Феноменология химеры. Глава 80

Глава 80. Спекулятивный оксюморон двойного отрицания. Коррелятивные возможности иконологии и иконографии в ситуации зверя и в положении человека. Проблематический вопрос сыновней дихотомии, то есть существования логики топоса сыновнего антропологического подобия Господа (в аспекте наличия предела Его антропогенной сыновности) как технической границы гипотетической возможности антропогенного внятия иконологии своего вида в терминале её перехода к апофатической сыновней идентичности Спасителя своему Отцу. Неразрешимость проблемы антропогенной иконологии как антропогенной геральдичности.

Конечно, было бы серьёзным упрощением просто «списать» социальность в философский утиль, потому что всё, как всегда, оказывается сложнее. Четвёртая генерация понимает необходимость социальных институтов, причём очень долгосрочную необходимость, но в то же время она видит, что феномен социума будет когда-нибудь полностью исчерпан. Он исчезнет не вследствие социальных же реформаций, а просто исчезнет как призрак, как туман, исчерпав свои эволюционные возможности.
Четвёртая генерация использует социум как свой идеальный аспект бенефактора. Как вызов аспекта бесконечного давления на свою личность. Любой паттерн третьего типа воспринимает химеру социума как патогенный фактор, как неизбежное зло. И главное зло социальности состоит в этом композитном соединении насильственно сведённых вместе факторов необходимого благого служения и инквизиционной суггестии, осуществляющей контроль истины. Это сочетание является вынужденным компромиссом, который стоит отдельного феноменологического исследования. Этот существующий оксюморон работает как идеальный бенефициарный фактор постоянного давления, так как в реестре факторов возможного регионального «запрессовывания» сознания в бытии нет ничего, что было бы способно быть безжалостнее людей. Вторая генерация, в силу особенностей её промежуточного положения, как всегда, занимает позицию флюгера; она, как это свойственно спекулятивному домену натурального филистера, крайне консервативна и осторожна; в этом её сила и в этом же, как это часто бывает, её слабость. Филистер всегда колеблется между теоретическим и неуверенным отрицанием фашизма и гораздо более мотивированным, можно сказать, однозначным отрицанием метафизической свободы. Это драма спекулятивного сознания, где оно может выбирать, и, в идеале, — это его путь к четвёртой генерации, к кшатрианской форме гениальности. Иногда квазихимера для придания себе респектабельности, легитимности поддерживает тот или иной проект в искусстве или науке, но при более детальном рассмотрении это, как правило, оказывается патронажем деструктивных идей расчеловечивания паттернов в псевдоэстетической оболочке. Инквизиционный контроль науки, особенно гуманитарных дисциплин, формирующих эмоциональную основу личности - то есть создающих общее представление о мире и, главное, отношение к нему (как к договору), таких как философия, социология, - уже рассматривался ранее. Всё это характерно для криптоколониального мира, к которому принадлежит большая часть сырьевых стран и географических регионов, где нет места прогностическим моделям феноменологии (если исключить специальный инжиниринг антиутопий, депрессивным образом программирующих сознание), гуманитарным открытиям науки, а только их имитации; где нет места и настоящему искусству, идеалы которого также цензурирующим, инквизиционным образом профанируются. Поэтому, в силу огромного прессинга антисистемы на исходно нейтральную стихию корпоративного сознания, паттерны четвёртой генерации не должны оставлять социум на растерзание его квазигибридными инквизиционными антисистемами любых типов. При всей своей очевидной ущербности и неполноценности, при всех своих колоссальных и чаще всего искусственно инициируемых проблемах, социум должен быть защищён, ведь реальной альтернативой ему является хаос победившего романтизма, а эйдетическая возможность конечного претворения корпоративности в соборность существует чисто номинально, в своих исчезающе малых, скорее чисто гипотетических шансах.
