Феноменология химеры. Глава 82

Глава 82. Эльфийский мотивационный домен «магов вещей». Язык хаоса. Понятие всеобщего синтаксиса как эсперанто бессознательного. Сквозная логика характерологической доминантной преемственности. Системное отрицание особью метафизики как путь к инфернальной аутофагии Страшного суда.

В формате этого исследования не имеет смысла иллюстративно рассматривать номинальные причины, по которым сознание попадает в подобные ситуации. Самих причин может быть сколько угодно; вопрос не в них, а в том, как и для чего работает сам адаптивный химерический механизм, что оно, сознание, при этом чувствует, что переживает, и, самое главное, как оно использует коррекционный опыт своей химерической корреляции. Четвёртая генерация не ищет метафизический опыт каким – то специальным образом, но она и не пытается избежать этого экзистенциального опыта. Она не стремится к нему (никто в субъектной норме не ищет боли) - скорее он сам, этот суггестивный просвет, больше похожий на тьму, находит тех, кто может извлечь максимум смысла из его присутствия. Паттерны четвёртой генерации, в отличие от второй, понимают механизм происходящего с ними, несмотря на крайние формы экстремальности этого опыта, который не просто остаётся в памяти, но становится частью их осознанного личного мифа. Причина любой разницы в операционных возможностях сознаний заключается в том, способно ли это сознание существовать в рисках интеллектуальных допущений, готово ли оно принять возможность мыслить в ситуации метафизического синтаксиса абсолютной беспрецедентности, выходящей за рамки частного порога личного неведения. В силу отсутствия сильного воображения вторая генерация не обладает способностью принимать невозможное в качестве вероятного. Между спекулятивной доминацией и кшатриями лежит ещё одна доминация - тех, кто ушёл от тактильного бытия в инквизиционном синтаксисе усреднённых понятийных значений, но ещё не пришёл к «бусидо», к доминирующей мотивации поведенческого и ментального контроля. Этот домен, который в этом тексте практически не упоминается (один раз), потому что им необходимо заниматься отдельно, является доменом «магов вещей», художников в своём деле; здесь он может быть определён как эльфийский. Вот у этого субъектного профиля с воображением всё более чем в порядке; более того, воображение здесь само по себе, то есть институционально, в силу своей избыточности, является проблематическим аспектом.
Воображение в своём конструктивном аспекте хранит в себе возможности многовариантного допущения возможного. По сути, воображение — это ковчег, являющийся хранилищем не только прогностических моделей и идеалов, но и абстрактных допущений вероятностей нейтрального характера, не имеющих личностной окраски. Но тем не менее разница между второй, третьей (эльфийской) и четвёртой генерациями проходит по границе возможностей их воображения. У маргинального домена воображение полностью отсутствует, и в этом заключается причина самого его положения. Кроме общего массива спекулятивных аспектов ментальности, пустотного хаоса конъюнктурного характера, воображение второй категории всегда принципиально прагматично и предметно, оно обусловлено фактором социальной мотивации. С учётом наличия эльфийского домена, на самом деле идущего третьим номером после домена спекулятивного сознания, кшатрианский домен должен формально считаться четвёртым, а домен праведников - пятым, замыкающим земной реестр субъектной классификации «венка» доменов. Но для удобства, во избежание излишней загрузки, в этом исследовании анализ эльфийского домена был отложен. Поэтому здесь, по сути, рассматриваются проблемы только трёх типов сознания; в конце концов, это не психологическое классификационное исследование поведенческих профилей, а тексты о химерической универсалии как принципе, на котором строится любое антропогенное сознание безотносительно его ключевой мотивационной избирательности.
Итак, четвёртая генерация отличается от остальных тем, что способна соединять прагматизм второй генерации с уникальной способностью формировать свою мотивацию с помощью абстракций и гипотетических моделей, то есть на основе допущений, лежащих в основе синтаксиса, построенного в том числе и на воображении, что свойственно третьей генерации эльфийского субъектного профиля. Нити рутины могут прокладываться сквозь горизонт энтропии (имеющей собственную рутину протоколов умирания) и обладать не меньшей степенью предметности и фактологичности, чем то, что вторая генерация считает фактами.
