Феноменология химеры. Глава 79

Глава 79. Феноменология претворения субъектной мотивационной доминантности. Исихия как путь преодоления сфинксом своей теневой природы. Экстремальные функции зверя нагуаля. Непосредственная социальная вовлечённость спекулятивного домена сознания и социальная стратегия отстранённой вовлечённости «бусидо» четвёртой генерации.

В дальнейшем, стремясь избежать метафизического опыта, паттерн второй генерации на уровне бессознательного одновременно накапливает экстенсивную статистику событийных прецедентов, запускающих процессы инициирования собственного понимания того факта, что прежние ментальные шаблоны рассудка уже не работают. Тем самым он становится (но не всегда способен пересечь) в терминале смены своего генерального императива. Спекулятивный домен сознания начинает понимать риск возникновения рецидивов проскальзывания мимо эйдетических смыслов, определяя их как ситуации, которые могут спровоцировать попадание в экзистенцию, пресекающую смерть как уход и оставляющую умирание только в номинальном аспекте принуждения смерти. Сознание неизбежно социализируется (за немногочисленными исключениями своей полной автохтонности), то есть оно попадает в ситуацию своего вынужденного вхождения в социальный, антропогенный аспект нагуаля. Но, находясь в едином поле экзистенции, оно смещается на границу двух аспектов химерического посредника, оказываясь в нейтральной медиации стерильного аспекта теневого сфинкса, то есть между шаблоном социальной химеры антропогенного лика и дионисийским ликом зверя нагуаля в «нулевом» горизонте пентады. Потому что только теневым образом сознание из времени (то есть оставаясь во времени) способно трансцендировать к монотонности времени, к его собственному сущностному терминалу возможностей. В этом терминале событийности в её традиционном смысле не существует, то есть она, конечно, продолжается, но уже в горизонте чисто смысловой прецедентности. Иначе говоря, в монотонной топологии времени спекулятивное множество пересечений (событийных номиналов) никуда не девается; оно и не может исчезнуть по причине сохранности во времени своих значений. Меняется приоритетность истолковывания самой спекулятивной статистики, определение её предметного содержания, где сценарный аспект, так значимый для спекулятивного домена, отходит на второй план, выводя на авансцену внимания смысловые, контекстуально эсхатологические мифологемы происходящего. Выходя за пределы горизонта событийности и через пресуществление своего рассудка гибридным синтаксисом сфинкса нагуаля, говоря иначе, теневым восхищенным образом попадая в нулевой горизонт пентады Предстояния, паттерн, как и всегда в метафизическом апексе «сердца» пустыни своей суггестии, оказывается на границе двух сред, в техническом парадоксе положения оставаясь одновременно во времени и вне него. Это положение разрывает его сознание и в то же время собирает его на уровне нового опыта. Выпадая из нагуаля социальности, из привычного для себя адаптивного аспекта субъективности интенционального времени (то есть, по сути, из химеричности), паттерн оказывается между субъективным аспектом своей сущности - нагуалем дня рождения (нагуалем его сугубого настоящего, связанного с подлинной сущностной природой времени, с его субъектной региональной топологией) и, если следовать логике авестийской традиции, ключевым фронтальным (интегративным) - нагуалем года рождения. Здесь парадокс выхода за пределы своего ключевого нагуаля из самой институциональности химеры заключается в том, что сделать подобное в это время своего продолжающегося бытия можно только из уже упоминавшегося ранее паттерна гибридного синтеза - из ситуации, когда сама химера на «мгновение ока» перестаёт быть самой собой и обретает всю технологичную полноту тени, исчерпывая тем самым генетическое основание своей онтологии, саму «сумеречность» топологии своей теневой гибридности, говоря иначе, переставая быть самой собой, то есть гибридом. Только из ситуации исчерпывания протоколов теневой рутины сознание способно быть восхищенным к Престолу Господа или к трону особи.
