Феноменология химеры. Глава 81

Глава 81. Ещё раз о субъектной доминации. Имманентные таланты субъектных доминаций. Вторая генерация как носитель таланта спекулятивного «пальпирования» бытия, его тактового осязания. Четвёртая генерация как носитель кшатрианского таланта понимания интервальной событийности. Хаос как суггестия экзистенции. Понятие бессознательного экзистенции. Третья эльфийская генерация.

Композит по-своему защищает маргинальные паттерны первой генерации, полностью блокируя их возможность увидеть и почувствовать маркеры истинных понятийных структур, которые в эйдетических системах проходят через «просветы» в рутине обыденности. У паттернов второй генерации (если подобный опыт становится необходимым) это проявляется в виде экстрима, раскрывающего «просвет» рутины, преодолевающего момент «проскальзывания» внимания, раздвигающего смысловое пространство между привычными маркерами реальности, между щитами обыденности. Интуитивно переживаемое ожидание появления нового (возможно, забытого) маркера раздражения, иными словами - изменения, является тестовой эмоциональной нормой протоколов предварительного имяузнавания; это постоянно присутствующее чувство уязвимости исходной топологии нейтральности - то, что является естественным аспектом бытия генерации кшатриев, - изматывает паттерн второй генерации.
Паттерн условной «нормы» знает, что проскальзывание между именами (то есть между границами понятий как чисто абстрактных, если речь идёт о рефлексии, так и их телесных, соматических аналогов, своими именами эквивалентных самим понятиям на уровне горизонта энтропии) является дионисийской паузой зверя в момент его химерической актуализации. Это регламент срединного модуса пустоты, говоря иначе - той нейтральной модуляции хаоса, которая лежит в топологии комплиментарной неопределённости коэффициентов своей экзистенции (своих смыслов), то есть в самом безболезненном, присущем любому сознанию пунктуативном протоколе суггестивной рутины. Это то, что в большинстве случаев вообще не замечается в силу колоссальной статистики самих прецедентов отсутствия эмоциональной фиксации по причине отсутствия акциденций, способных даже минимальным образом раздражать внимание. Это стандартное внеэмоциональное переживание понятийно неакцентированной, то есть анонимной, повсеместности, построенное исключительно на глубокой специфичности чувства неопределённости (что само по себе является техническим парадоксом восприятия). Подобное положение определяет сознание как мгновенным образом внебуквально присутствующее в пустыни. Этот интервальный просвет чистого внеэмоционального чувства присутствия всеобщности заканчивается тем, что сам паттерн сознания в силу своей акцентуации и, главное, по причине его челночного реверса обратно к себе самому, считает его событием. Слабость паттернов второй генерации заключается в непонимании того, что сам интервальный «просвет» между событийными тактами, приводящий к периодической потере контроля ментальности, — это тоже часть фактологии горизонта, часть рутины. Причина этой лабильности заключается в отрицании спекулятивным сознанием самой метафизической феноменологии, в чём бы она ни заключалась. Это инстинктивное игнорирование «просветов» создаёт мотивацию восприятия их как того, что необходимо забыть, и это в конечном итоге мешает смещению второй генерации в сторону четвёртой, кшатрианской, так как для четвёртой генерации подобные просветы являются истинным источником вдохновения, покоя и супраментальной тишины, когда внутренний диалог смолкает. Подобные феномены можно определить как постоянно возобновляемый тренинг признания безусловности как, прежде всего, возможности создания дисциплинарной длительности атараксии (воинского смирения) в ситуации суггестии скучания. Этот интервальный опыт тишины накапливается постепенно (как снег в будущей лавине), создавая точную аналогию метафизического прорыва в собственное или всеобщее беспрецедентное. А путь во всеобщность беспрецедентности лежит только через беспрецедентность сугубо индивидуального субъективного профиля, именно через отслеживание этого незаметного опыта истинной технической маргинальности, свойственной интервальной повседневности.