Здесь отдельно не рассматривается такой специфический «оттенок» воображения, как фантазия, которая сама по себе является полноценным проблематическим аспектом общей феноменологии. Само воображение, позиционирующее себя в виде фантазии, коль уж о ней зашла речь, можно рассматривать как представление вещей в себе и для себя. Здесь, в контексте химеры сознания, потенциал воображения рассматривается как возможность проскальзывания в бинарный логос, в его срединный аспект пустыни, где рассудок встречается со своим синтаксическим ужасом диалектов пустыни, на которых говорят сфинксы сознания всех без исключения творений. В целом это можно определить как истинный язык хаоса, как эсперанто бессознательного.
Этот тип паттернов сознания фатально предрасположен к регулярному осознаваемому попаданию в пограничные ситуации экзистенциального характера. Подобное неизбежно вытекает из самой характерологии их природы, то есть из направленности этой типологии воображения, не способного оставаться в рамках горизонта спекулятивной событийности; точнее, для паттернов этой категории понятие событийности распространяется на опыт экзистенции. Экзистенция для этого типа доминации — это события фактического прикладного значения, где мысли являются и выступают в качестве живых сущностей, входящих в объективную межличностную коннотацию с их сознанием. Здесь сам факт возможности метафизической атрибуции своей рефлексии как в определённом смысле автохтонной потоково – дифференциальной стихии является доменным таксоном. Здесь уже упоминалось, что стратифицирование субъектной доминации происходит именно по типу того, что представление допускает до себя в качестве своей специализированной, заклинающей неопределённость всеобщности хаоса маргиналии. Допущение этой возможности вызывает опыт соответствующего характера. Феномен допущения — это способность воображения выйти за пределы своего предметного опыта, что чаще всего невозможно для второй генерации. В своей специализированной интерпретации подобный выход постоянен для третьего эльфийского домена; он спорадически (вне ключевой мотивации) допускается для второй генерации в процессе её демиургии. Иными словами, он присутствует в технологических рамках самой художественной процессуальности в том случае, когда любой домен по своим причинам им охватывается. Допущение возможного позволяет паттерну расширить понятие бытия на области предполагаемого, то есть гипотетического характера. Неопределённость является той границей мотивации, которая отделяет эти типы региональной характерности друг от друга. То, что является катастрофическим фактором, которого следует избегать для второго типа, является естественной средой обитания для другой генерации, и это работает в обратном порядке. Существует возможность проскакивания сквозь логику становления самой субъектной характерологии, когда спекулятивное сознание, по заслуге благих дел, сначала получает опыт соприкосновения с метафизикой творчества, а потом уже раскрывает свой метафизический потенциал сознания непосредственно, то есть магически, например, обретая уникальный личный опыт умной молитвы. «Проскакивание» мимо возникает при возникновении максимально интенсифицированных аспектов неотменимого, фатального типа, например, при попадании в зону военных действий в качестве непосредственного участника. Здесь есть значимый момент: - подобное давление должно оказываться в рамках общих представлений самого реципиента; другими словами, он получает шанс его вынести только при условии соответствия своим, пусть и самым трагическим, сценарным представлениям о своём будущем. Неопределённость — это стабильное бытие около и рядом с экзистенцией. Потеря масштабности, понятийного «лекала» приводит к принятию бытия как нескоординированного хаоса, где масштабные «сетки» смыслов не работают. Бытие вне наличия предварительных представлений (пусть и самого общего, условно – стилизованного свойства) без обладания кратностью, мерой гипотетической готовности исчисления логоса своей фантазии оказывается несохранным, то есть невозможным для второй генерации без тяжёлых травматических последствий. Четвёртый тип доминации, кшатрии, способен выжить в условиях полного отсутствия внятия масштабности горизонта. Он создаёт свою масштабную сетку феноменологического характера, каждый раз специфически уникальную и не «читаемую» вне экзистенциального, позиционально осознаваемого контекста регионального «пребывания».