В постоянно появляющийся «просвет» этого разрыва, в возобновляемо заступающее будущее вторгается нулевой нагуаль пентады, где проявляется сам принцип субъектного времени в его софийном аспекте. Сознание этого может не видеть буквально, сохраняя восприятие химеры горизонта событийности как того, что инерционным образом оставляет конверсионный след будущего (протенцию на языке Э. Гуссерля [75]). Протенция выглядит как подлинное субъектное настоящее, как вневременность самого времени; его сущностная монотонность настолько совершенна в своей мгновенной длительности, что, по сути, не воспринимается сознанием, зато она фиксируется зверем нагуаля в его гибридном синтаксисе, чьей скорости вполне достаточно для распознавания явленности этой языковой формы. Подобное становится возможным за счёт того, что формальная рутина горизонта экзистенции сохраняется при любой эмоциональной векторизации антропогенного восприятия, однако для самого сознания во времени его аутентичное настоящее - не более чем уловка сознания, которое способно его увидеть только в ужасе или исихии своей суггестии. 
На самом деле рутина социальности у четвёртой генерации доменов оказывается разрушена, и на очереди стоит трансформация субъектной рутины (фонематического рисунка сущности). При этом разрушение социума не имеет никакого отношения к каким-либо перверсиям крайних форм романтизма; этот процесс происходит сугубо на уровне понимания истинной природы социума, его задач и конечных судеб. Понимание трансценденции социальной феноменологии автоматически создаёт прецедент императивного метаморфоза конечных целеполагающих смыслов бытия как бытия, оправданного исключительно эсхатологически.
Периодическое «выбрасывание» в суггестию и последующее пребывание рядом с экзистенцией в ситуации её свидетельствования усваивается паттерном второй генерации опосредованно и крайне мучительно. Ужас пустоты беспредметности, выброшенности самого себя за пределы событийного горизонта, бытие вне институциональности представлений впоследствии игнорируются как аспекты полезного конструктивного опыта. Природа страданий такова, что после своего прохождения они технически стираются из области представлений, и это правило точно так же работает в случае суггестивных метафизических эксцессов. Сознание подвергает их принудительной амнезии. Избежать этого разрыва можно, только обладая мотивацией сохранности контроля своей осознанности в той мере, которая доступна в партикулятивных возможностях достижения конкретного болевого порога (предела выдержки). Но тем не менее, хотя на уровне интеллекта и происходит проскальзывание понимания причинности - то есть отрицание каузальной логики собственной ответственности за всю событийную генеалогию, которая вызвала очередной пограничный прецедент данной экстремальности, - сознание, исходя из неверных предпосылок и аберративных аналогий, из локальных аспектов общего массива данных (там, на уровне мифологем нагуаля), всё равно определяется, соотносится с истинным положением своих дел. И в закрытом, но при этом безусловном для себя режиме, на уровне сокрытости в общем топосе интеллекта, по ближайшим аналогиям сознание видит реальные мотивы своего отсыла к пустоте. Это видение в контексте второй генерации, как правило, латентно, скрыто от самого сознания как на его входе в рефлексию, так и на его выходе из неё обратно. Паттерн подтверждает собственные конъюнктурные иллюзии для самосохранения психической целостности, для возможности дальнейшей пролонгации себя в горизонте событийности. Но в промежутке между рефлексивными петлями, между входом в массив бессознательного и выходом из него, паттерн видит истину. Это может иметь для него двоякий эффект. Если паттерн нацелен на продолжение своего стабильного и неизменно предсказуемого бытия в парадигме условной спекулятивной «нормы», то есть в событийном горизонте императива комфорта, если он намерен стремиться к сохранности своего «нулевого» нейтрального баланса эмоций (индифферентной причастности к метафизической топологии), что ему изначально всегда было свойственно, то, даже при сохранении общих ментальных шаблонов самовосприятия как незыблемых, его, паттерна, поведение под воздействием осознания истины бинарного логоса будет исподволь меняться. Этот процесс, опять же, в силу своей суггестивной фиксации идёт крайне медленно и формально вообще может длительное время