Внимательность к пустоте (внимание к Богу) — это базовая характерологическая особенность четвёртой генерации.
Паттерны сознания этого типа, если брать специализированный доминантный контекст, не воспринимают масштабную фактуру и субструктурную разницу её элементов как нечто внутренне чужеродное друг другу; они приводят своё восприятие к состоянию метафизической текстуризации своего видения, что создаёт эффект монотонности, потому что тексты, при всей очевидности их нередко просто чудовищных содержательных отличий (не говоря уже о жанровых и тематических трюизмах), не обладают очевидной фактурированностью. Четвёртая генерация сводит маркеры событийности соматического порядка к их текстуальному прочтению, тем самым видя бытие спиритуально целостным, аналогичным самому себе; поэтому четвёртая генерация воспринимает интервальные «просветы» между маркерами телесной фактуры как не менее значимые и так же, в своём роде, соматические аспекты внимания. Понятие событийности у них не распространяется, как у второго домена, только на пересечение границ прецедентности тактильного (осязательного) плана, то есть того, что доступно пальпированию. Для четвёртой генерации событийность обладает непрерывностью. Она продолжается в каждом интервальном «просвете» и продолжается независимо от того, какая фаза наблюдается в смене фактуры, какая перемена субстанциальности или фактологии происходит. Цепочка рутины не прерывается на уровне поддерживания истинно научных и художественных интересов познавательной мотивации. Отсюда иное, чем у других генераций, восприятие времени в контексте внимательности к нему. Понимание времени как живой сущности является маркером принадлежности к этой форме субъектного доминирования. Это в своём большинстве суггестивная страсть является тем скрытым смыслом, который лежит в основе мотивационной яви, в том, что сознание способно начать отслеживать из своего сумеречного основания в хаосе. Эта форма внимания не зависит от качеств рассматриваемой субстанции, потому что абсолютная акцентуация внимания кшатриев на времени обусловлена основной, фундаментально обосновывающей их бытие задачей, видимой ими в сугубо индивидуальном контексте цензурирующих допущений времени, и задачей этой является стратегия категорического и безальтернативного противостояния всем формам (штаммам) гностического вируса, всем формам номинализации времени, всему, что его обездушивает и сводит к инквизиционным стандартам аналитического умерщвления. Кшатрии являются хранителями субъективного времени во всех его интенциональных стилистических представлениях. Они хранят субъективность времени, в то время как оно само хранит их в своей субъектной монотонности. Они должны, обязаны заботиться о субъективной сохранности эйдетических основ экзистенции, о пролонгации её интеллигентных смыслов, возможных только во времени. Поэтому основной задачей практики «бусидо» является путь актуализированного созерцания из сумеречной тени своего сознания, расположенного в апексе поэзиса доктринально выстроенного состояния умирания, состояния свидетельствования своего состояния смерти как умирания. Эта форма созерцания создаёт аспект массивного сохранного эгрегориального воздействия. Это имманентное понимание природы времени является основой хварны четвёртой генерации. В этом понимании она противостоит любым конфессиональным и внеконфессиональным, то есть чисто инквизиционным формам мироотрицания, основным постулатом которых является максимальная минимизация реестра того, что признаётся живым, то есть субъективно содержащим образом причастным своему субъектному сознанию. Таким образом, кшатрии определяют своим корпоративным императивом не просто сохранность всех форм жизни, а смысл этой сохранности как единственно и безальтернативно связанный с условиями временности, то есть со временем как неотменимым топосом, содержащим методологическое основание спасения, экзистенцию всеобщей эсхатологии.
Таким образом, четвёртая генерация обладает способностью видеть время живым, то есть, повторимся, обладающим субъективным сознанием. Паттерны второй категории владеют другим имманентным маркером - талантом понимания бытия как бытия скульптурных форм. Для этой субъектной доминации характерно восприятие бытия, его «реальности» как изваянной «массивности». Это особый, естественный для них императив внеметафизического измерения феномена подлинности, фактичности, в их понимании того, что такое реальность.