Этот механизм можно определить как селективную систему предварительной понятийной калибровки. Её можно рассматривать как постоянно обновляемую настройку интеллекта, где категориальная сетка субъективности, взятая в качестве эмоциональной тестовой системы интерферентного отбора имён, - исходит из понимания фундаментальной неопределённости как постоянно присутствующей, неотменимой для себя прецедентности. Подобное ориентирование сознания вынуждает его позиционировать себя в фиксации своей перманентной метафизической готовности. Подобное ориентирование является основанием факторизованного, устойчивого удержания мотивации своего внимания как внятия магическим допущениям своего представления, становящихся в этом субъектном контексте аспектами основания смысловой эйдетической пролонгации своего бытия.
Вторая генерация старается минимизировать подобный опыт, так как не может создать субъективные предпосылки неопределённости в качестве аналога понимания её как фактичности. Она не может опираться на нейтральный модус пустотной гипотетичности как на реальность. Четвёртая генерация может выжить без постоянной привязки к горизонту тактильно - пальпированной «буквальности», но это совсем не означает, что подобный горизонт не является предметной опорой для любого паттерна сознания; просто для второй генерации этот горизонт непосредственности является безальтернативным аспектом реальности. Спекулятивное сознание может быть отнесено к категории евгемеристического, то есть сводящего любой метафизический опыт к своему незыблемому эмпирическому императиву. Четвёртая генерация способна на спонтанно – метафизическое бытие, в целом его можно определить как топологию возможности обретения предварительного метафизического опыта. И только в «бусидо» происходит не просто локальный прорыв поэзиса в интуитивной форме художественной экзистенции, а хроническое, истинно научное в ней пребывание, ведущее к своему конечному итогу - к обеспечению условий своего постоянного трагического «проскальзывания» по цепочке рутины в горизонт своего эсхатологического императива, в исихиальное бытие сознания праведников.
Химерическое бытие «по умолчанию» нанизано на протокол рутины, где происходит слияние последовательной спекулятивной (проходящей в доверии к бытийной виртуальности) фактологии предметного мира, рутины горизонта и рутины экзистенции. Экстремальное бытие таким образом приобретает акцидентальное качество стабильности; оно переходит из имплицитного статуса проблематического субъектного паттерна в имманентный, непреходящий статус, определяющий эту форму мотивации как естественно присущую своему бытийному горизонту, становящемуся при этом неопределённым и текучим. Постоянное пограничное положение сознания в сумеречной тени своего синтаксиса вовлекает паттерн четвёртой генерации в ситуацию активного созерцания: оно ставит его в положение наблюдателя, видящего одновременно и институциональные (феноменологические) границы социальности, и границы экзистенции. Видение феноменологического предела становится возможным никоим образом не из самого феноменологического субъекта, не из его топологии, всегда создающей завесу своей виртуальной инфинитезимальности; здесь необходим взгляд извне, то есть из суггестии, обеспечивающей необходимое для подобного анализа трансцендентное дистанцирование.
Сознание первой генерации в подобном проблематическом контексте было бы фрагментировано в силу отсутствия воображения при сохраняющейся «по умолчанию» функции представления. Маргинальная доминация существует в катастрофической ситуации невозможности использовать фактор допущения; вторая генерация может выдержать локальный прорыв экзистенции на личном уровне субъективности, а на коллективном она способна вынести определённый хронометраж - например, вынести и тем самым выиграть войну. Третья «эльфийская» генерация способна продуктивно и мотивированно существовать в метафизике исторической апелляции к метафизике своей памяти, что является её страховкой от безумия. Но четвёртая генерация способна вести войну в одиночку, то есть в подлинном одиночестве своей памяти. Говоря иначе, она одинока не в классическом спекулятивном понимании одиночества; ситуативно она оказывается в одиночестве своей памяти, где даже зверь нагуаля теряет свою квалификацию охотника в хаосе. Потому что охотиться ему предстоит на невиданный никем объект, на то, что ещё не создано. Поэтому четвёртой генерации коллективный резонансный фактор не нужен, что означает позицию терпения, вызванную возможностью вовлечения в коллективные действия в случае необходимости. Рано или поздно возникает ситуация, когда необходимость на данном конкретном уровне развития субъектной (смысловой) топологии горизонта со стороны самого субъекта этой категории не появляется (что не исключает наличия постоянного «встречного» интереса). Пока, учитывая колоссальную альтернативную спекулятивную статику, это феноменологический опыт одиночек - опыт, лежащий вне традиционных, точнее, вне инквизиционных концепций. Хотя нельзя сказать, что подобный опыт внимательной интегративной осознанности метафизических протоколов вообще не является традицией или не становится (конечно, крайне мучительно и трагически) специфически традиционным. Отсутствие видимой динамики подобных процессов связано с крайне ограниченным количеством выживших паттернов, всегда рассматривавшихся инквизиционными адептами как первоочередные объекты преследования и, если необходимо, уничтожения.