никак не проявляться. Но обучение страданием происходит всегда, хочет этого сознание или не хочет, готово оно к подобным усвоениям или категорически им противится. Процесс истинного суггестивного обучения (точнее, метафизического образования) спекулятивного домена напоминает незаметный намыв «почвы», увеличение статистической качественной составляющей сознания или, напротив, — это может быть столь же неразличимый в стандартных акцентуациях внимания обратный процесс эрозии, «размыва» массива сознания. Хотя сам паттерн при этом, за редким исключением, видит эти изменения не как фатальную, внеположенную нагуалем необходимость, а как вариант своей воли и свободы, которой на самом деле в ситуации образования не существует. Сам по себе процесс получения метафизического опыта автоматичен, он, по сути, неотменим, но вполне отменимы его этические парадигмы. Для второй генерации не существует оккультных аспектов познания; вхождение в аспект высшего нагуаля годового тотемного уровня происходит спонтанно и прерывисто. Причём вход в годовой тотем происходит именно под жёстким давлением химеры горизонта: паттерн просто выбивается из шаблона нормы сохранения тотальной целостности своего «нулевого» уровня горизонта, гомеостаз разрушается, и паттерн оказывается у границы времени. Повторимся: он видит это только на подсознательном уровне бинарного логоса. Оперативный интеллект здесь пока не затрагивается, понятия не формируются. Всё происходит так, как будто паттерн просто выбывает на время из привычного образа жизни, а потом возвращается к привычной рутине своего бытия. Он, паттерн, даже не замечает, что изменился - даже на уровне своих социальных (межличностных) поведенческих стратегий.
Для него всё, и он сам, остаётся в иллюзии номинальной неизменности. В этом особенность экзистенциальной коммуникации второй генерации. Если на уровне бессознательного паттерн решает не изменяться, то его ждёт дегенерация или смещение в первую генерацию, в маргинальность под прикрытием престижа композита, либо его ждёт физическая смерть как классический способ вхождения в нагуаль, который он на уровне бессознательного отверг. Третий вариант определяет возникновение критической массы суггестивно сохранной коннективности, которая может совершить прорыв из геральдической топологии зверя, из его иконологического лика, в антропогенный лик химеры, то есть в рассудок, становясь аспектом беспрецедентности его личностной операционной свободы (как минимум).
Как может происходить выбор в бессознательном горизонте субъектности без контроля оперативного интеллекта, вне рефлексии рассудка? Это происходит на уровне интегральной, тотальной целостности выбора в течение всей жизни паттерна. В момент касания сознанием бинарного логоса через его рефлексивный запрос (в любой его форме) заклятие запроса сосредотачивается в массиве теневого синтаксиса, в сосредоточении поэзиса сердца сфинкса нагуаля. При этом паттерн теряет сознательный контроль, он на мгновение возвращается к своей истине понимания красоты. В этом смысле данный процесс ничем не отличается от рутины протокола развёртывания последовательности обычного выбора. Меняется только масштабность и значимость событий. Механизм вхождения в инертный «шов» нагуаля, в сам момент выбора, остаётся всегда одним и тем же. Это всегда потеря сознания при его одновременном гибридном сохранении, что и формирует бинарный химерический эффект антропогенного сознания, его отличие от остальных известных творений как представителей внехимерических видов субъектного присутствия во времени. Это можно рассматривать как «проскальзывание» интеллекта между маркерами границ понятий, как его, интеллекта, зависание при одновременной актуализации функции рефлексии. Потому что она, рефлексия, всегда активна - даже как в данном случае, когда не может доставить ему, интеллекту, аутентичные данные шаблонов, найденных зверем в массиве чувств (в хаосе). В момент любого выбора, от самого, казалось бы, незначительного и до, как в данном случае, глобального, паттерн бессознательно делает ставку сразу всем своим историческим опытом, всей своей фонематически записанной памятью, которая одномоментно суммируется на феноменологическом уровне. Происходит запуск процессов мгновенного синтеза всей интегральной целостности, всех истинных ценностей паттерна, всего совокупного опыта суггестии выбора. Это можно определить как