остров в потоке времени, и паттерн сознания может запомнить это переживание вневременности навсегда как эквивалент высшей свободы в теневом состоянии потока смерти или, иначе говоря, возобновляемого умирания.
Во временном континууме жизнь вечная невозможна, возможно только инфинитезимально возобновляемое умирание, то есть бессмертие. И в связи с этой малоочевидной, но, тем не менее, категорической разницей между вечностью как исключительно апофатической акциденцией и монотонной инфинитезимальностью бытия сознания в теневом модусе субъектной сущности времени, святоотеческое предание интуитивным образом оказывается инжиниринговым образом логически правым; однако эта правота является истиной только конечного эсхатологического императива, исключающего понимание того, что на любых путях сознания к вечности, к виртуально и иконографически крайне стилизовано воспринимаемому из времени Небесному Граду, лежит катастрофический стиль бессмертия – методология, требующая построения своего Эдема, как единственного места, куда можно окончательно и бесповоротно вернуться. Однако исторически неизбежным образом раннехристианский гнозис сделал аберративные выводы о том, что раз жизнь вечная исключена из энтропии, то и вечная смерть во времени так же невозможна, создав тем самым триггер концептуальной ловушки, где в эсхатологическом итоге существуют только кардинальные аспекты условной длительности ада или рая. Но феноменологически химера способна существовать во времени сколь угодно долго, бесконечно долго. По сути, она может существовать столько, сколько в ней существует техническая потребность, то есть она может во времени существовать субъектно совечно с самим временем (правда, в весьма специализированной (внеапофатической) вечности времени, как в его субъектной монотонности). Таким образом, в качестве региона время может вечно существовать в своём субъектном бессмертии, жертвуя при этом компартиментальными образами своего представления, то есть стилями своей осевой субъективности.
Время не является смертью, это абсолютно разные сущности. Более того, время даже технически не является хранителем летальных протоколов. Смерть и время концептуально, то есть смысловым, целеполагающим образом, антагонистичны и поэтому по своим субъектным функциям противостоят друг другу. Время противостоит летальности даже в своей энтропийной субъективной форме, потому что энтропия для четвёртой генерации - не приговор, а её высший императивный кшатрианский вызов. Но в качестве аполлонического фильтра время субъективно создаёт технический контрапост своей собственной теневой субъектной сущности. Это противоречие не исходит из самой природы времени, которое монолитно и едино в положении своей классической всеобщности. Подобная асимметрия исходит из того, что время обладает сквозным абсолютным, строго дифференциальным для себя самого имманентным, то есть для себя онтологически исходным пониманием правовой основы буквального юридического статуса каждой твари из своего тотального реестра. Подобная стратификация формирует относительность взаимоположения творений относительно друг друга во времени. Это разделение определяется субвременной трансценденцией, создающейся не самим временем (в вопросах положения твари в нём самом время является свидетельствующим, то есть судебно - констатирующим образом технически пассивно), а самой тварью, её каузально обусловленной внутренней имманентной потребностью во времени как в единственном для себя эсхатологическом шансе, создающем для самой твари его, времени, неотменимую необходимость. Именно императив технического обеспечения достижения эсхатологических возможностей сознания определяет субъектный смысл существования времени как субъектного региона, что само по себе не может не создавать категорического антагонизма функций времени и летальности. Таким образом, само по себе время оказывается не летальным, но используемым летальностью исключительно своим субъективным образом, потому что, если рассматривать природу любых производных представлений, то их феноменология, предполагает эту самую произвольную относительность смыслового статуса, то есть саму виртуальность. Технический протокол самой институциональности представлений подразумевает их фундаментальную относительность и вариативную свободу полагания, что определяет виртуальную мотивацию субъективности времени как хранителя своих компартиментальных образных стилей (представлений), обладающих, как и положено представлениям этого типа, своей естественной исчерпываемостью. Эту акциденцию подтверждает элементарный культурологический анализ.
Стилистическая исчерпываемость во времени определяется как летальность во времени, и напротив, неисчерпаемость во времени не может стать вечностью во времени. Она способна соответствовать техническим протоколам самой субъектной сущности времени, его бессмертному статусу. Поэтому в своей собственной ситуации время проявляет свою двойственную сущность: оно становится химерически инфинитезимально – вечным. Иными словами, оно определяется его собственной бессмертной вечностью или, что, по сути, одно и то же, - вечной бессмертностью (что профанически выглядит как тавтологический оксюморон) и не распространяется на положение твари, вынужденной располагаться в собственной пустыни суггестии как аналогеме своего же, болевым образом возобновляемого, состояния вечного умирания.