Для четвёртой, и тем более, для пятой генерации праведников таким критерием реальности является метафизическая массивность межтактовых спекулятивных интервалов. «Плотность», интенсивность фактуры происходящего является – точнее - отражает предустановки конвенциального порядка. Паттерн любого видового сознания с ней рождается; причём если рассматривать чисто антропогенный видовой контекст, то саму исконную метафизичность этого кода он, за редким исключением, не видит, но, тем не менее, сам он воспринимает реальность именно через этот фильтр эмоциональной массивности.
Четвёртая генерация воспринимает нагуаль родового уровня как свою персонификацию; здесь речь идёт уже не просто о личной программе реализации нагуаля дня и месяца, а о хварне года, выше которой только хварна святого, праведника.
Восприятие мира четвёртой генерацией так же химерично, двойственность привязки к событийному горизонту никуда не уходит, но, в отличие от второй генерации, паттерны этой категории воспринимают не только «массивность» в качестве критерия достоверности, но и «просветы» экзистенции - они видят событийно, как доказательство смысла самого бытия. Способность «входить» в ключевой нагуаль годового цикла позволяет паттерну сохранять контроль сознания даже в самых экстремальных ситуациях не просто бытового уровня, как это может вторая генерация, а метафизического плана. Прорывы экзистенции, длящегося хаоса времени или выглядящего как оксюморон «времени хаоса», позволяют паттернам четвёртой генерации получать уникальный опыт видения рутины как непрерывного процесса. Технически эта рутина оказывается отдалённо подобной высшему аспекту внимательности к Богу, практикам непрерывной умной молитвы. Экзистенция не прерывает восприятие горизонта, она просто выполняет свою функцию раскрытия этого горизонта восприятия в химерически перемежающемся синтаксисе. Располагаясь на границе событийной плоскости, рассудок не выпадает в хаос, так как это привело бы к летальному исходу, то есть уже к физической смерти сомы; он оказывается на зыбкой границе нагуаля, между проекцией фактичности и хаосом - персонально структурированным вариантом пустоты (суггестией). Персонализированный пустотный модус определяет ключевой (по принципу идентичности) способ вхождения зверя нагуаля во всеобщность его охотничьих угодий, так как пустота и есть хаос в чистом виде. Хаос можно определить как суггестию экзистенции, как её подсознание, сформированное для себя в качестве укрытия. В подобной феноменологии возможно любое отстраивание себя, поэтому все области остаются содержательно прозрачными в своей функциональной готовности. Чистый аспект хаоса может пугать только при взгляде с горизонта событийности. Если хаос является суггестией экзистенции, её раскрытым для неё, но при этом абсолютно закрытым для других подсознанием, а сознание экзистенции – это разум бытия понятийных смысловых сущностей, то возникает вопрос о том, что является для экзистенции массивом бессознательного? Очевидно, что таким топосом для экзистенции является интеллигенция. Если региональное сознание оказывается в «сердце» хаоса, то есть не на его краю, не во внутритерминальном «кроме» субъектной монотонности времени, не в своей метафизике суггестии преддверия хаоса, там, где он, горизонт рассудка, просто исчезает, то всё меняется: хаос становится последним естественным прибежищем сознания, экзистенция перестаёт быть разрывом восприятия, как в большинстве случаев, где она сливается с пунктуативным «проскальзыванием» внимания, стирая его и позволяя паттерну найти своё последнее прибежище в безумии, то есть просто сойти с ума (а что такое истинное безумие, как