проявление настоящей квинтэссенции (сущности) паттерна. Он делает выбор своей истинной природой, даже если ничего о ней не знает; в целом это является моментом истины. В момент выбора происходит нечто невероятное - остановка процесса рутины, поэтому и рефлексия также притормаживает. В момент выбора паттерн оказывается внутри нагуаля, внутри его инертного «шва», в подлинно нулевом горизонте вневременности, у порога вечности. Он, паттерн, выходит даже из границ экзистенции, рутина присутствия также останавливается, и ужас экзистенциальности исчезает, ведь эта монотонная околовременность - не более чем фиктивная граница с вечностью, с конечным адресом выбора - с избираемыми модусами пустоты. Сознание в своём конечном итоге всегда апеллирует не к экзистенции, а через неё, через коннектацию своего свидетельствования экзистенцией, которое на самом деле является каналом связи, аспектом ужасающего или молитвенного исихиального сквожения к исходной пустоте, к триггеру её комплиментарно модифицированных коэффициентов. Естественно, что в этот момент исчезает буквально всё, нет ничего, что в этот момент может быть; это подлинная аннигиляция всего того, что называется всем, и чем бы это «всё» ни считалось, здесь это перестаёт что - то значить.
В качестве суммы всех возможных последовательностей эта квинтэссенция интегральной софиологической сущностной подлинности формируется постоянно и постепенно. И здесь сознание начинает понимать, что такое, по сути, рутина эйдоса: что это никем неотменяемая, не способная быть ничем обусловленной любовь демиурга к своему творению.
Это информация безличного свойства, абсолютный банк данных, и только момент выбора этических форм (модусов) пустоты прерывает для самого региона эту рутину. Но вполне допустимо, что существует неисповедимый протокол момента рутины истины, рутины самого момента выбора, а значит, рутина никогда не перестаёт, как любовь в Первом послании к Коринфянам апостола Павла [6]. Возможно, что это и есть истинная форма любви Творца к своему творению, потому что подобная форма выражения любви не прерывается ужасом свидетельствования сознания суггестией, поэтому она может быть для самого творения аспектом чистой рутины ужаса как частного аспекта всё той же любви Господа. Потому что не существует ничего более ужасного, чем фактические проявления этой любви, допускающей любые юридические обоснования Божьего попущения чему угодно. Итак, мы приходим к выводу, что, проходя экзистенциальный опыт, паттерны второй генерации сохраняют ментальную оболочку своих прежних представлений, понятий при одновременном незаметном, не фиксируемом собою изменении своего поведения. Если происходит осознание этих изменений, то значит, сознание оказывается готовым к метаморфозе приоритетов доминантной логики своих императивов. Но до момента осознанности они определяют изменившуюся стратегию прежними категориями, тем самым осуществляя механизм посильной для себя подсознательно мотивированной адаптации, то есть не покидая привычную масштабную сетку понятий, но меняя при этом профиль своей активности. Этот парадокс второй генерации преодолевается вплоть до формирования нового горизонта своей субъектной целостности.
Способность обучаться на уровне шаблонов бинарного логоса (понятийных смысловых сущностей экзистенции), помимо интеллектуальных отчётов, учиться на чисто эмоциональном уровне инстинктов выживания зверя — это работа нагуаля в горизонте социальности, это проявление его резерва, его дионисийского потенциала. Поддержка резервного (цейтнотного) времени является естественной функцией зверя нагуаля. Каким образом создаётся этот дополнительный ресурс, то есть стиль резервирования, зависит от видовой принадлежности ключевого или, если речь идёт о локальных задачах, специализированного нагуаля. В сохранении экстремального ресурса дополнительных возможностей сознания проявляется основная задача тотема - его единственным образом проявленный, эйдетический, единый, направленный на выживание антропогенного лика зооморфный аспект геральдической природы. Нередко дополнительная топология возможностей осознания является единственной возможностью для антропогенного лика химеры экстремальным образом сместиться в расширенные возможности акцидентного спектра чисто дионисийской инстинктивности ключевого проводника без потери своей человечности, как это происходит в первой генерации. 