Сфинкса нагуаля можно определить в качестве базового принципа всех типов коммуникаций паттерна антропогенного сознания. Нагуаль проявляется прежде всего на фундаментальном коммуникативном уровне каждой ипостаси, но сознание не пребывает на всех уровнях (это невозможно и для ангелов); ему недоступен апофазис в аспекте его субъективной интеллигентной приватности, поэтому его регион бытия — это инертный межпространственный топос хаоса, пролегающий между софиологически аутентичным и ипостасным ликами дочери Зевса, Афины. Ему доступен в основном только этот «нулевой» нейтральный горизонт, воплощённый, явленный аспект пентады разума. Поэтому для антропогенного сознания можно определить воплощённый образ человеческой сыновности Господа, саму личность Спасителя, как наивысший уровень иконографической (эстетической) доступности, обладающий в эсхатологическом проблематическом контексте абсолютным образным приоритетом. Но здесь необходимо чётко понимать возникающую в этой связи непредставимую и невообразимую несопоставимость, определяющую собой разницу между визуальной доступностью номинальной эстетики религиозных артефактов, тех же икон, ликов, в их условной ограниченности, и представляемой ими ничем не ограниченной иконологией. То есть в этой ситуации необходимо понимать ограничения сознания во времени, наложенные даже на самых боговдохновенных иконописцев, нужно видеть границы иконографии. Хотя ввиду непосредственного (как это было две тысячи лет назад) отсутствия первообраза эта разница, конечно, также останется неисповедимой, ведь сравнивать образ и явленный первообраз номинально - технически уже невозможно. Отсюда возникает фундаментальный и непреодолимый парадокс иконописного искусства, заключающийся в очевидной несопоставимости его иконографии и того, что она своими стилизованными каноническими средствами выражает, то есть его иконологии. Потому что в этом аспекте разница между иконографией высших аспектов зверя нагуаля и его геральдической иконологией может быть (в, повторимся, категорическом отличии от подобной ситуации с антропогенной иконологией) аналитически объективирована. Иными словами, наличие относительно внятной фенотипологической аутентичности натурального зверя может быть вычтено из общей феноменологии мифа его природного образа. Значит, если из этого естественного фенотипа, взятого в максимально выразительных иконографических значениях выдающихся, эксклюзивных особей, «отнять» их чисто аутентичную природу, то в «сухом» остатке проявится, условно говоря, их искомая иконология. Этот паттерн, дионисийский «экстракт», так или иначе уже может быть хотя бы приблизительно понят, хотя здесь очевидно наличие абсолютно профанического уровня этого понимания той же зоопсихологией, зоолингвистикой и общей неохватностью проблематического ареала, совершенно неизвестного в этой области. И тем не менее даже того фактологически минимального остатка, который претендует (впрочем, как и всегда и во всех областях науки) на свою особую жреческую «научность» в области поведенческой зоологии, оказывается достаточно для корреляции иконографии и иконологии зверя на основе простейших антропогенных психологических аналогий. Здесь необходимо уточнение: иконография зверя связана с эстетической образностью антропогенного вида, то есть с его математическим антропоморфизмом, а иконология нагуаля создаёт гибридные аналогии уже с субъективной имплицитностью антропогенной природы, то есть с её антропогенезом. Поэтому, в силу специализированности положения сознания во времени, никакой, даже самой малой, корреляции между тварной сыновностью человеческой и сыновностью Сына Человеческого (то есть между богосотворённостью и богорождённостью) произвести невозможно, что в который раз возвращает нас к пониманию того, насколько далёк наш вид от осознания своей эйдетической природы и от понимания сути своей антропогенной иконологии. В природе человеческой сыновности Господа должна простираться неисповедимая и, тем не менее, для вида феноменологически значимая граница Его доступного, присущего, как внятным образом для нас раскрытого, антропогенного подобия, за которой располагается апофатический сыновний аспект - в том числе, и это здесь самое главное, - человечности Спасителя. Другими словами, логика богоявления в человеческом образе определяет наличие терминала двух сторон Его антропологичности (сыновности): той, которая действительно оставлена для антропогенного богопознания как единственно допущенная в качестве объекта изучения с помощью теологической феноменологии, и той, сыновность которой полностью выходит за технические константы богоподобия антропогенного вида, переходя к искомому понятию терминала антропогенного подобия, существующего в форме абсолютного видового демиургического предела (как привнесённого самим боговоплощением метаморфоза исходных идамических аспектов антропогенной природы), в сыновную богоидентичность Отцу как Самому Себе. Боговоплощение нельзя путать с богоявлением как чисто метафизическим чудом; это не ипостасный переход, не то, что аутентично