Подобная традиция обладает в своей собственной экклезиологии огромными масштабными кратностями возвращения в контексте формальной хронологии. Иными словами, прецеденты этого опыта так редки, что говорить о нити рутины можно только очень условно. Она существует, но её звенья (региональные носители возможностей) невероятным образом разрежены, и понять этот ритм можно, только учитывая огромные временные промежутки в истории этих магов, царей, волхвов и пастухов - всех тех, кто оказался достаточно квалифицирован, чтобы пойти по следу кометной конверсии Вифлеемской звезды со своими великими дарами Младенцу. Таким образом, для тех, кто когда – нибудь окажется вновь способен смотреть «вдоль» времени, невозможно будет использовать опыт всех остальных генераций или локальный опыт прецедента отдельного сознания. Они в любом случае окажутся перед личной исторической бездной, где подобный опыт будет полностью захоронен. Поэтому им каждый раз придётся восстанавливать оборванные нити, связывая их воедино и опираясь при этом исключительно на собственную суггестию. Конечно, всегда будет существовать косвенный опыт опосредованного научения, но он останется условной калькой ушедшего, потому что, используя, например, масштабные сетки второй генерации, в этой ретроспективе можно просто потеряться. Наиболее близким здесь оказывается опыт святоотеческого предания, но здесь необходимо беспристрастно учитывать исторический контекст следования, то есть его принципиальную нацеленность на спасение через механику смерти, что, по сути, если исключить всю феноменологию успения, является техническим оксюмороном. Однако напомним, что речь идёт не о классических соборных установлениях спасения исключительно одного вида, потому что именно это целеполагание всегда являлось и, видимо, будет являться единственной религиозной парадигмой, а, следуя кшатрианской логике защиты всех форм бытия, всех типов эйдетического сознания, речь должна идти о категорическом следовании протоколам антигнозиса даже в своём христианском минимуме присутствия, исключающем интерес к спасению всей остальной твари. 
Можно назвать интегральный протокол четвёртой генерации протоколом бессмертия или Феникса. В авестийской астрологической системе этому феномену соответствует тринадцатый знак зодиака – Змееносец [105]. Можно сказать, что этот знак является чистейшей химерой эйдетического типа, так как в его поле происходит слияние невозможного: колеса жизни, pars vitae, и колеса смерти, pars mortis. Но это слияние возможно только на границах горизонта, на самой красной линии, без пересечения. Только сознание, способное войти в сверхродовой общечеловеческий нагуаль годового цикла, способно выдержать подобное давление. Для четвёртой генерации состояние пограничного сознания - скорее норма, чем исключение из правил. Правил здесь как раз практически не существует. По крайней мере, кем - то писаных правил. Протокол четвёртой генерации не определяется заранее, он пишется каждый раз заново. Здесь мы опять же сталкиваемся с ситуацией, где рутина существует, но её привычной протокольной «обвязки» нет. Как уже упоминалось, протоколы номинальной последовательности в своей полной технологической мере существуют только для первой и второй генераций паттернов сознания. Разрывы шаблона последовательности для первой генерации однозначно смертельны, для второй - терпимы как исключение из правил, в которые этот домен страстно хочет вернуться. Здесь проходит граница отношения к собственным представлениям. Безотносительно их эйдетической достоверности, точнее меры присутствия этой достоверности, вторая генерация всецело доверяет самой институциональности представлений. В этом причина недоверия и страха перед тем, что этот топос представляет в качестве метафизики. Для спекулятивного сознания принуждение к представлению того, чему оно не доверяет или что отрицает, создаёт когнитивный диссонанс, суть которого заключается в том, что представление, раз уж оно состоялось хотя бы в рамках одной констатации, уже квалифицируется второй генерацией как доказательное присутствие. Но это доказательное присутствие не может быть таковым в силу своего отрицаемого предметного содержания. Отрицание метафизической институциональности приводит вторую генерацию к положению идентичности подобных подходов с ксеноморфологическим способом существования. Эта идентичность, конечно, не обязательно носит симбиотически – аналоговый мотивационный характер; она скорее имеет доктринальный смысл, так как основным принципом существования колониальной особи, поглотившей своё личное имя, является фундаментальное отрицание метафизики собственной природы. Причина подобного отрицания расположена в самом принципе организации колониального