не найденное, наконец-то, убежище). Эти пустотные интервальные «просветы» вторая генерация просто бессознательно игнорирует, проскальзывая мимо них в поиске очередного предметного маркера, создающего тактильную зацепку для видения. Для четвёртой генерации всё происходит наоборот: эти «проскальзывания», создающие ритмологию разрывов шаблона спекулятивной реальности в её привычном понимании, являются истинным ликом бытия. Это проявление иконы, лика горизонта, его парадигмы, идеала, расположенного, как лежит каждый идеал, за пределами совсем не повседневной повседневности опыта (хотя в случае спекулятивной доминации именно повседневность является искомым идеалом, потому что в конечном итоге повседневность существует исключительно как понятие, то есть как адаптивный маркер представления). Поэтому, исходя из того, что в «бусидо» рутина отслеживается даже в её пустотных модусах нейтральности как гипотетической возможности или в альтернативе безумия как безнадёжности в аспекте потери своих эсхатологических чаяний, для четвёртой генерации доменов понятия случайности не существует. Постоянное повторение опыта «вхождения» в нагуаль, пребывание в гибридном синтаксисе, на границе его образных сред, позволяет паттерну сознания обострить внимательность до состояния практически постоянного контроля субъективности времени. Но осуществлять полномасштабный контроль подобного уровня концентрации можно только на границе между временем и хаосом, при условии своего сохраняющегося статуса, то есть не покидая самого времени; говоря иначе, подобная практика становится осуществимой только из субъектной монотонности времени, где антропогенное сознание может выжить, располагаясь исключительно в своей собственной суггестии, в сосредоточении сумеречной пустыни, то есть из сознания своего сфинкса (из своего истинного статуса во времени), для этого и существующего в этих своих высших функциях химерической медиации. Поэтому сознание, по сути, страстно стремится к своему собственному, авторизованному статусу всеобщности, оно идёт по пути чудовищно медленного, миллионолетнего раскрытия для рассудка своего подсознания, испытывая на своих эсхатологических путях глубоко эшелонированное желание полностью его исчерпать. Таким образом, паттерн осуществляет (конечно, по мере сил) одновременный контроль и своего подсознания, и своего времени.
Контроль горизонта времени необходим для пресечения эффекта трагической неожиданности или для смягчения неизбежного страдания при пересечении границы субъективной топологии горизонта и времени фиксации на его субъектном кроме. Это состояние всегда будет связано со страданиями, но если вторая категория избегает их с помощью амнезии, то для четвёртой генерации этот стресс нормален, но также небезболезнен, а чаще всего латентно смертелен. Паттерны четвёртой генерации способны переживать и терпеть боль достаточно долго, то есть столько, сколько необходимо для эйдетического ситуативного разрешения, и это их принципиальное отличие от других мотивационных доменов сознания. Подобная выдержка необходима, так как она сама по себе является сильнейшим болевым фактором, создающим баланс мучений, где страдание атараксии уравновешивает муки суггестии, потому что это лезвие дисциплинарного равновесия «бусидо» является единственно возможным состоянием, когда даже в невообразимых условиях сверхдавления хаоса становится возможным заниматься своими исследованиями. Все открытия мира созданы под колоссальным давлением суггестии и свидетельствующей её экзистенции, и только искусство выстраивания равновесия этого двойного прессинга позволяет состояться любому исихиальному синтаксису.
