Бог как Da-sein онтология вечного умирания

Бог как личный Судья или Творец-часовщик. Обе эти фигуры предполагают дистанцию: есть некто, кто смотрит, оценивает, заводит механизм и отходит в сторону. Но такая дистанция делает Бога предметом. А предмет можно доказать или опровергнуть. Можно с ним спорить. Можно его игнорировать. Все это — формы метафизического идолопоклонства.
Бог — это само присутствие как открытость и конечность вот-бытие, которое пробует себя в аффекте Angst. Не рядом с присутствием, не над присутствием, а как присутствие в его предельной открытости. Бог не наблюдает опыт. Бог есть этот опыт в его невыносимой остроте.
Бог — это не прошлое событие, а присутствие, которое длится как разрыв. Его смерть не окончена, потому что присутствие не может обрести покой: оно есть как временение, как напряжение между бывшим, настоящим и будущим. Da-sein — не свидетель этого процесса, а само место, где наличие держится ценой ужаса перед Ничто
Бог есть «вот» (Da) — не содержание присутствия, а его топологическая структура: то, что делает присутствие присутствием, а не просто наличием. «Вот» не есть точка в пространстве и не момент во времени. Это разрыв в сущем, через который бытие становится вопросом. В этом разрыве Da-sein обнаруживает свою брошенность и свою бытие-к-смерти — то есть конечность как условие собственной возможности. Angst есть аффективный модус, в котором «вот» испытывает само себя: не как данность, а как безосновную открытость. Смерть Бога, понятая как дляящееся временение, есть не исчезновение «вот», а его постоянное колебание между открытым и закрытым

Angst и Furcht
Здесь нужно удержать различие, которое Хайдеггер проводит в §40 «Бытия и времени». Furcht, страх, всегда имеет предмет. Я боюсь чего-то: болезни, потери, чужого взгляда. У страха есть лицо. У страха есть адрес. Поэтому страх конечен — он заканчивается вместе с угрозой.
Angst — иное. Angst не имеет предмета. Это ужас перед Das Nichts. Не перед чем-то, а перед ничем. И здесь важно удержать онтологическую разницу: Das Nichts — это не пустота в физическом мире. Атомы и молекулы никуда не исчезают. Вы не можете стать Ничем физически. Меняются лишь облики форм. Материя переходит в материю. Ничто не убывает и не прибавляется.
Das Nichts — это прерогатива сознания. Только сознание способно заглянуть в бездну собственного исчезновения, испытать головокружение от отсутствия смыслов. Камень не знает Ничто. Животное не знает Ничто. Только Dasein, которое есть бытие-к-смерти, может ужаснуться своей возможности-не-быть. И в этом ужасе открывается нечто, что не открывается ни в каком другом опыте.

Ничто не уничтожает бытие
Обычно думают, что Ничто есть отрицание. Что оно стирает или уничтожает. Но это не так. Das Nichts не уничтожает бытие. Оно перетекает в Dasein. Оно становится его внутренним напряжением. Именно этот разрыв, этот ужас перед небытием заставляет присутствие собирать себя в подлинную целостность. Без Angst Dasein рассеяно. Оно живёт в das Man, в безличном говоре, в любопытстве, в двусмысленности. Оно не своё. Оно чужое себе. Angst вырывает его из этого рассеяния. Не потому, что даёт ответ. А потому, что ставит вопрос, от которого нельзя уклониться.

Майнлендер и вечная смерть Бога
В этом пункте я находил  созвучие у Майнлендера. Его «Философия искупления» уничтожает "наивный теизм", но сохраняет трагическое величие смерти:
«Now we have the right to give this being the well-known name... God. But this basic unity is of the past; it no longer is. It has... totally and completely shattered itself. God has died and his death was the life of the world.»
Я предполагаю: Мир живёт скорее не трупом Бога, а его вечной смертью. Смерть Бога не событие в прошлом. Это длящийся процесс. И Dasein — не свидетель этого процесса. Dasein есть место, где эта смерть совершается сейчас.
Бог не умер однажды. Бог умирает постоянно. Его смерть не событие в прошлом, а длящийся акт, который не завершается, потому что завершение было бы покоем. А покоя нет. Есть только временение.


Бог и дьявол как модусы Dasein
Если Бог есть Dasein, то оппозиция Бога и дьявола теряет свой внешний характер. Это не две силы, которые борются за мир. Это два модуса самого присутствия. Подлинность и падение. Собирание и рассеяние. Решимость и бегство.
Дьявол в этой оптике — не антагонист Бога. Он — момент забывания, уклонения от ужаса. Он — способ, каким Dasein прячется от самого себя. И он необходим. Без рассеяния нет собирания. Без падения нет подлинности. Шеллинг в трактате «О сущности человеческой свободы» говорил о тёмном основании в Боге. Это основание не зло. Оно — условие света. Так и здесь: дьявол есть тёмное основание Dasein, его левая колонна, его Гебура.
Бог и дьявол — одна сторона Бытия, которая познаёт материю через утверждение и отрицание, через синтез и анализ. Но познаёт она не материю как вещь. Она познаёт себя в материи.