сохраняет во времени своё приватное апофатическое время, располагаясь одновременно в субинтеллигентном и постинтеллигентном топосе своих же представлений об экзистенции, то есть в самой экзистенции. Потому что в ситуации «сгенерированности» экзистенции интеллигенцией феноменология субинтеллигентной топологии, ввиду проявления очевидного софиологического подтекста, также создаёт софиологическую дихотомию своей одновременной исповедимости - неисповедимости, где институциональной ипостаси (как аспекту чистой богоявленности) нет места по причине её функционального несоответствия требуемым функциям боговоплощённости в фенотипическом образе человечности. Потому что ипостасирование — это парафраз сохраняющейся полной субстанциональной идентичности, не требующей для себя химерической институциональности, чего в боговоплощённой форме богоявленности Спасителя не было и быть технически, по своему смыслу, не могло. Поэтому процитируем самих себя: основным вопросом антропогенного видового целеполагания (вопросом смысла жизни) является фундаментально очерченный проблематический вопрос соотношения как возможного функционального участия антропогенной сыновности Господу в сыновности Господа Господу, то есть - это вопрос пропорциональности участия антропогенной сыновности в сыновности божественной, или, иными словами, – это вопрос оснований антропогенной природы Господа во всей сыновной дихотомии Спасителя, взятой в её целом. Это вопрос существования логики топоса перехода паттерна сыновнего антропологического подобия Господа (в контексте наличия предела антропогенной сыновности Мессии) как технической границы гипотетической возможности антропогенного внятия иконологии своего вида во внутриграничный терминал этой границы, возникающий при вышеупомянутом переходе от сыновности человеческой к апофатической сыновной идентичности Спасителя своему Отцу. Говоря иначе, проблема эсхатологии заключается в инструментарии, в логике способов, создающих соответствующие методы спасения. И ключевым вопросом общей эсхатологии остаётся феноменологическая неразработанность, а по сути - абсолютная научно - теологическая неразрешимость проблемы антропогенной иконологии, где идеалом, рассматриваемым исключительно через посредников, является иконография Сына Человеческого, мера Его для самого вида технологически доступной антропогенности, то есть в химерическом контексте необходимой, актуализированно сохраняющейся во времени востребованности самой геральдичности. И в связи со всем вышеизложенным возникает вопрос о том, насколько и в какой мере человеческая сыновность Господа была идентична видовой антропогенной сыновности Господу, существует ли и, главное, если существует, то каким образом осуществляется корреляция между сыновним подобием Господу Господа и сыновним подобием Господу человека. И где, в связи со всем вышесказанным, проходит условная граница перехода божественного сыновнего богоподобия к божественной сыновной богоидентичности как предел, у которого останавливается антропогенная видовая иконология. Понятно, что, свидетельствуя и представляя человека как образ подобия, Ветхий Завет и его авторы должны были подразумевать ещё не сбывшееся грядущее человеческое боговоплощение Господа, то есть меру Его антропогенного подобия самому Себе (потому что фундаментальная разница между двумя Заветами состоит именно в том, что в Ветхом Завете Господь является, а в Новом Завете Он боговоплощается). 
Здесь можно поставить вопрос о мере пропорционального участия взаимного подобия антропогенной сыновности и человеческой сыновности Господа. Это взаимное соотношение двух сыновностей человеческих, прежде всего, определяет то, что скрыто во всей этой метафизике технических пределов Его человечности; точнее, здесь наличествует тайна пропорционального соотношения двух терминалов, один из которых (антропогенно сыновний) расположен внутри другого (сыновно - антропогенного). Понятно, что «абрисом» искомой иконографии как ключевого аспекта понимания антропогенной иконологии терминал приватного перехода одной, антропогенной сыновности Господа, в Его другую сыновность Отцу служить не может - опять же по уже указанной причине приватности этих процессов, поэтому такой границей может служить только мера возможного приближения к минимуму своего соответствия человеческой сыновности Господа. Из всего вышесказанного можно сделать общий вывод о том, что Боговоплощение изменило всё, и самое главное: новозаветные события создали условия идамического метаморфоза, то есть изменения программ и судеб Идамов творения. Именно эта ситуация определяет суть такой феноменологической дефиниции, свидетельствующей о невозможности возвращения в покинутый Эдем. Время создало беспрецедентную ситуацию, которой до него не было; оно позволило оформить не существовавший до него императив эсхатологического возвращения в несуществующее в нём самом, но, вместе с тем, без него вообще невозможное, в заново всей спасшейся тварью созданный для себя рай. Это не эсхатологическая реставрация, это абсолютный эсхатологический модерн. 