сознания, где сама колония - суть абсолютно одно, а значит, она принципиально, по самой системной логике своего существования, внеметафизична. Для особи существует либо она сама, либо еда, и больше ничего. Поэтому «еда» является всем тем, что особь для себя самой определяет, атрибутирует в качестве метафизического присутствия, то есть как то, что находится относительно неё внеположенным образом. Её задачей, таким образом, является превращение всего временного континуума в своё абсолютное подобие, в себя саму, что создаёт для неё прецедент мгновенной суицидальной свободы, длящейся ровно столько, сколько будет длиться самосуд особи, приводящей приговор по отношению к себе в исполнение. В том причина названия Суда как именно Страшного, потому что сложно представить себе, что – то ужасней аутоканнибализма. Подобная внеметафизичность связана с тем, что колониальное сознание стратифицировано номинально. Ксеноморфологическая партикуляция не носит характера единичного субъектного оформления: это всегда единая особь со своим единым сознанием. Эта форма, как уже упоминалось, производится партеногенезом, исключающим, в отличие от его естественного дионисийского аналога, появление отдельного фонематического региона сознания. Наличие в особи отдельного сознания оказывается субъективно невозможным, потому что эта ситуация привела бы особь к системной катастрофе, к потере своего абсолютного контроля. Подобное произойдёт только когда, когда пищевые цепочки будут пресечены, и пресечены они должны быть антропогенным видом. Иными словами, это случится в ситуации, которая определяется как Страшный суд (перс. Фрашегирд), когда особь начнёт утилизировать саму себя. Только в этом сценарии, в момент инфернальной аутофагии, с её стороны возможен уже бесполезный прорыв к своей подлинной автохтонности, который, как и всегда в этом контексте, построен на ненависти, но уже к самой себе. Это конечное осознание ненависти к себе определит последние аспекты категорического самоотрицания, завершение всей фиктивной иллюзорной феноменологии особи. Поэтому отрицание всей метафизической феноменологии, по сути, является ловушкой разума, приводящей его к уподоблению структурной логике симбионта.
Паттерн второй генерации интуитивно находится всегда в поле родового генома, в поле предсказуемости родового нагуаля. В своей лучшей версии они следуют правилам фравашей, логике родового «древа», поэтому событийные маркеры родовой спекулятивной программы имеют принципиальную предсказуемость на фундаментальном уровне. Это протокол сознания, где кратность масштабирования, сама интервальность тактовой характерологии, создающей поэзис гибридного синтаксиса региональной химеры, не нарушает интуитивно принимаемый паттерном ритм бытия в горизонте событийности. Основой мировосприятия паттерна второго типа является смерть сомы: смерть как окончательное пересечение границ горизонта, как возвращение в нагуаль фравахара рода. В своей условной норме отрицания самой метафизической возможности паттерн второй генерации воспринимает даже самые косвенные, невольные проявления химеричности своего бытия как патологию. Эта доминация находится под давлением постоянного принуждения к пересечению границ собственной соматики. Иными словами, Господь тащит упрямых и упирающихся. И именно это является фатальной особенностью горизонта спекулятивной ситуативности. Та же третья генерация эльфийского сознания страдает от противоположных причин своей метафизической оставленности, облучённости от своего пребывания в муках и радостях демиургической суггестии, в своём истинном качестве невозможной без прорыва в непредсказуемость своего прошлого. Источником спекулятивных страданий является прямой контакт с экзистенцией как границей горизонта, границей понятийных структур антропоморфного синтаксиса. Говоря иначе, эти стандартные муки вызываются самим процессом проблематического мышления как постоянным стремлением сознания к достижению пределов своих синтаксических значений, которые постоянно пересекаются им в силу их естественной ограниченности и вложенности в иные по масштабу сетки понятийного синтаксиса. Всё это - неизбежное следствие принудительного или добровольного восхождения сознания по экспоненте эйдетической пентады разума, сквозящей к себе внутри себя самой. Спекулятивная региональность (как, впрочем, и любая иная) вынуждена бессознательно выстраивать свои зоны допущений для осуществления возможности пролонгирования своего бытия среди постоянно манифестирующих себя переменных. Для второй генерации эти переменные являются крайне болезненной вещью, что формирует пустотную болевую модификацию возможностей, которые можно реализовать только в крайне мучительном контексте своего бытия.
