Тим

 
В феврале Марк Петрович сел на очки. Не специально, просто забыл, что они лежат на диване, а когда вспомнил, было поздно. Оправу он выправил плоскогубцами, но дужка всё равно болталась, и он три дня ходил в старых, с трещиной на левом стекле, отчего справа он видел чётко, а слева, как в тумане. Потом привык и перестал замечать.

Внука привезли в пятницу. Димка позвонил из Питера, сказал: «Пап, на две недели, у нас там дела». Марк спросил, какие дела. Димка сказал: «Разные». Марк сказал: «Ну». Димка сказал: «Спасибо, пап». И всё.

Тиму было одиннадцать. Он вошёл в квартиру, снял ботинки, поставил их носками к стене -  аккуратно, как в армии, хотя откуда бы ему знать, как в армии. Марк это отметил и потом ещё раз отметил, через день, когда Тим складывал свою футболку и складывал её так, как складывают в магазине, ровно по швам. Димка так никогда не умел. Вера умела.

-  Ты чего не ешь? -  спросил Марк в первый вечер.

-  Ем.

-  Ты ковыряешь.

-  Я ем.

-  В Димку пошёл, -  сказал Марк, чтобы что-то сказать.

Тим не ответил. Отложил вилку. Марк хотел добавить что-то ещё, но не добавил, потому что Вера в таких случаях говорила «оставь ребёнка», а Веры не было шесть лет, и Марк всё ещё не научился себя останавливать. Получалось или слишком много, или никак.

Мастерская у него была в кладовке. Метр на два, стол, лампа, полки с банками. Ремонтировал он всякую аналоговую дрянь -  камеры, часы, иногда патефоны. Народ шёл небогатый, платили мало, но на жизнь хватало, а главное -  было чем занять руки, которые к вечеру всё равно начинали дрожать, и, если их не занять, дрожь становилась заметнее.

В тот день он взял «Лейку». Клиентскую, третью модель, затвор мёртвый. Хозяин принёс её в пакете, сказал: «Дед, почини, заплачу сколько скажешь». Марк сказал: «Посмотрим».

Он разложил инструменты. Тим сидел рядом на табурете с разобранным будильником -  тот самый «Слава» в железном корпусе, что лежал у Марка в ящике с гвоздями лет двенадцать. Марк сам не заметил, когда внук его достал, и когда разобрал, и когда стал складывать обратно.

-  Ты его не соберёшь, -  сказал Марк.

-  Соберу.

-  Там пружина лопнула.

Тим кивнул. Продолжил крутить шестерёнку в пальцах. Марк смотрел на его руки -  длинные, тонкие, чистые. У самого Марка в его возрасте руки были как у чертёныша, ссадины, занозы, йод, и это почему-то задевало сильнее, чем он готов был признать.

Он взял пинцет. Пружина выскочила, покатилась под стол. Марк полез искать, не нашёл, вылез, сел. Поясница стрельнула.

-  Вот же, -  сказал он.

Тим встал, наклонился, вытащил пружину из-под ножки табурета -  ножка у этого табурета всегда ослаблялась, Марк её подкручивал раз в месяц, но забывал -  и положил на стол. Ничего не сказал.

-  Откуда знал?

-  Увидел.

-  Что увидел?

-  Блестела.

Марк посмотрел на пружину. Тёмная, в масле. Ничего не блестело.

-  Ну-ну, -  сказал он и стал вставлять пружину. Она встала с третьего раза.

Он пытался его учить. Показывал, как держать отвёртку, как слушать механизм, как злиться, когда не идёт. С злостью было сложнее всего -  Марк был уверен, что без злости ничего не починишь, что злость и есть то, что заставляет руки работать, когда голова уже сдалась. Вера с ним спорила, говорила, что он просто характер портит, а не чинит.

-  Видишь? -  сказал он Тиму, когда пружина опять не полезла. -  Злишься. И лезет.

-  Я не злюсь.

-  А надо.

-  Зачем?

-  Как зачем. Она не идёт. Значит, она виновата.

-  Она устала, -  сказал Тим.

-  Пружина?

-  Ну. Долго работала. Устала. Сломалась.

-  Ты это где слышал?

Тим пожал плечами.

-  Нигде.

-  Ну и молчи тогда.

Тим не обиделся. Или не показал. Марк так и не понял, что из двух.

Витьку он заметил во вторник. Вышел на балкон, просто постоять, потому что курить бросил ещё при Вере, а привычка выходить осталась. Пацан сидел у песочницы на корточках, ни с кем не разговаривал, одет был не по погоде. Дети его обходили. Марк подумал: из тех домов, что за гаражами, там сдают приезжим, всякие бывают.