Возвращаясь к проблеме времени (а мы, собственно, во всех смыслах не можем её покинуть), необходимо уточнить, что возникающая в этом контексте феноменологическая проблематичность понятия «наивысшее» - проблема антропогенного предела во времени - здесь берётся только в контексте горизонта экзистенции. Говоря иначе, это «наивысшее» должно рассматриваться в пределах субъективной топологии времени, так как нагуаль и есть граница, пересекая которую паттерн сознания оказывается за её пределами - в поле сущности экзистенции, в монотонности стерильного аспекта субъектности времени. Таким образом, сфинкс оказывается на границе субъектности и субъективности времени как предела его собственной региональной топологии. Каждый уровень хранит в своей структуре всю пентаду, весь «венок» разума в адаптированном для себя варианте. Это значит, что принцип пентаграммы «венка» разума каждый раз снова и снова проигрывается на каждом уровне тотемической трансценденции зверя нагуаля, каждый раз обновляя или, по необходимости, сохраняя свою химерическую симметрию (паритет ликов), заменяя свой иконологический миф аспектом, адекватным конкретной ипостаси разума. В горизонте событийности соответствующим образом отображается вся пентада разума. Она осуществляет своё присутствие через софиологический аспект Предвечного Логоса. Здесь, во времени, существует свой гибридный эквивалент эйдетического разума, своя понятийная экзистенциальная смысловая положенность, соответствующая масштабу и задачам событийного континуума; существует дионисийский аспект химеры антропогенного сознания как частный (суггестивный) технический эквивалент всего бессознательного, через зверя нагуаля имеющий доступ за пределы адаптированного сокращённого варианта осевой субъективности времени и обладающий доступом к общей базе данных хаоса, к сокрытым ресурсам экзистенции чувств. Нагуаль горизонта событийности во времени имеет свои аналоги, свои проекции на всех уровнях понятийно явленной экзистенции смыслов и позволяет им быть в единстве. Паттерн может бессознательно выбирать уровень нагуаля в соответствии со своим потенциалом. Есть универсальный аспект нагуаля, его усреднённый вариант нулевого цикла — это образ зверя социальных стратегий, соответствующий, если следовать авестийской традиции, тотему месяца рождения. Подобную функцию можно определить как аспект социального проводника. Есть высший аспект нагуаля горизонта, который здесь определяется как ключевой нагуаль, — это тотем года, и, наконец, есть личный проводник дня, олицетворяющий индивидуальную приватную природу субъективности паттерна антропогенного сознания. Аспект года олицетворяет связь с разумом, точнее с его первым отражением в начальном слое бинарного логоса, с логосом базовых типологий мироздания; это связь с первичными неосквернёнными понятиями, с их антропологическими аспектами. Поэтому в контексте условных соответствий венку разума ключевой нагуаль апеллирует, конечно, по мере своих сил, к медиативному аспекту пентады, к Предвечному Логосу в аспекте Его сыновней исторической дихотомии.
Здесь же отражается вторичный аспект договора принадлежности к тому или иному виду творений и соответствующему этой типологии договору о шельте генома технических имён монады. Это её предвысший проводник, хранитель базовых конвенций с Зерваном, отражённых в своей второй ипостаси, в её типологическом контексте. Социальный договор хранит зверь нагуаля месяца, что соответствует бинарному логосу второго, родового уровня его раскрытия в пентаде, и, наконец, личный проводник дня рождения может соответствовать меональному аспекту логоса в интеллектуальной субъективно – персонализированной ипостаси.