Тотальный аспект горизонта событийности, переживаемый паттерном как рутина, всегда сопровождает регион на «нулевом» уровне своей фактичности. Это то, что определяется как нейтральное присутствие, как режим ожидающей нивеляции эмоциональной тестовой функции. Это можно определить как аспект потенциальной равнозначности тестовой готовности, как аналог пустоты экзистенции; то есть это нечто настолько гомогенное, настолько равным образом кратное себе самому, что практически не способно быть увиденным в своём чистом аспекте вне оболочки предметности. Рутина воспринимается паттерном только в просвете предметности, в её разрыве. Чистое созерцание рутины (переживание нейтральности) приводит точно к таким же страданиям, как и созерцание в контексте беспредметности скуки оболочки горизонта, его хронологической числовой «упаковки», хранящей горизонт событийности от суггестивного контакта с истинным субъектным временем, с его сущностной монотонностью пустоты. Рутина — это оси последовательности любого направления и качества, это полинаправленный тотальный аспект всепроникающего в порядок хаоса, который существует в своей противоположности, в сверхсистемной поступательности как таковой. Рутина своими всепроникающими техническими протоколами сопровождения каждой сущности обеспечивает «нулевую» составляющую горизонта любой части пентады, её юридическую равнозначность избирания. Она - то, что не имеет просветов и маркеров инобытия. Она располагается всегда на уровне субстанциальности всех типов регионального видового сознания, поэтому она предельным образом моноструктурна и единообразна.
Но её гомогенность принципиально иная, чем у квазихимеры, которая превращает рутину из эйдетического предмета, из номинально сопровождающего (инструментального) средства, обеспечивающего бытие всего, в самоцель. Протоколы квазигибрида ведут в никуда. Обычная симбиотическая практика, уловка квазихимеры состоит в том, как мы уже упоминали, чтобы создать предметный, физический аналог рутине, превратить рутину в законченную, самоценную, автаркийную реальность, придав ей визуальную и юридическую легитимность и видимость. Таким образом, рутина превращается из инструмента в самоцель, становясь фундаментальным инквизиционным аспектом метафизического обесценивания.
Как природный фактор, рутина технически располагается вне этики; протоколы рутины обеспечивают динамику и статику, любые компиляции, процессы трансформации или метаморфизации бытия абсолютно всего, даже если они, эти протоколы, становятся самодостаточной реальностью вне эйдетического смысла и естественного для горизонта событийности целеполагания; рутина всегда вне себя самой, за пределами себя самой (что было бы эйдетической нормой её феноменологии, природы). Замыкание рутины на саму себя является самой древней стратегией колониальной особи по обесцениванию интеллигентного дара экзистенции. Приведение смысловых сущностей, их субъектной региональности к асимметричному коматозному состоянию, к индульгирующей функции тотального самооправдания, является её естественным и единственно доступным «творчеством».