Тим сидел на лавке. С лошадкой. Лошадку он резал ножом, который Марк подарил ему в сентябре -  рановато, но Димка в его возрасте уже резал, и ничего, жив. Лошадка вышла кривая. Одно ухо больше другого, ноги разной длины, задняя вообще не влезла в замысел, но Тим её не переделывал, носил в кармане, гладил пальцем.

Витька подошёл к нему. Марк не слышал, что он сказал, слышал только своё -  в ушах зашумело, как бывает, когда давление. Витька стукнул кулаком Тима в плечо, схватил лошадку, посмотрел на неё, повертел и бросил об асфальт. Лошадка разлетелась не на две части, а в щепки. Витька засмеялся. Смех вышел не такой, как будто кашлял. Убежал к гаражам.

Марк спустился. Тим сидел на лавке. Смотрел на щепки.

-  Ты чего не дал сдачи? -  спросил Марк.

Тим поднял на него глаза. Никакие глаза.

-  Зачем?

-  Как зачем.

-  Он не злой, -  сказал Тим.

-  Он лошадку сломал!

-  Ну и что.

-  Что «ну и что»?!

Тим не ответил. Встал. Пошёл в подъезд. Марк остался во дворе, подобрал одну щепку, посмотрел, выбросил.

Витьку он нашёл у гаражей. Тот сидел на бетонном блоке, курил, кашлял. Марк подошёл.

-  Ты чего лошадку сломал?

-  А тебе чё?

-  Внук это мой.

-  Ну и чё.

-  Извинись.

-  С чего?

-  С того.

-  Иди ты.

Марк постоял. Понимал, что надо что-то сделать, но что -  не понимал. В его время он бы дал подзатыльник, и всё. Сейчас нельзя. Заявление, участковый, позор. Он это знал.

-  Родители где?

-  Нету.

-  Как нету?

-  Живут. Не тут.

Марк постоял и ушёл. Чувствовал себя идиотом. Дома сказал Тиму:

-  Я с ним поговорил.

-  Ага.

-  Он не извинился.

-  Не надо.

-  Ты чего не дал ему сдачи?

-  Дед, ну.

-  Что «ну»?

Тим пожал плечами. Ушёл в комнату. Марк сидел на кухне. Радио соседки играло что-то из семидесятых. Марк поймал себя на том, что подпевает, и это разозлило его ещё сильнее, чем если бы он не подпевал.

Через два дня Витька пришёл к подъезду. Марк увидел из окна: пацан стоит на площадке, топчется. Тим встал с дивана, где читал какую-то книжку, и пошёл к двери. Марк не понял, откуда он узнал, что там кто-то есть.

-  Ты куда?

-  Сейчас.

Марк подошёл к окну. Тим вышел. Витька что-то сказал. Тим кивнул. Витька ещё что-то сказал. Тим стоял и слушал. Потом Витька заплакал. Марк видел, как он съёжился, как у него затряслись плечи. Тим подошёл и положил ему руку на голову. Витька плакал и не отходил. Потом вытер лицо рукавом, кивнул, пошёл к гаражам.

Тим вернулся.

-  Ты чего это сделал?

-  Ничего.

-  Он плакал.

-  Ага.

-  Ты его утешал?

-  Нет.

-  А что?

Тим подумал.

-  Не знаю. Постоял.

- «Постоял»?

-  Ага.

-  Так нельзя.

-  Почему?

-  Потому что ты ему никто.

-  Я знаю.

-  А руку на голову.

-  Мы постояли, -  сказал Тим. -  Он устал. Я устал. Всё.

Марк открыл рот. Закрыл. Тим пошёл в свою комнату.

Вечером Марк не выдержал. Сел напротив, отодвинул чашку.

-  Тим. Я тебя спрошу. Ты не обижайся.

-  Не обижусь.

-  Когда Витька тебе лошадку сломал. Что ты почувствовал?

Тим посмотрел на него. Долго. Как будто решал.

-  Ничего.

-  Совсем?

-  Ну, что-то. Как будто из меня ушло. И ему легче стало.

-  Что ушло?

-  Не знаю. Что-то.

-  Ты что, его боль забрал?

Тим подумал.

-  Наверное.

-  И куда ты её дел?

Тим пожал плечами.

-  Она просто ушла. Я не понял, куда

-  Ты не понял, -  повторил Марк. У него заныло под ложечкой.

-  Ага.

-  Тим, а как ты это делаешь?

-  Никак. Просто рядом стою.

-  Рядом стою.

-  Ага. И всё.