Поэтому нахождение строго внутри поля предсказуемости становится естественным стремлением паттерна второй категории, но в своей условной «норме» сознание этого типа понимает, что это невозможно. Оно на уровне преамбулы допускает, что маркеры могут менять свой масштаб, но при этом, вне экстремального принуждения (которое не всегда помогает), оказывается не готово к предметному практическому аспекту этих перемен. Тех, кто готов, могут «взломать» с помощью обстоятельств, буквально загнав в мотивационную ловушку неизбежности или (что не одно и то же) необходимости и тем самым буквально заставить войти в мир иных понятийных структур против их воли, так как добровольцев в этих последовательностях не существует. Тогда, если под невыносимым прессингом свидетельствования экзистенцией рассудок паттерна не ломается, он может, минуя третью, сразу войти в четвёртую фазу. Но в гармоничном контексте вторая генерация сначала заслуживает локальную гениальность и только после обретения этого метафизического опыта получает шанс на своё вхождение в воинский канон кшатрианской варны. 
Сначала ритм зарождающихся метаморфоз может носить пульсирующий характер одиночных, внешне никак не связанных между собой прецедентов, спонтанно возникающих импульсов тематически неизвестной страсти, создающей нарастающую статистику, кажущуюся случайной, но при этом таковой не являющейся. Он, паттерн, сможет, используя как бы челночный принцип, «раскачиваться» на грани привычных состояний, постоянно пересекая новый типологический стандарт возникающей из ниоткуда абсолютно новой, беспрецедентной для себя и для общей генетической топологии своего рода способности и возвращаясь назад, в привычную семантику смысловых пределов нагуаля своего рода.
Личный нагуаль паттерна, нагуаль дня рождения, если нет фундаментальных перемен в общей императивной положенности, остаётся неизменным; он является «якорем» спасения, полем стабильной субъективной корреляции. Его можно определить как мастера тактической коррекции. Субъективность как тактический феномен обладает абсолютной стабильностью своей собственной природы. Она существует на любом уровне сознания, даже у первой примитивной маргинальной категории паттернов, но, конечно, со своими особенностями. У паттерна постепенно формируется потребность в пересечении границ привычных понятийных структур экзистенциального понятийного горизонта. Потому что, когда речь идёт о горизонте событийности, здесь ни в коей мере не имеется в виду событийность, атрибутируемая как спекулятивное благо тривиальности. Здесь не надо путать тривиальность и повседневность — это совершенно разные понятия. Повседневность не является аспектом истолковывания, в отличие от тривиальности, которая является её, повседневности, чаемым и проклинаемым маркером представления. В контексте бытия сущности событийность может трактоваться только как доступность понятий. Это горизонт чистых проекций эйдетического разума, пропущенных через конвенциальный фильтр интеллигенции, через масштабную сетку экзистенции, пакетным образом формирующую потенциально востребованную для этого конкретного проекционного поля горизонтальность актуальности понятий и их значений. Экзистенция отвечает за наличие субъективных сущностей (во времени – это сущности, ограниченные своим смысловым понятийным телом) как относительно доступных сознанию факторов, подтверждающих свою онтологическую родственность тому проекционному полю, которое взыскует их форм - фактор наименованности, безусловным образом презентующего свою единоприродность в качестве аспекта генологического соответствия изначальному стандарту априорной псевдофонематической эйдетически пустотной готовности проекционного поля горизонта к его приятию. Эта масштабная сетка состоит из сигнатур определённого понятийного формата, установленного в базовых генотипических шаблонах семантики мифологем того или иного видового стандарта творений. Антропогенное сознание раскрывает миф инфинитезимальных человеческих возможностей, чем бы они на самом деле ни становились во времени. Другой технической основы, кроме времени, у антропогенного вида нет и в долгосрочной перспективе, скорее всего, не будет.