Рутина создаёт саму феноменологию, то есть фактичность эйдоса во времени, то есть вне его ипостасно – логической, суверенной (апофатической) составляющей, являясь, по сути, чистым числом, взятым в ритме его числового же становления. Это протоколы бытия, лежащие вне привязки к любому номиналу видовой фактичности, вне любой предметной аналогии. Рутина является посредником между эйдосом и логосом; она создаёт у паттерна постоянное переживание реальности даже за пределами логоса и интеллекта. Её сфера влияния, сама процессуальность, является чистой энергемой, но взятой уже не в её локальном фонематическом региональном ритме, не в специализированной топологии характерности как таковой, а в стерильности технологии становящегося, меонального логоса. По сути, это и есть инжиниринговый протокол любого становления, даже если это становление стасиса той же гомогенности суггестии, то есть даже если это становление точечной функции места. Это субритм - ритм, лежащий внутри любого ритма; ритм, не зависящий от характера и качества, фактурности и функциональности того, чему этот ритм причастен; это ритмичность любого ритма, инобытийная основа самого феномена ритмологии. Рутина — это составляющая, отошедшая от эйдоса, но ещё не ставшая логосом с его неизбежным и фатально последующим инобытием, то есть меональным становлением. Это становление эйдоса при переходе его в логос, реликтовый ритм логоса, его рождение - первый из хотя бы отчасти понятных виду аспектов протокола рутины. Это протологос и одновременно постэйдос, софиологический аспект ретенции и протенции, нечто, способное быть «услышанным» где угодно; и паттерн её слышит даже за пределами своего антропологического опыта, даже при пересечении инертного синтаксического «шва» нагуаля, блуждая по скрытой реальности своего подсознания, то есть временно сливаясь со второй зооморфной половиной нагуаля, со своим зверем. Рутина сопровождает его и там. Антропогенное сознание не способно воспринимать время как присутствие, не входя в его чистый субъектный аспект сущности, но оно способно постоянно переживать рутину протекания времени как основу процесса своей субъектной самоидентификации. Это тотальное фонематически закреплённое, имплицитно фиксированное, в сущности, переживание своего вида, соединяющее преисподнюю и Небесный Иерусалим, и не на уровне манихейского смешения их смыслов, а в горизонте Богом данной экзистенции, в сокрытости её дионисийского аспекта как состояния, гарантирующего техническую сохранность эйдетического дара абсолютной свободы. Эта форма свободы обеспечивается сокрытостью в первую очередь какой – либо доказательной однозначности бытия самого интеллигентного источника экзистенции; она гарантируется невозможностью создания для себя какого – либо чем – либо подтверждаемого наличия гарантий эйдетического выживания и, главное, она исключает какие – либо формы имущественного владения таким чаемым и одновременно мнимым аспектом, как фундаментальная обеспеченность благодатью. 
Подобное невладение обеспечивается технически равнозначной нейтральностью общеданного поэзиса. Поэтому паттерн сознания вида всегда чувствует свою причастность рутине, так как всегда погружён в процессуальность как таковую. Вторая генерация способна переживать экзистенцию, только «сливаясь» с нагуалем горизонта, переживая пустоту на уровне её спекулятивной пестроты, равнозначности своих поводов, являющейся в этом контексте суррогатным аналогом эйдетической гомогенности. Это модус нейтральной пустоты в её ожидающем статусе эйдетических надежд и ожиданий. Эта форма рутины для этого домена сознания является максимально приемлемым, открытым вариантом.
Парадокс рутины заключается в том, что, по сути, не имея ни в чём своей предметной аналогии и привязки, она, тем не менее, вызывает ощущение предметности. Чистый аспект функционального ритма рутины создаёт статистику собственных маркеров повторения, лежащих, естественно, вне любой аналогичной предметной фактуры, но психологически воспринимаемых паттерном как предметная характерология, в первую очередь его иероглифического рисунка фонем, то есть в качестве основы его бытия, так как рутина всё соединяет равным для себя образом, связывающим и сохраняющим образом, проходя сквозь предметное и условно для спекулятивного домена гипотетическое (беспредметное, метафизическое) содержание субъективного горизонта времени.
Вторая генерация любой ценой сохраняет свою стабильность, предсказуемость, тактильную осязаемость и определённость своих пограничных зон восприятия; она следит за собственной целостностью, не позволяя понятийным императивным структурам менять свою содержательную сторону. Алгоритм экстремальности не меняет ментальные шаблоны, но меняет поведение паттерна, живущего в этическом каноне эйдетической нормы. Но вопреки своему латентному метафизическому образованию образ паттерна второй категории, как правило, в собственных глазах остаётся неизменным.