С болью нельзя смириться: её противоестественная симбиотическая природа такова, что к ней невозможно привыкнуть, но её можно выдерживать, сливаясь с нагуалем, используя гигантские геральдические ресурсы посредника. В запороговых ситуациях зверь раскрывает свои резервы, создавая дополнительную топологию времени - шанс избежать цугцванга. Пребывание на границе горизонта, удержание себя в сверхтонкой красной линии «верви», говоря иначе, во внеинтенциональной монотонности времени — это, с точки зрения энергетических затрат паттерна, вещь неизбежная и крайне затратная, истощающая все ресурсы. Чаще всего, если речь идёт о сердце пустыни, то вопрос ставится в логике классического кшатрианского триггера: либо полное обновление синтаксиса мышления, либо смерть этого синтаксиса, то есть гибель рассудка в любом его фатальном сценарии. Здесь необходимо учиться невозможному, учиться возрождаться из пепла, но для того, чтобы возрождаться, необходимо мучительно учиться сгорать. Сознание четвёртой генерации воинов переживает одновременно два потока, один из которых сжимает его под своим экзистенциальным давлением, а другой дионисийским образом расширяет его. Жить под таким давлением можно только квалифицированно, то есть в максимальной степени привлекая фактор рутины. Это значит, что всё, связанное с прогностическими функциями воображения, должно быть исключено на оперативном уровне; оно может оставаться только на периферии сознания, так как необходимо как шаблон вероятности, как точка безусловности на горизонте. Здесь спасительным становится понимание конвенциональной легитимности, создающей и поддерживающей виртуальную подлинность иллюзии бытия. Что гарантирует такой фактор, как периодическое структурное эйдетическое прерывание этой виртуальности суггестией как аспектом подлинности, но уже далёкой от какой – либо спекулятивной виртуальности? Он гарантирует свободу выбора способов своего умирания либо в монотонной суггестии пустыни субъектного времени (при его собственной вневременной сущности), либо в соматическом аспекте летальной необратимости, то есть уже за порогом субстанциальности времени. Иными словами, виртуальность вне своего осознания, вне постоянно квалифицирующей её как таковую аттестации, в данной ситуации становится смертельной в буквальном смысле этого слова. Паттерн, оказываясь на границе жизни и смерти, обращается к подсознанию своего рода, к нагуалю года. Он проживает не только свою жизнь в эти мгновения или в этот период, он как бы вмещает в свёрнутом виде в себя свой род целиком. Это, конечно, его деперсонифицирует, позволяет равномерно распределять свою фонематическую топологию, свой характерологический рисунок (гилетичность), «растягивая» тем самым нагрузку суггестии через медиацию сфинкса нагуаля по всему древу фравахара, которое в исключительно значимых, вселенских случаях может апеллировать ко всеобщности Предвечного Логоса. Конечно, данный процесс запускается только в пиковые, беспрецедентные для самой всеобщности моменты, потому что в своём техническом апексе они не могут обладать длительностью, так как сознание способно их выдерживать исключительно разовым или пунктуативным образом, иными словами - только при наличии интервальных значений. Апекс, определяемый как вселенский по своим значениям, может, конечно, с учётом конкретного характера субъектной претерпеваемости просто не выдержать подобной нагрузки коллективного бессознательного своего вида. Поэтому в исключительных случаях он может быть услышан своим родовым нагуалем. Решения - как условно положительные, так и, по своим последствиям условно (ввиду общей, хотя и прерываемой виртуальности), трагические, комплиментарно отрицательные, то есть, по сути, гностические, принимаемые в эти мгновения, не фиксируются рассудочным сопровождением сознания, то есть вообще субъектным паттерном. Здесь, в этой ситуации, происходит проскальзывание внутри рутины самого проскальзывания, скольжение в экзистенциальное поле, которое может быть, конечно, с поправкой на масштабную и сущностную несопоставимость, определено как аналог Гефсиманской молитвы [103].  