В своей кардинальной монотонности время никогда не повторяется, потому что это монотонность уникальности его функций. Для себя самого время никогда не будет прежним. Это и есть рождение и смерть Феникса. Этих рождений одного и того же сознания может быть много, как, впрочем, и единовременных смертей. Истинный смысл претворения в умирании суггестии — это преображение сознания через данный опыт. Он может пройти на функциональном плане бесследно, если не станет поворотным пунктом сознания паттерна. Но на подсознательном уровне паттерн меняется навсегда. Отложенное в суггестию претворение является моделью обучения паттернов второй генерации, потому что для спекулятивного домена второго типа подобный осознанный опыт — это отклонение от протокола реальности. В силу ужаса непонимания переживаемого и пережитого, вторая доминация всегда старается забыть, стереть из оперативного доступа памяти опыт своего невольного метафизического участия. Четвёртая генерация, напротив, ничего не забывает, она ведёт свои метафизические протоколы памяти, так как понимание уникальности своего субъективного опыта суггестии скучания создаёт прецедент восприятия этого опыта как глубоко ценностного феномена. Эту феноменологию четвёртая генерация может оценивать как для себя функционально бесценную. Подобная атрибуция происходит независимо от того, насколько субъектный паттерн способен использовать подобный опыт как осознанный им мотив своего развития, или, в силу своего положения, паттерн будет воспринимать этот опыт эмоционально - то есть как нечто исключительное, как то, что больше не произойдёт, как то, что не может (по его, чаще всего в подобных ситуациях аберративному, мнению) вернуться.
Суггестивный «разрыв» осевой рутины может иметь для субъектности антропогенного сознания и более долговременные последствия. Некоторые паттерны будут способны переживать подобный феномен на уровне инерции момента, что характерно именно для второй генерации, потому что стиль её имплицирования в суггестию представляет собой именно эту, уже упомянутую инерцию момента. Для третьей доминации форма метафизического имплицирования проявляется в свойственном ей «рваном» ритме дионисийского перемежения инерции мгновенной спекулятивности и моментов чисто эльфийской природы следования протоколам «артефактности», так как она обладает своей собственной, профилированно - специализированной суггестивной инерционностью. И только для четвёртой генерации существует шанс бытия в дисциплинарно поддерживаемой атараксии «бусидо», в поддержке суггестивной инерции монотонности скучания сколь угодно длительным образом. Здесь бытие становится на «апекс» субъектного лезвия времени, на «кром» его собственного парадокса, точнее - в свою уже адаптивным образом специализированную химеру «мерцающего» перемежения сознания, синтаксически оказывающегося лежащим между семантикой состояния парадокса и положением оксюморона.
Инерционный фактор играет огромную роль во внутренней субъективной динамике паттерна антропогенного сознания. Конечно, здесь всё предельно индивидуально, но речь идёт о беспрецедентной субъективности опыта бытия, а значит, в свою очередь, и об уникальной по силе и потенциалу инерции самих событий. Инерция может иметь двоякий смысл. Здесь уместно вспомнить, что психофизическая динамика событий отличается от физической, в том числе и характером своей инерции, но, безотносительно своего источника, она не затухает в случае исключительности самих событий. Воспоминания экзистенциального опыта, сама память о смыслах не являются воспоминаниями в классическом смысле этого слова: они не являются тем, что проходит и принадлежит прошлому. Это связано с характером субъектности паттернов самой историчности. Утрата смыслов всегда проблематична. Но здесь возникает вопрос о том, каких именно смыслов, то есть смыслов чего: смыслов номинальных декоративных стилизаций или того, что они упаковывают, удерживают в себе в качестве «глазури»? И что здесь зависит, а что не зависит от предела маргинальности своего субъектного топоса, от формы? Классическая проблема формы и содержания упирается во внутриграничность содержания самой границы. Эта проблема не может быть антропогенно разрешимой, и она так и остаётся неразрешимой с точки зрения формальной логики, то есть методами математического анализа. Античный гений здесь не поможет — это царство феноменологии, то есть дисциплины, собственная логика которой ориентирована на понимание абсолютно иных диалектических горизонтов бытия. Это не просто диалектика мифа, это диалектика живой гибридной сущности мифа как сфинкса. Впрочем, есть ведь и греческие сфинксы, просто они не попали из своей скульптурной изваянности в саму греческую философию, потому что частная эстетика античной философии не смогла охватить подлинную метафизичность своей же феноменологии. Трагедия античности, в частности трагедия фидиевского