Высшие аспекты годового уровня выходят за пределы своей химерической природы в чисто разумный аспект пентады, в мир чистого логоса энергем, в ангельский мир, обладающий целостностью и отрицающий принцип химеры как таковой. Химеры существуют только в горизонте временной субъективной последовательности, то есть событийности. Они начинают исчезать (хотя далеко не сразу) уже в монотонной субъектной топологии времени, за краями горизонта при их пересечении. Аспекты экзистенции, пустотной «изнанки» бытия, присутствуют везде, на всех уровнях явленных аспектов пентады горизонта, поэтому контакт с исходным пустотным основанием как отрицательно или положительно комплиментарным модусом пустоты возможен всегда. Экзистенция — это аспект тотального бенефактора для любого паттерна. Это то, с чем он неизбежно сталкивается всегда и всюду (в том числе и в первую очередь на своём имманентном уровне) — это фатальный риск одновременного пребывания в горизонте событийности и вне событийности; в целом это ситуация, где химерическое челночное движение становится естественной реакцией сознания на своё положение во времени для преодоления естественной альтернативы статичной фактичности горизонта. Она, пустота, всегда рядом. Это зеркало истины нагуаля - то, что позволяет увидеть себя в подлинном свете, то есть увидеть то, что нельзя увидеть в искажённом зеркале спекулятивной виртуальности горизонта. Нагуаль является не просто хранителем горизонта, его пентады со всеми своими проекциями; он является хранителем, «инертным» швом между миром внутриэйдетического логоса, миром чистой энергемности, ангельской иерархией и миром меонального соматического раскрытия логоса за пределами чистого эйдоса, в числовом аспекте мерного горизонта. Место нагуаля – это нейтральный модус пустотности пустоты, экзистенциальная оболочка горизонта, его бытийная купель, отграничивающая его от мира чистых эгнергематических потоков. Это маркер, определяющий границу двух ликов Софии, Её невоплощённого и воплощённого аспектов. «Проскальзывание» маркера внимания между сетками категориально – аутентичного понятийного масштабирования, между экзистенциальными фракталами цифровых (региональных) субъектных чувств хаоса и в той же мере экзистенциальными паттернами аналитического логоса в поисках их сущностного структурного синтеза как формы воплощения во времени живых сущностей смысла всегда выбивает паттерн в сторону отрицательно комплиментарной пустоты вакуума.
Никакой горизонт событийности не может быть настолько «плотным», непроницаемым, чтобы страховать сознание паттерна автоматически. Исихиальные «просветы» суггестии есть всегда, как всегда, будут существовать и альтернативные риски проскальзывания внимания паттерна и выпадения его из событийной рутины. Это происходит настолько часто, что паттерн второй генерации научается «проскальзывать» сквозь свои проскальзывания во времени без каких – либо видимых для себя потерь; он ошибочным образом научается маскировать их от самого себя. Типология генерации паттерна определяется по способу проскальзывания его сознания над этими безднами пустоты. Именно реакция на ужас определяет тип коммуникации паттерна с экзистенцией, выбор той формы химеричности, которая позволяет проскальзыванию осуществиться. Первая генерация стремится полностью блокировать просветы своей рефлексии. Композитные системы стремятся к тотальной форме контроля сознания. Это, прежде всего, системообразующий фактор обмана, подмена парадигмы, создание фантомных целей для формирования соответствующей мотивации и социальной стратегии паттерна, начинающего сцеживать свою силу (энергию) в отрицательную пустоту. Гибридная эйдетическая химера, напротив, стремится к собственной сакрализации, к созданию в сознании паттерна безальтернативной модели своей императивной идеальной реальности, где сам гибрид имеет тотальный смысл и исчерпывает собой всё. Любой паттерн первой генерации не в состоянии представить себе мир за пределами привычной ему композитной симбиотической системы ментального «карцера». В его сознании шаблоны представлений имеют полностью завершённый, замкнутый образ границ мироздания. Границы химеры соответствуют границам космоса паттерна первой генерации, и, по сути, здесь можно наблюдать подлинное сектантское сознание. Терапевтический принцип субъективной сохранности является оберегом, потому что антропогенное сознание воспринимает химеру нагуаля как безграничную в собственных границах. Но если регион мыслит только в маргинальном синтаксисе метафизического игнорирования, то есть в инквизиционной искусственной среде, то оберег оборачивается ловушкой, и эмоциональная система контроля не видит этой убаюкивающей сознание анестезии. Химера создаёт бинарный код ликов своей поэтической реальности, где в ней механически сопрягается безусловная исполнительская дисциплина, а вне обязательных для себя инквизиционно отредактированных партий паттерн первой генерации не существует. Понимая, что маргинальность ставит его сознание на границу с полным одержанием безумия, то есть в топологию волюнтаризма, суггестивный прорыв хаоса (а бывает и такое) паттерны первой и второй доминации могут и не выдержать, потому что для них самым большим и трагическим вызовом является подлинная свобода их интеллектуального самоопределения. Им необходим инструктаж, партийный устав или его аналог; они нуждаются в пошаговой инструкции к своему бытию.
Но для любой субъектной доминации исходный договор о её видовом имени прописан в имманентном основании фонематического множества памяти. Этот закон необходим региону для того, чтобы он, этот закон, был психологическим «якорем» в субъективности времени. При этом определить его в качестве стабилизирующего фактора и защиты от экзистенциальных прорывов реальности невозможно, потому что подобные риски являются частью его содержания.