Материя и «Великое Ничто»
Я должен сделать поправку к своей прежней формулировке. Раньше я говорил: великое ничто — это материя и вселенная. Теперь я скажу иначе.
Das Nichts, о котором говорит Хайдеггер, не есть физическая пустота. Материя и вселенная не есть это Ничто. Они — осадок. Они — то, что осталось от расщепления Абсолюта. У них нет основания, потому что основание умерло вместе с Богом.
Великое ничто — это не материя. Это безосновность материи. Материя есть, но её бытие не имеет "Почвы". В этом смысле она — великое ничто: не потому, что она пуста, а потому, что она не обоснована. Она — след умершего Бога, и этот след не имеет причины.
Плотин называл материю me on, не-сущим, и т.д. Но это метафизическое ничто отличается от экзистенциального Ничто — Angst. Я должен признать: мой прежний тезис смешивал два разных ничто. Метафизическое ничто материи и экзистенциальное Ничто Dasein — не одно и то же. Материя не страшна. Страшна безосновность. И именно она открывается в Angst.

Время и душа
Если Бог умер, то вневременность принадлежит прошлому. «Nunc stans» Боэция и Августина предполагает живого Бога. У Майнлендера такого Бога нет. Остаётся вечное умирание. Это не вечность и не линейное время. Это время без меры.
Для Dasein время не линейно, потому что Dasein есть время. Хайдеггер в §65 говорит: временность есть смысл Dasein. Временность экстатична. Она слагается из бывшего, настоящего и будущего. Это не три отрезка на линии. Это три способа, какими Dasein выходит за свои пределы.
Душа заключена в одном отрезке времени не потому, что её туда поместили. Она сама есть этот отрезок. Её брошенность задаёт начало. Её бытие-к-смерти задаёт конец. Между ними разворачивается Angst. Angst не имеет предмета. Furcht боится чего-то, а Angst боится Ничто. Это  отсутствия смыслов заставляет Dasein собрать себя в подлинную целостность.
Свобода рождается не из полноты, а из разрыва. Кьеркегор в «Понятии страха» называл Angst головокружением свободы. Хайдеггер "секуляризовал" это понятие. Но структура осталась: ужас открывает возможность.
Мысль Майнлендера даёт нам ключ: мир живёт вечной смертью Бога. Наше Dasein, познающее себя через Angst перед Das Nichts, — это и есть сознание, перемалывающее останки Абсолюта в опыт свободы.


Свобода и разрыв
Свобода обычно мыслится как выбор из готового. Как пространство между «могу» и «не могу». Но это — свобода das Man. Безличная и удобная. Она не требует Себя. Она требует только выбора из предложенного набора. Свобода же рождается из разрыва
Разрыв — это момент, когда привычный мир теряет почву. Когда das Man молчит. Когда всё, что казалось само собой разумеющимся повисает в пустоте.
В этот момент Dasein обнаруживает себя не как субъекта среди объектов. Не как точку в пространстве. А как присутствие, которое есть своё собственное «вот». Брошенноеи Конечное.
Разрыв — это не событие в мире. Это событие самого Dasein. Это способ, каким присутствие обнаруживает свою безосновность. Не «я потерял смысл». А «смысл никогда не был мне дан как собственность». Он был взят взаймы у das Man.


Angst как головокружение свободы
Кьеркегор называл Angst головокружением свободы. Это точный образ. Головокружение — не падение. Это состояние между стоянием и падением. Когда почва ещё под ногами, но уже не держит. Когда выбор — сделать шаг или не сделать — висит в воздухе.
Angst — не страх перед чем-то. Это ужас перед Ничто. Не перед отсутствием смысла вообще. А перед тем, что смысл не гарантирован. Что его нужно создать. Что за него нужно отвечать. Что никто не сделает это за меня.
Здесь то же Ничто, о котором шла речь. Оно не уничтожает бытие. Оно перетекает в Dasein. Оно становится его внутренним напряжением. Именно этот разрыв, этот ужас перед небытием заставляет присутствие собирать себя в подлинную целостность. Без Angst Dasein рассеяно. Оно живёт в das Man, в двусмысленности. Оно не своё. Оно чужое себе. Angst вырывает его из этого рассеяния.


Свобода и вечная смерть Бога
Если Бог есть Dasein, если Бог умирает постоянно, если его смерть — длящийся акт, который не завершается, то свобода не приходит извне.  Она — само это умирание, осознающее себя.
«...Мир живёт не трупом Бога, а его вечной смертью...». И Dasein — не свидетель этого процесса. Dasein есть место, где эта смерть совершается сейчас. Свобода — это способ, каким присутствие удерживает эту смерть, не убегая от неё. Не прячась в das Man. Не заглушая Angst.
Покой был бы завершением. Но завершения нет. Есть только временение. Временность есть смысл Dasein. Dasein есть время. Свобода — это временение, которое знает о себе. Которое не просто длится, а держит своё ничто.