Ренессанса, как, впрочем, и любого иного Ренессанса, заключается в потере элементарного баланса личного и общего. В качестве медийного состояния этногенеза любой его Ренессанс (а их как фазовых апексов в одной культуре может быть несколько) является диагностическим признаком трагического этногенетического надлома, потери отдельным сознанием чувства своего безусловного эгрегориального имплицирования, то есть соборности. Это же произошло и в том, что определяется как расцвет античного искусства V века до Р. Х. Расцвет произошёл в пластике, но религиозный имперсонализм и потоковое мышление были при этом потеряны. И потеряны они были в том, что явилось ярчайшим аспектом одновременно вскрываемого кризиса античного сознания, очевидным признаком которого являлся такой гениальный аспект социальной легитимизации прав частного мышления, как философия со всеми своими естественными следствиями и субъективными потерями (или находками) в виде появления светской театральности, сюжетов частной драмы. Именно этот смысл был раскрыт трагиком Софоклом в его «Царе Эдипе». Драматическая смерть Сфинкса явилась смертью эгрегориального греческого сознания, смертью самой античности, на фоне чего частная смерть запутавшегося юноши воспринимается как естественное следствие потери общезаконодательной античной соборности. Пока ещё Софокл удерживает на пределе сюжетных возможностей своей драмы симметрию общего и частного аспектов античной континуальности, её магических и царских составляющих, но это равновесие уже является балансом смерти, что само по себе становится глубоко симптоматичным. Именно нарастание субъективной стихии, мотивации свободного оперирования своими представлениями стало признаком античного расцвета, точнее - трагическим терминалом, пределом этого расцвета, выразившегося в абсолютных поэтических формах изваянности, но начавшего своё неуклонное падение в гениальных эллинистических спекуляциях платонизма и неоплатонизма. Субъективность феноменологически всегда проблематична в качестве своего номинала, то есть как всегда безусловная ценность, сохраняющая живую сущность своих имён. Потому что именно как аспект подобной ономастической сохранности для себя самой она всегда остаётся проблематичной в качестве себя в настоящем. Поэтому возникает проблема самой возможности смысловой фрустрации; точнее, возникает вопрос о том, существует ли на самом деле эта форма фрустрирования, возможна ли по отношению к смыслам сама историчность или сознание имеет дело не с утратой смыслов как таковых, а с чисто дизайнерскими потерями - тоже, конечно, смыслов, но смыслов исключительно стилизованной эпохальной адаптации вневременной экзистенциальной семантики. Вероятно, история эстетики является именно памятью об исчерпанности смысловых декоративных оболочек. Иными словами, опыт самой экзистенции, меняя характер паттерна, не может исчезнуть без исчезновения самого носителя памяти, самого сознания. Этот опыт становится частью сущности фонематической памяти, основой личной самоидентификации. Возможны различные сценарии развития или затухания фактологической основы подобного опыта, но, по сути, изменения неизбежны. Память является проявлением инерции субъективной событийности, так как сознание, забывая физические страдания, не может и не хочет менять память о самом избавлении. И тем более эта тема сохраняется, если избавление от симбионта было связано с интенсивными усилиями, с различного типа затратами и личными жертвами. Эмоциональная историческая память свободы не исчезает, в отличие от документальных переживаний непосредственного симбиотического протокола присутствия. Подобный шаблон памяти о не атрибутируемой таким образом метафизике свойственен второй генерации, его наилучшему для неё исходу в подобной драматической ситуации.
Четвёртая генерация сохраняет инерцию своей памяти не только на уровне локального прорыва экзистенции: инерция субъективности поддерживается созданием протокола этих прецедентов экзистенциальности, запуском статистики, точнее - рутины взаимного свидетельствования экзистенциальности и свидетельствования экзистенциальностью, что является синтаксически недоступным для спекулятивного сознания, остаётся парадоксальным и практически невозможным для других генераций, потому что любая иная доминация, если и воспринимает экзистенциальные факторы, то, по сути, как то, что отрицает любые формы контроля их рутины. Но таково свойство четвёртой генерации: как только какой - то феномен является и, тем более, если он повторяется, каким бы он ни был при этом уникальным, то при своём статистическом удвоении сразу запускается протокол рутины, последовательности, которая превращает беспрецедентное в прецедент. Это значит, что инерция явленности переходит границы своей субъективности и начинает работать в горизонте событийности, тем самым автоматически становясь событийностью, её подкладкой, основой.