Паттерн домена четвёртой, кшатрианской категории, свободно воспринимает свой образ в собственных глазах; практически можно сказать, что восприятие самого себя четвёртой генерацией обладает стабильной дисциплинарной текучестью. Для этого типа паттернов нет ничего невозможного. Четвёртая генерация воспринимает социальную химеру дистанцированно. Здесь складывается повсеместная ситуация, когда становится неважным, насколько сам носитель сознания, сам субъектный паттерн, исповедующий принципы атараксии «бусидо», интегрирован в социум: паттерн этого типа всегда понимает, выстраивает и ощущает свою позицию в любом социуме как отстранённую вовлечённость. Это игра в «нормальных» для этой генерации условиях, игра на грани различных метафизических и якобы физических (спекулятивных) топологий, сущностных полей на границе субстанциальности, спекулятивного горизонта субъективности времени и экзистенции. Поле социальности для четвёртой генерации - только часть колоссального реестра её игрового пространства, гипотетичности её событийного горизонта.
В отличие от второй и тем более от первой, маргинальной, генерации четвёртый тип видит альтернативы социальности и воспринимает свои прогностические варианты в контексте религиозных традиций или, сугубо на личном уровне, гностического понимания эсхатологии в виде таких вариантов, как практики буддизма или, в целом, традиций шаманизма. Здесь не может идти никакой речи о замене литургически культивируемой, по сути, религиозной веры в социум, свойственной спекулятивному домену усреднённых значений сознания; здесь также не могут иметь места различные доктринальные делирии, то есть системные социальные квазипарадигмы известного экономического типа. Четвёртый тип видит любую форму социальности как шанс. Этот шанс основан на полном понимании истинной феноменологии социума, определяющем его как абсолютно безжалостный аспект симбиотического прессинга, остающегося при любых условиях естественным, точнее - неестественным, но компромиссным кшатрианским вызовом, по сути, всегда и безальтернативно инфернальным в своих основах. В лучшем случае, что бывает крайне редко, речь идёт о компромиссе с уицраором, о некоторых временных и быстро переходящих послаблениях, но и это всегда является великой победой света. Чаще всего социум оказывает безжалостное и предельно жёсткое давление на паттерн сознания. Квазихимера пытается заставить его работать на себя фанатично и бездумно; она заинтересована только в создании узкопрофессионального образовательного профиля паттерна. Многогранность интересов, отсутствие страха перед своим положением неофита, профана (не путать с дилетантизмом как формой осознанного выбора долговременной стратегии профессиональной некомпетентности в качестве способа избегания любой социальной и личной ответственности), способность видеть горизонты возможностей для квазигибрида и его инквизиционных пролонгаторов противоестественны: но то, что легко проходит с первой асоциальной генерацией, становится в силу наличия культа образования более затруднительным со второй. С четвёртой генерацией подобная подмена императивов невозможна в принципе. Поэтому именно с этой генерацией квазихимера чаще всего уже не пытается договориться, как со второй, хотя и продолжает её обольщать такой в своём роде классической фикцией, как подмена понятийного содержания термина «успешность»; поэтому она всегда, во все времена, будет пытаться уничтожить эту генерацию как вид, что подтверждает: сословный таксон аристократов (в приоритетном значении военной и вообще любой профессиональной элиты) всегда уничтожается в первую очередь. Ведь именно этот тип людей в конечном итоге принесёт смерть всем квазигибридным системам, и колониальная особь это прекрасно понимает. Поэтому, если четвёртая генерация идёт на преступление, то она делает это, как доктор Фауст, всегда осознанно, поэтому ошибки этого домена, как правило, имеют для него фатальные последствия. Здесь необходимо помнить, что, по авторской версии, доктор хоть и был спасён, но совсем не своими усилиями. Очевидно, что Гёте настолько любил своего героя, что не мыслил погибели его души, которая была совершенно романтически, то есть, по сути, сентиментальным образом спасена милостью Господа.