Но квазихимера понимает эту имманентную потребность сознания и в свободе, и в ограничениях, поэтому, если она заинтересована в сохранении своих генерализованных «вьючных» в их временном благополучии как гарантов поступления для неё гавваха, она просчитывает, что перевербованный ею агент (иуда) не может существовать только в условиях дисциплины, пусть даже чисто номинальной, конъюнктурной и спекулятивной. Подлинная дисциплина осознанности — это удел четвёртой генерации праведников и святых, а подобные мотивы и стандарты различающего ума располагаются за пределами синтаксиса первой генерации и на границе восприятия второй. Для четвёртой генерации этот синтаксис становится вызовом на грани или, что бывает гораздо чаще, за гранью их возможностей. Для неё — это становится тем невозможным, которое необходимо удерживать любой эйдетически оправданной ценой.
Поэтому для маргинальной доминации симбионт формирует предпосылки квазисвободы (хаос патогенного свойства) - хаос, который не является интерполяцией «просвета» (логоса), а, как и все квазикомпоненты химеры, становится автаркийным и самозамкнутым. Хаос реальности (интерпретационным образом всегда идентифицируемой как субъективность) паттерна первой генерации является спуском в ад. Это происходит как соскальзывание с псевдолегитимной социальности своей роли в тотальное гностическое отрицание любых прав других на бытие. Можно определить это как зонирование пятой четверти, то есть как расположение сознания в его делегированном особи состоянии. По сути, это то, что можно определить как «синдром Цахеса» - анамнез, который диагностируется как полная потеря самого великого эйдетического дара свободы обладания разумностью, то есть высшей категориально различающей функцией ума. Здесь можно наблюдать феномен дегенерированного метаморфизма, построенный на создании компенсаторной стратегии своего постоянного оправдания, на следовании инфернальной индульгирующей логике своего перевоплощения, основанной на практике заклинания антинагуаля, антитотема, «вервольфа», об осквернении самого принципа нагуаля при одновременном сохранении его номинальных технических протоколов пограничных функций. Только граница эта проходит уже по знакоуказующему условному «дну» экзистенции, по её маргинальной подложке, «изнанке», где расположены не живые сущности логосов, а номинальное знаковое указание на некрополь псевдоимён особи, на весь возможный, интеллигентно «попущенный» реестр горизонта избирания стратегии ксеноморфологического истолковывания принципов красоты и свободы, всего того, что является истинной сущностью поэзиса.
Паттерн сознания всегда приходит к своей истинной природе, это свойственно любой доминантной генерации. Только приходит он к разной природе, но, повторимся, всегда поэтически оправданной, а значит, для себя истинной. Плотный субстанциальный массив квазигибрида, его тяготение к мифу условной «чёрной дыры», пожирающей свет (то есть имманентное время субъективной свободы, иначе жизни), приводит паттерн к глубинному отчаянию, вызванному пониманием (чаще всего суггестивным и поэтому требующим приведения к ужасам пустыни скучания, как нередко единственно оставшимся средствам излечения) обрушения своих изначальных договорённостей. Ксеноморфемы постоянно наращивают статистику своих, в полном смысле этого слова, военных «трофеев», используя эту субстанциальную концентрацию не своей фактуры для закрывания исихиальных «просветов» экзистенции как свидетелей иной, альтернативной реальности. Композит всеми силами старается закрыть любые метафизические «окна» сознания, стать полностью, безальтернативно слитным, то есть монолитным. Этот феномен тотальной монолитности заменяет ксенокомпозиту ту естественную софиологическую цельность, смысловой трансцендентный порядок, соборность и единство, которые являются неотъемлемым свойством химер эйдетического типа, то есть качеством самого горизонта событийности. Монолитность композита вызывается силовым, насильственным сопрягающим сведением изолянтов, каждый из которых, как анонимная часть особи, принципиально одинок и, по сути, брошен, но, тем не менее, жёстко соединён в этой своей брошенности (но не богооставленности) с другой частью, такой - же оставленной в парадоксе смысла, способного создать ситуацию актуализированного экзистенциального самоотчуждения. Чугунные «скрепы» компонентов квазигибрида спаяны круговой порукой, истинным законом композитной химеры. Гомогенная структура композита всегда неизменна, в ней и не может быть даже намёка на возможные сущностные изменения. Горизонт квазихимеры любого типа отличается от другого уровня только количественно, экстенсивно, но никогда не качественно.