Паттерн четвёртой генерации уже не может и не хочет выходить из смыслового поля нагуаля; его интеграция с ним начинает носить не локальный, а профессиональный характер постоянного отслеживания. Дисциплинарное сознание «бусидо» живёт на краю, на границе «крома» субъектного горизонта времени, что формирует ситуацию, в которой экзистенция становится не просто, как во второй генерации, беспричинно номинальным прецедентом (а истинных причин событийности, как правило, эта доминация не видит), -она становится стилем мышления, а значит, стилем самой субъективности (жизни).
Практика подобной корреляции означает проявление внимания к Богу, что создаёт изменения в мотивационной составляющей апеллирования к рефлексивной функции. Говоря иначе, подобный контекст подводит сознание к логике эмоционального заклинания им мира, идущей как в имперсональной форме обращения ко всеобщности, так и в конкретных молитвенно направленных адресациях. Всё это в своём целом приводит к запуску последовательности изменений мотивации интеллектуального поиска, к претворению всей системы опыта восприятия паттерном возврата, отклика из массива данных бессознательного, изменения всей работы паттерна с пентадой разума.
Стиль мышления у любого сознания феноменологичен. Это значит, что он формируется статистикой собственной гомогенности, подтверждением и естественной тавтологией последовательности. И это регионально (в себе) воспроизводится в любой форме актуализации самого мышления, рассудочным образом артикулирующего себя - от искусства до математических моделей, то есть в любом стиле самопорождения. Здесь можно вспомнить описание барочной математики великим автором «Заката Европы» [26]. Стиль бытия так же принадлежит к феноменам экзистенциального горизонта и существует как компартиментальный факт осевого времени. Время способно становиться бесстильным, пустоцветным, но оно является таковым не в силу своей соответствующей природы, а по причине наличия внеположенных от него (ему) факторов юридического правового характера. Те, кто существуют в таком времени, имеют право только на такой его рисунок. Стиль бытия, черты его эстетической характерологии на уровне паттерна отдельного сознания в определённой временем мере всегда являются отражением, проекцией внутренней организации этого сознания. Что придаёт человеку истинную скрытую оригинальность, так это, безусловно, опыт соответствующего уникального содержания. Опыт — это то, что сознание смогло пережить, потому что непережитый опыт является опытом собственной смерти. Бытие является опытом взаимного созерцания сознания и экзистенции, и, как здесь уже упоминалось, оно может носить сугубо локальный, частный характер, как это происходит во второй генерации, или может затрагивать всеобщность в масштабе, начинающем или даже превышающем стиль всеобщности, как это может происходить через художественное откровение «эльфийского» домена или в четвёртой генерации. Превышение стиля всеобщности свидетельствует о себе через фундаментальное изменение, оказываемое сознанием на саму всеобщность. Естественно, если следовать чисто антропогенной видовой логике, то подобное возможно только в единичных ситуациях пророческого характера сознаний великих поэтов уровня Заратустры или Мухаммеда, в горизонте истинного, потерянного учения Будды. Это значит, что только экзистенциальный суггестивный опыт пограничного бытия на грани исчезновения своей фактичности способен создать хронический, то есть сохранный во времени, стиль химеричности, уже гипотетически доступный в качестве осознанного паттерном поэтического феномена его бытия. Потому что любое осознание начинается с пролонгируемого и провоцируемого зверем признания поэтического бытия, квалификационным образом познаваемого в его красоте, понимаемой в своей сути или вообще не понимаемой в своём логосе. Здесь принципиально важно именно осознание как признание фактичности присутствия поэзиса, который всегда имеет фундаментальную значимость. Поэтому мир спасёт способность дисциплинарного удержания того, что сознание таким образом способно квалифицировать. Если оно упускает способность поэтического квалифицирования эйдоса, то оно начинает стремиться к суицидальности, находя в ней свою форму удержания поэзиса как того, что оказывается ему единственно доступным. Паттерн любой доминальной генерации в любом своём случае многое воспринимает бессознательно; такова его общая видовая природа, но подобная функциональность имеет оборотную сторону: ставка только на интуицию не даёт стилю бытия сложиться как таковому. Подобное позиционирование сознания может быть характерным и оправданным, но