Я видел всё

                Жизнь нас порою так пинает,
                Что нам, стальными надо было быть.
                Вот, только, стали сердцу не хватает,
                Чтобы, не только быть, но и любить.

       Сколько времени уже позади, но я всё вижу, как будто это было вчера.
       Моя трудовая деятельность началась задолго до тех событий, о которых я сегодня поведаю вам.
       В свой первый рейс я вышел ещё тогда, когда ничего нигде не грохотало и, казалось, что подобного никогда не случится.
       Для моей работы, были нужны и стальные нервы, и стальные жилы, и такой же стальной характер, так что она была, как раз для меня, поскольку всего этого у меня было в достатке.
       Я пахал, как лошадь, а, если не скромничать, то это значение, далеко превышает сотню, что ж: - «Взялся за гуж, не говори, что не дюж».
Что возить, куда возить, и зачем? – эти вопросы, как-то сами собой отпадали – нужно, значит нужно, и я возил. Так продолжалось несколько лет, и вот, когда наступило то самое время, о котором я поведу свой рассказ, я попал сюда.
       А здесь, так уж распорядилась судьба, я и познакомился с этим человеком. Да, не просто с человеком, а с человечищем, и – это такая же правда, как то, что утром солнце встаёт на востоке.
       Впервые я его увидел, когда после хорошего душа, я стоял в боксе и отдыхал, и, вдруг, дверь открылась и в бокс зашёл, с виду молодой лейтенант. Правда, это он издали казался молодым, а когда он подошёл ближе, я увидел перед собой взрослого мужика, с уставшим, даже измождённым лицом. Он посмотрел на меня, и, медленно, как будто боялся спугнуть, обошёл вокруг.
       - Ладно – вздохнул он – так, значит – так, будем работать.

                ***

       Я уже давно не видел календарь, и совсем не считаю дни, недель и даже месяцев, с тех пор, как попал сюда. А, чего считать-то? Время идёт, а мы просто делаем свою работу, и радуемся пусть и маленьким, но победам, и огорчаемся, когда приходится прощаться с товарищами, отправляя их на гражданку или на лечение, или под номером «двести».
       С тех пор, как мы попали в Курскую область, вообще всё изменилось, я увидел всё совсем по-другому, и об этом можно было бы столько порассказать, но, это уже, даст Бог, в другой раз.

       Так вот, уже несколько часов наша колонна тихо и спокойно шла по дороге через сёла, которые, так сказать, оставили эти фашисты. А точнее, это были не сёла, это были места, где когда-то были сёла. Сейчас вдоль дороги не дома стояли, а лежали руины, руины этих самых домов, в которых когда-то текла жизнь, рождались дети, отмечались праздники, шумели свадьбы… короче - жили люди.
Сейчас же здесь я не видел ни души, а всё было окутано мёртвой тишиной, и ничего, кроме монотонного шума двигателей не было слышно.

       Лейтенант, придерживаясь интервала с передним грузовиком, молча и, казалось, совершенно спокойно рулил, перевозя боеприпасы, оружие и свой взвод, на новые позиции.
       Вроде, всё так и должно быть, это, если не знать нашего лейтенанта. За этим спокойствием, а точнее внутри него, сидела неугомонная внимательность и точный, почти компьютерный анализ всего происходящего. Это был не человек, это была вычислительная машина, к тому же с огромным человеческим «Я» внутри.
       А ещё у него была какая-то чуйка, какое-то шестое, может даже двенадцатое чувство. Он мог ночью вести машину с выключенными фарами, и складывалось впечатление, что он, как будто бы, не просто видит дорогу, а, видит её родимую на сквозь.
       На дороге, невзирая на абсолютную темноту, он чувствовал каждую ямку, и объезжал каждый камушек, чтобы ни в кабине, ни, тем более в кузове ничего не тряслось. Чтобы ничего не в коем случае не грохотало, и чтобы, не дай Бог, ничего нигде не шумнуло. Короче – вёл машину так, чтобы не выследил ни один дрон, ни один беспилотник.
       - Ты слышал? – спросил лейтенант своего помощника. – И это было, как гром среди ясного неба.
       - Что, слышал – удивился помощник. – Тихо же, ничего не слышал.
       - Да, нет же – настаивал лейтенант – послушай, он же зовёт, он же почти воет!

       Помощник только сдвинул плечами.
       Лейтенант, включил аварийные огни и, плавно выведя машину из колонны, остановился у обочины.
       Не глуша двигатель, он выпрыгнул из машины, и я видел, как он быстро пошёл в сторону развалин когда-то шикарного дома.