Паттерн здесь буквально теряет сознание, прежде чем оказывается перед фактом уже сбывшегося. И здесь учитывается всё: весь род, баланс, совокупность всех его дел, которая может сместить мотивацию паттерна в ту или иную сторону. В момент экстрима сознание паттерна соскальзывает по «нити» рефлексии в массив бинарного логоса, где обратная реакция уже не воспринимается сознательно, так как она обладает слишком большой массой для интеллекта паттерна. Сознание включается только по прошествии некоторого адаптивного периода, пока интеллект, используя свою масштабную сетку, не приспособит данные под свой привычный семантический стиль (функционал). Подобные провалы в коллективное бессознательное рода возможны только при условии следования дисциплинарному протоколу рутины экстремальности, который остаётся во тьме в качестве службы сопровождающего страхования. Это сопровождение является, прежде всего, звериной мерой иконологического сосредоточения, создающей невозможный для чисто антропогенной составляющей химеры нагуаля прецедент внимательности. Суть этой запороговой метафизической процессуальности состоит в том, что происходит отслеживание границ, маркеров, с невероятной, невозможной для человека дискреционной динамикой, но допустимой для гибридного теневого мышления сфинкса в его всегда обретаемой в этот момент целостности. Антропогенный паттерн сам по себе в ситуации времени не может позволить себе длительные проскальзывания в подобном режиме, его личное антропогенное время субъективности в этот момент (и в любые иные подобные моменты) испытывает огромное давление хаоса. Это давление можно остановить только жёстким структурированием всего происходящего на уровне внимания. Чтобы не дать прорваться хаосу внутрь субъективности, паттерн должен сжимать время восприятия до максимальных точечных значений. А если прорыв произошёл, то делать это приходится с ещё большей степенью концентрации. Точечное, пунктуативное сжатие, по сути, является единственно возможной реакцией сознания на произвольную длительность суггестивного состояния своей смерти. Жизнь сознания буквально становится краткосрочно неисповедимой, уступая место бытию; время этого состояния перестаёт иметь техническое значение, оно больше ничего не регламентирует, поэтому апекс состояния смерти (претворение, идущее в любой форме комплиментарности) может длиться минуту (и эту минуту надо прожить как целую жизнь, потом приходит смерть минуты и рождается следующая целокупная жизнь условной минуты), а может затянуться, как это произошло со Спасителем, на весь стандартный срок субъективной актуализации во времени, то есть того, что в спекулятивном представлении квалифицируется как состояние жизни. Понятие минуты здесь берётся условно; разные профили, такие как классические экстремальные обстоятельства (например, болезни), позволяют иметь свою субъективно исчисляемую дифференциальную сетку времени, когда возникают прецеденты, где, например, сознание может видеть свой суточный цикл как буквальную версию миротворного круга своего физически законченного бытия. Можно свидетельствовать, что существует прямо пропорциональная зависимость между степенью давления и минимизацией кратности отслеживаемых периодов внимания, вплоть до сжатия субъективного времени буквально в точку - именно тогда, когда, практически при потере сознания, паттерн полностью входит в нагуаль рода, возвращается к своему фравахару, и то, что он получает на выходе, предельно точно соответствует его истинной природе, отражённой в зеркале его фравахара. Экстремальные ситуации или истолковываемые таковым образом (что для сознания суть одно и то же) автоматически меняют проективную карту восприятия времени. Суть этих изменений связана с подключением дионисийских факторов влияния зверя нагуаля. Изменение субъективной атрибуции числовой длительности времени определяется коррекционным воздействием тотема, меняющего через свои артикулирующие возможности внутреннюю динамику имплицитной конъектуры процессов субъективной ассимиляции ко времени. Любой зверь существует в тайне своего времени, и то, как животные его воспринимают, - вещь на данный момент закрытая, но тем не менее именно через собственную суггестию можно отчасти пережить косвенное коррекционное воздействие Пана, способного в рамках сохранного сущностным образом для себя объективного времени менять его компартиментальные кратности так, чтобы антропогенное сознание получило субъективный шанс для своей собственной ситуативной корреляции. Разница между ликами химеры заключается в парадоксе эффекта инжинирингового перевёртыша. Располагаясь во времени, зверь не способен его преодолеть; для него оно дано фатально, и без помощи антропогенного вида дионисийский зверь навсегда останется в хаосе, в то время как антропогенному виду время дано как вызов его преодоления. Но преодоление времени возможно только из самого времени, а не после его летального покидания, где оно, по сути, остаётся непреодолённым, а просто номинально прерванным смертью носителя технического корпоративного имени. Сам эффект перевёртыша, повторимся, носит технический характер — это не этические проблемы, потому что в химере роли меняются: иконология зверя проигрывается в антропогенном фенотипе как то, что уже имманентно не принадлежит времени, в то время как антропогенный лик вступает в роли паттерна, полностью обусловленного временем.