Пересечение базового стандарта понятий не меняет изначальную конвенцию с экзистенцией; подобное пересечение определяется как метафизическое и меняет только смысловой масштаб восприятия этих установок, но не саму их предопределённую смысловость, не суть стихии самой субъективной топологии экзистенции, приближая паттерн к пониманию определённых аспектов своей исконности как персональной и, в конечном итоге, глубоко личной истории, прежде всего самого договора о своих намерениях, способных состояться только в рамках своего вида. У четвёртой генерации экзистенциальный опыт кардинальным образом меняет само понимание историчности как феномена. Историчность второй генерации — это классическая история в смысловом масштабе анекдотов от Геродота, и формально это является инквизиционно предписанной нормой спекулятивного сознания, так как соответствует стандарту понятия историчности данного мотивационного домена. Историчность маргинальной категории ограничена историей композитных систем; они всегда будут искать возможность исторического оправдания своего договора с квазихимерой. Практика усыпления уже спящей совести никогда не будет тривиальным зрелищем. Свидетельствующие подобное, в отличие от участвующих в этом, никогда к этому не привыкнут, потому что дегенерация зверя нагуаля является аспектом инфернального чудотворения, а – повторимся - к чуду, к этому удивительному зрелищу повседневности, привыкнуть невозможно. Здесь сознание имеет дело с работой синтетического гибрида по модификации воображения маргинала. Его модели прогностического планирования перестают быть таковыми. Они краткосрочным образом «залипают» на горизонте повседневности как уже свершившиеся. Для генерализованного, то есть ангажированного (а по сути, завербованного) «вьючного», будущее — это всегда одно и то же: это «здесь» и «сейчас», остальное является эсхатологической фикцией. Если использовать «кафкианский» синтаксис, то для любого маргинала было бы естественно иметь желание перестать быть антигероем, прекратить быть Кламмом и стать землемером. Этому, естественно, препятствует «всадник» - симбионт, так что любой состоявшийся, успешный гофмановский «Циннобер» натуральным наркотическим образом хронически счастлив, потому что, по сути, уже достиг своих идеалов, потому что он сам себе идеал. Уникальность воздействия гибридной квазихимеры на реципиентное по отношению к ней сознание состоит в том, что она внушает ему особый образ самоидентификации, где вместо реального себя оно видит квазихимерическую копию в себе. Они воспринимают себя так, как квазихимерическая особь видит себя саму, то есть как свершившийся идеал. По сути, залипание маргинальных идеалов является процессом, альтернативным свободному «проскальзыванию» четвёртой категории.
Здесь возникает совершенно иное определение историчности, которое выходит далеко за пределы нормы субъективной истории второй генерации. Естественно, личная история есть у каждого, но только четвёртая генерация превращает свою субъективность в историчность, так как истинное бытие паттерна третьего эльфийского типа субъектности только начинает процесс своего субъективного смещения в болевой, демиургически, художественно (во всех, конечно, смыслах профессионального мастерства, которое греки определяли как ;;;;;, как то, что носит универсальный смысл «техно») специфицированный аспект суггестии исторической неопределённости, а именно - её непредсказуемости.
Этот вариант, при его проигрыше на уровне второй генерации, просто свидетельствует о проблемах фрустрации, о невротических тенденциях, в основе которых лежит классическое для паттерна второго типа самозамыкание, солипсизм сознания, что может привести и приводит к последствиям в виде необходимости психологической помощи различного уровня. Однако она невозможна для паттерна четвёртой генерации, так как никакой корреляции, типологической симметрии в контексте понятийного горизонта между кшатрианским сознанием в качестве чисто потенциального клиента и региональной топологией психолога быть не может. Исключением (что сложно представить) может стать уникальная совместимость профиля личности паттерна четвёртого типа как психолога с клиентом аналогичного типа, но подобная ситуация выглядит оксюмороном: четвёртая генерация не создаёт зависимости подобного типа.