       Буквально минут пять он ходил вокруг, что-то перекидывал, что-то двигал и, вдруг, из-под развалин, просто на него выпрыгнул огромный чёрный пёс. Да, нет же, не на него, это так показалось. Пёс, скорее всего сидел в завалившемся подвале, и когда лейтенант освободил для него выход, он просто выскочил оттуда, и стал прыгать вокруг лейтенанта, радостно виляя хвостом.
       Лейтенант отряхнулся и пошёл к обочине, а пёс, как будто знал его всю свою жизнь, побежал следом. По нему было видно, что его благодарности нет предела, а лейтенант шёл и широко улыбался. И этой улыбки мне никогда не забыть.
       Он открыл дверь в кабину.
       - Ладно – сказал лейтенант спокойно – давай в машину. – И это прозвучало так просто, так повседневно, что пёс, ничуть не колеблясь прыгнул в кабину, как будто дела это уже много раз.
       Ну, вот, только пса мне в кабине и не хватало… хотя, он же, можно сказать, заново родился. Что интересно, не он первый, да, и не он последний, сколько таких счастливчиков прошло через наш взвод, благодаря лейтенанту.


                ***

       Как-то, перед очередным ночным выездом, мы подъехали, для уточнения задания. Лейтенант выскочил из кабины, приказав Чёрному, так он назвал, давно уже ставшего полноценным членом команды, пса, как, в общем-то и всем нам - ждать.
       Я видел, как он вошёл в КП, а за ним, двое солдат завели третьего, по всем параметрам – арестованный.

       Что там происходило, меня не очень-то интересовало, но…
     … - Уже до такой степени опустился – услышал я голос командира, - что мат на мате и матом погоняет? Хороший командир, ничего не скажешь.

       В ответ, виновный, как я понял, солдат, которого завели под конвоем, что-то невнятно промычал.
       - Говорят – продолжал командир - у дураков один аргумент – кулак, но, ты же далеко не дурак!
       - Нет – подтвердил солдат.
       - Слабак? Да не скажешь.
       - Я – начал было солдат - …
       - Ты – Русский – сказал командир - а Русские всегда были сильные духом. ДУХОМ, понимаешь? А – это значит - в добре, разуме и понимании.
       - Так это ж не ругань - попытался возразить солдат – это же такое выражение эмоций…
       - Кулак – перебил его командир - тоже выражение эмоций?
       - ???
       - Что же, теперь будем устраивать повсеместные бои? Мы же не украинские депутаты, которые перед всем миром сводят всё к междоусобным войнам у трибуны.
       - Между прочим– услышал я голос нашего лейтенанта – с нас берут пример наши дети. Разрешите, товарищ командир?
       - Прошу – раздражённо сказал командир – у меня уже не сил, не терпения не хватает. Не хочу опуститься до его уровня.
       - А ребёнок – продолжил лейтенант - запоминает абсолютно всё с первого дня своего рождения, а вы его матом крыть будете, если что не так?
       -Ну… - замялся солдат – нет, не…
       - Да, отец, просто обязан объяснить своему сыну, что он должен быть сильным, но, не жестоким варваром.
       - Не понял – пробубнил солдат.
       - А я к тому, что по-настоящему сильный человек никогда не опустится до мата и рукоприкладства. Он научит сына не матерится и драться, хотя и постоять за себя должен уметь каждый мужчина. Но, постоять, а не бессмысленно уничтожать оппонента, не давая ему возможности исправиться. Вы Махатма Ганди читали – он запнулся, а командир вспрыснул глухим смешком - что я говорю, ладно на важно. Так вот Махатма Ганди в своё время сказал: «Умение прощать — свойство сильных. Слабые не прощают. (Слабые не умеют прощать)».
       - И что – недоумённо спросил солдат – только и того?
       - Нет, не только – парировал лейтенант. - Завязывать галстук, бриться, гладить рубашку…
       - Так я - перебил его солдат – и без отца этому научился.
       - Оно и видно – отрезал командир.
       - Да – согласился лейтенант - любой мальчик может научится этому и сам, но, в этом-то и состоит процесс воспитания настоящего мужчины. Сын будет знать, что гладить брюки и рубашки его научил именно отец, и бриться, тоже отец. Он его только хамить, грубить и обижать младших не учил, поэтому и стал для сына примером.
       - Ладно – махнул рукой командир – здесь, я вижу, поможет только командировка в штурмовую бригаду. Вот тогда и посмотрим, прав ли был Хемингуэй, который утверждал, что: «Человек не для того создан, чтобы терпеть поражения... Человека можно уничтожить, но его нельзя победить».

       Это то, что я слышал. А потом, я видел, как конвойные вывели солдата и направились к гауптвахте. И, буквально через минуту, я увидел и лейтенанта.
       Он вскочил в кабину, захлопнул дверцу, и мы тронулись на точку.
       Ехали, как всегда тихо, только у меня внутри творилось что-то непонятное. И этот гвалт, обсуждающий слова лейтенанта, мне ещё долго не забыть.
Мне казалось, я только теперь начал понимать суть его действий и поступков.