Марк откинулся на стуле. Руки дрожали сильнее обычного.

-  Ты мне не рассказывай. Ты что, телепат? Мысли читаешь?

-  Нет. Мысли -  это слова. Я не по словам.

-  А по чему?

-  По всему. По лицу, по плечам. Ты тоже так умеешь. Только у меня... острее.

-  Насколько острее?

Тим посмотрел на настольную лампу. Лампа горела. Потом стала мерцать. Потом погасла. Марк встал, проверил выключатель, проверил вилку, проверил пробки. Вернулся.

-  Ты это сделал?

-  Что?

-  Погасил.

-  Она сама.

-  Тим.

Тим молчал.

-  Скажи мне правду. Что ты такое?

Тим поднял глаза. И Марк впервые увидел, что глаза у внука не детские. И не взрослые. Никакие. Как у человека, который стоит очень далеко и смотрит оттуда, а его самого отсюда не видно.

-  Я не знаю, -  сказал Тим. -  Я просто Тим.

-  Ты не просто Тим.

-  Ну, может.

-  Ты что-то делаешь с людьми.

-  Я ничего не делаю. Я стою. И само как-то.

-  Что само?

-  Им легче.

-  А тебе?

Тим не понял вопроса.

-  Мне-то что?

-  Тебе легче?

Он подумал.

-  Мне нормально.

-  А больно тебе бывает?

-  Зачем?

-  Что «зачем»?

-  Зачем мне больно? Боль -  это когда что-то не так. А если так, зачем болеть?

Марк сел. В ушах звенело.

-  Тим. А если мне больно будет? Кто мою боль заберёт?

Тим посмотрел на него внимательно. Как врач.

-  Ты не болеешь, дед. Ты старый.

-  Это одно и то же?

-  Нет. Старость -  это не боль. Это просто время. Его нельзя забрать.

-  А если я умру?

-  Ну, все умирают.

-  И тебе не будет плохо?

-  Почему плохо?

-  Потому что я умру!

Тим пожал плечами.

-  Ты умрёшь. Я буду рядом. Тебе будет легче.

-  Мне будет легче?!

-  Ага.

Марк смотрел на него. Тим смотрел на Марка. Между ними стояла чашка с остывшим чаем, и больше в комнате ничего не было.

-  Иди спать, -  сказал Марк.

-  Спокойной ночи, дед.

Он ушёл.

Ночью Марк не спал. Пошёл на кухню, попил воды, постоял у окна. Фонарь на улице мигал -  давно, года три, никто не чинил. Вспомнил Веру. Как она умерла, в больнице, ночью, он держал её за руку, она уже не говорила, только смотрела. Он тогда не знал, что она чувствует. Может, ничего. Может, он ей тогда тоже что-то облегчил, сам не зная. Может, все так умеют, только в малой дозе, и это и называется «быть человеком», и никто не знает, где кончается норма.

Пошёл в комнату Тима. Дверь была прикрыта. Он открыл. Тим спал на спине. Руки поверх одеяла. Лицо спокойное, как у всех детей во сне. Марк постоял. Пошёл за камерой.

«Лейку» он доделал вчера. Затвор, пружина, объектив -  всё работало. Взял её со стола, вернулся, навёл на Тима. В видоискателе мальчик был маленький, далёкий, будто уже не здесь.

Палец лёг на спуск. Руки дрожали. Он подождал, чтобы унялись. Не унялись.

Он подумал: если нажму -  останется плёнка. Кто-нибудь проявит и увидит мальчика. Но это будет не Тим. Это будет картинка. А Тим уже не мальчик. Тим, может, никогда и не был мальчиком.

Он опустил камеру.

Сел в кресло. Поставил «Лейку» на пол. Закрыл лицо руками. Заплакал. Тихо. Без всхлипов. Как старики плачут, когда никто не видит. Плакал не о том, что Тим умрёт, и не о том, что уедет. Плакал о том, что внука у него не было и нет. Что вместо внука -  что-то другое. Что он, Марк Петрович, шестьдесят восемь лет от роду, доживает свой век, а рядом уже стоит следующий, которому его не понять и которому его не жалко, потому что жалеть не нужно -  это не ошибка системы.

За стеной в комнате Тима будильник тикал ровно, без сбоев. Марк купил его в семьдесят втором, он всю жизнь то отставал, то убегал, Марк всё собирался его выбросить.
Марк сидел в кресле. За окном мигал фонарь. Где-то за гаражами играло радио, слов было не разобрать, только голос, ровный, как в метро, когда объявляют остановки, и всем всё равно, что он говорит, потому что двери всё равно закроются.