оправданным только отчасти в силу спекулятивных особенностей процессов мышления эльфийской генерации третьего типа. Для третьей генерации этот стиль является маркером характерологической процессуальности её мышления. Потому что искусство, в том числе и математическое, в своём генезисе насквозь интуитивно. Здесь, впрочем, как и всегда, интуиция определяет метафизическую инерцию сокрытых протоколов присутствия сознания этого типа в суггестии собственного скучания. Подобная конверсионная сокрытость вызывается терапевтической необходимостью её применения для данной генерации в силу её категорической неготовности к удержанию длительности всегда кратковременного опыта подобной объективации. Опираться исключительно на интуицию как на проводника к бинарному логосу для остальных генераций оказывается невозможным, потому что только на этой стихиальной основе буквального цитирования хаоса, как это происходит, например, в аутентичной поэзии, для всех, кроме пророков, становится недоступным процесс создания последовательности, имеющей определённый смысловой профиль. Это свидетельствует о неспособности удерживать устойчивую мифологему нагуаля и через неё осуществлять с ним контакт. Нарастание тавтологичности, интенсифицированная гомогенность самой статистики процессов неопределённости рождают хаос, вызываемый слишком большим присутствием вероятностей. С этим фактором связана основная уязвимость сознания третьей генерации, которая во избежание своих специализированных рисков потери рассудка должна найти или хотя бы, как минимум, априорно иметь для своего сознания плацентарную привязку, например, религиозного характера. 
Антропогенное сознание поставлено перед неотменимым для самого себя фактом своего расположения в теневом мире. Эта хардкорная ситуация существует по причине кардинального - по сути, в лучшем случае химерически отлагаемого по своим летальным последствиям - катастрофического несоответствия технического объёма антропогенного сознания и цензурируемого временем реестра допустимой смысловой меры осознания своего сознания, через подсознание включающего в себя и такую свою имманентность, как массив данных бессознательного (хаоса). Эта разница могла бы стать катастрофической, если бы не ограничения конвенций горизонта событийности. Условность бытия хотя бы временно спасает паттерн от фатального исхода. Поэтому смысл бытия четвёртой генерации заключается в постоянном смещении своего осознания в сторону бессознательного сохранным образом. Здесь имеется в виду не слияние на функциональном уровне, что, по сути, аналогично возможности погибнуть в океане, обретая конечный поэзис ужаса. Паттерное (здесь - это субъектно, характерологически партикулированное сознание) само по себе, как инжиниринговая функция, является существом для себя разумным, пусть и в техническом контексте своих акциденций для рефлексии, и специфически (латентно) разумным; но эта форма технического присутствия, сопровождающая разум уже на своём уровне сокрытой субъективной имплицитности, ориентированно стремится к рациональному взгляду на всё, даже на своё собственное иррациональное фонематическое начало. Субъектная региональность ищет пути от энтропии к подтягиванию своего фонематического (эмоционального) интеллекта до границ конгломерата бессознательного. И сделать она это может только через интегративную актуализацию своей субъективности в общесубъективный топос личности.
Вопрос выживания антропогенного вида заключается в поиске (и нахождении) путей преодоления своей теневой, декоративно - условной химерической природы как природы компромиссной. Включение протокола бессмертия — это и есть путь к абсолютному соответствию масштаба своего интеллекта другой мере: - масштабу осознавания исходного массива данных. Выстраивание подобной симметрии — это путь возвращения к Адаму (Идаму) на аксиологических условиях интеллекта, это и есть путь поиска своей истинной индивидуальности. Здесь, в этом тематическом контексте, возникает вопрос технической правомерности использования понятия интеллекта. В эсхатологическом контексте это понятие вполне приемлемо, потому что оно соответствует своему назначению. Интеллект, как уже упоминалось, является тем, что можно определить в качестве усваивающей, констатирующей формы разума. В своих высших исихиальных аспектах констатирующая форма разума определяет не то, что спекулятивно атрибутируется как «само собой разумеющееся», а то, что действительно понято на своём функциональном эйдетическом уровне. Это не вера, не безусловное знание; констатирующий разум — это уже отработанное безусловное понимание, ставшее абсолютной аксиологией.