                ***

       Время, время, время… оно пролетает так незаметно, что не успеваешь заметить ни одной минутки, даже с таким хорошим зрением, как у меня.

       К чему это я?
       Да, к тому, что время неумолимо летит, меняя всё вокруг, в том числе и наши выезды на ночные стрельбы стали так часты, что отдыхать было некогда.
       И опять, перед выездом, когда все ждали лейтенанта возле КП, я слышал, как он, в разговоре с командиром, на его предложение отдохнуть, и отправить взвод молодых солдат на самостоятельное задание, наотрез отказался.
       И, я так думаю, что это слышали и они, потому, что, обменявшись многозначительными взглядами, они быстренько заняли свои места, а его пёс Чёрный, совершенно без команды, занял своё место в кабине под сиденьем.

       На место мы прибыли точно в назначенное время. И, несмотря на то, что была уже глубокая ночь, быстро, и очень тихо развернулись и, как только получили уточнённые данные, быстренько отстрелялись, оставив добрую половину боезапаса. Я видел, как в абсолютной темноте, не оставляя никакого следа, мины улетали на вражеские позиции. Оперативно собравшись, мы двинулись в обратный путь, но … Видать, так предначертано судьбой, что невидимое тоже когда-нибудь становится явным. И, скорее всего, кто-то очень ждал часа, чтобы наложить на нас лакмусовую бумажку… короче – нас засекли.
       Треск их моторов неумолимо приближался прямо к нам.
       Да, зрение у них то, что надо., но мы всё-таки попробовали от них уйти.            
       Лейтенант, уже не обращал внимания ни на тряску, ни на грохот, только, метров через сто, он резко затормозил.
       - Все вон! - его неистовый крик, молнией промелькнул в мозгу всех присутствующих.
      
       И в этот самый момент один из преследователей ударил в кузов.
       Это было настолько мощно, что в кузове было уничтожено практически всё.
Миномёты, скорёженными кусками, разлетались во все стороны. Оставшиеся мины сдетонировали так, что ребят, выпрыгивавших в это момент из кузова, разметало в разные стороны. Вместе с ними, под осколки попал и помощник.

       А, самого лейтенанта и его Чёрного, догнал второй беспилотник. Взрывом их подбросило на несколько метров вверх и вперёд, и они повалились на землю недалеко друг от друга.

       Куда делся третий беспилотник, я, почему-то не увидел, хотя, точно знал, что он здесь, где-то рядом. Но, он исчез, как сквозь землю провалился, а, может оно так и было.

       Я видел, как Чёрный, скуля и дёргаясь от боли при каждом движении, пополз к лейтенанту, и и было видно, что каждое движение даётся ему, ой, как не легко.
Наконец, он добрался до лейтенанта и навалившись всем истерзанным телом, кусал и облизывал его, стараясь привести в чувство. Потом он скатился с него и попытался потянуть лейтенанта за жилет, стараясь приподнять, только у него ничего не вышло.
       Я видел, как он, в конец обессиленный, приподнял голову и в последний раз посмотрел на того, кто уже никогда не погладит его и не взъерошит его мохнатый загривок.
       Еле слышный скул донёсся до меня, и я видел, как Чёрный, обессиленно опустил голову на землю и затих.

       И тут, я увидел то, что мне никогда не забыть, даже если меня разорвёт, как миномёты, на мелкие кусочки.
       Я видел, как над лейтенантом, его Чёрным и там, где по идее были ребята из нашего взвода, ярко загорелись огромные звёзды и стали медленно подниматься вверх. Буквально на мгновение они остановились, как будто оглядывались, чтобы попрощаться и опять стали подниматься вверх, пока не исчезли в беспроглядной черни ночного неба.

       Первый раз мне было страшно, хотя, какой страх я мог испытывать?
Кузов, развороченный взрывом, нет, я не знаю, что такое боль. Вместо боли было ужасное отвращение от того, что происходило и творилось вокруг. Я всё видел, но такое… такое было впервые.

                ***

       Когда наступило утро, видеть я мог уже еле-еле, но, всё-таки, увидел машину из нашей части, которая подъехала на место бомбёжки.
       Двое ребят кинулись искать и собирать по периметру всё, что осталось от нашего взвода. А командир взвода с помощником, погрузили тело, если так можно сказать, лейтенанта в кузов.
       Потом, когда взвод собрался у грузовика, готовый к отправке назад, я слышал, ка командир о чём-то говорил с помощником, после чего, они подошли к Чёрному и вместе подняли его и отнесли в кузов, уложив рядом с лейтенантом.

       Когда кузов закрыли, взвод стал грузиться, а помощник, зацепил один конец троса к их машине, а со вторым подбежал ко мне. Он ловким движением зацепил трос, сел за руль, поставил КПП на нейтралку, и выключил зажигание.
       Больше я ничего не видел.