Свобода и дьявол
Если Бог и дьявол — модусы Dasein, то свобода не есть выбор между ними. Свобода есть напряжение между ними. Подлинность и падение. Собирание и рассеяние. Решимость и бегство
Дьявол — не антагонист. Он — момент забывания, уклонения от ужаса. Способ, каким Dasein прячется от самого себя. И он необходим. Без рассеяния нет собирания. Без падения нет подлинности. Дьявол есть тёмное основание Dasein, его левая колонна.
Свобода — не победа над дьяволом. Свобода — удержание обоих.Не как равновесие, а как напряжение, которое не разрешается.

Свобода как перемалывание
Мир живёт вечной смертью Бога. Наше Dasein, познающее себя через Angst перед Das Nichts, — это сознание, перемалывающее останки Абсолюта в опыт свободы.
Свобода рождается не из полноты, а из разрыва. Не из «я могу», а из «я не могу не выбирать».
Даже бегство — выбор. Даже молчание — ответ. Даже падение — модус решимости.
Dasein не имеет свободу. Dasein есть свобода. Не как свойство. Как способ быть. Как временение, которое держит своё ничто. Как присутствие, которое есть место, где Бог умирает — и где рождается ответ.
Da-sein и «мы»



 
До сих пор я говорил о Dasein так, будто это единичное присутствие Но это — наследие картезианского субъекта, которое Хайдеггер не до конца преодолел. Dasein у него всё ещё выглядит как одинокий свидетель бытия, даже если этот свидетель всегда уже есть Mitsein.
«Вот» — не моё. Da не принадлежит никому. Оно — пространство, в котором мы уже вместе, прежде чем каждый скажет «я». Mitsein — не свойство Dasein среди прочих, а его способ быть. Одно Da на всех. Не потому, что много Dasein делят одно «вот», а потому что «вот» есть там, где бытие становится вопросом, а вопрос рождается в щели между нами — в разговоре, в споре, в совместном ужасе.
Angst — не моё одиночество. Я не могу не умереть один. Но разрыв, который Angst открывает, проходит через общий мир. Когда почва уходит, она уходит у всех. Безосновность — не моя, а мировая. Das Man — не падение из индивидуальности, а исходное условие, из которого Dasein впервые может себя собрать. Без «других» нет «меня». Без общего языка нет вопроса. Без общего мира нет брошенности — потому что брошенность всегда брошенность в мир, а мир всегда уже разделён.
Если Бог есть Da, то Бог умирает не в отдельной душе, а в пространстве между. Dasein как место смерти Бога — не одинокий свидетель, а общее поле, в котором дляящееся умирание совершается через нас. «Мир живёт вечной смертью Бога» — и мир не сумма индивидов, а структура совместного присутствия, которая держится или рассыпается.
Подлинность — не уход от das Man в аутентичное одиночество. Это собирание общего «вот» из рассеяния. Решимость — не моё решение, но способ, каким мы вместе удерживаем безосновность, не убегая в комфорт безличного. Дьявол — не мой внутренний враг. Das Man и есть дьявол в его чистом виде: способ, каким коллективное Dasein прячется от собственного ужаса. Бегство от безосновности — всегда бегство вместе: в говор, в любопытство, в двусмысленность. И собирание, если оно возможно, — тоже вместе.
Свобода — не моя и не наша. Свобода — временение, которое держит своё ничто — и в котором впервые становится во
зможно «мы».
Da-sein и «мы»
НО:
коллективное Dasein не отменяет единичность смерти — никто не умирает за меня, — но место, в котором моя смерть имеет смысл, — общее.

Mit-sein как событие
Я должен удержать одно: «мы» — не сумма и не безличное. Это не коллектив, который стоит над индивидом, и не толпа, которая поглощает единичное. «Мы» — событие. Mit-sein — не данность совместного присебывания, а то, что происходит, когда двое или больше удерживают общую безосновность, не убегая каждый в своё.
Смерть — моя. Jemeinig: никто не умирает за меня. Но «моё» здесь — не владение, а способ участия. Я умираю один, но место, в котором моя смерть имеет смысл, — между. Брошенность — моя, но брошенность в общий мир. Бытие-к-смерти — моё, но оно открывается в Angst, которая проходит через всех. Единичность не отменяет общности. Общность не поглощает единичности. Они взаимно конституируют друг друга.
Mit-sein как событие, а не как данность: мы не «находимся вместе» в готовом мире. Мы — то, что происходит между, когда мир теряет почву и это теряет все. Свобода — не моя и не наша. Она — временение, которое держит своё ничто. И в этом временении единичное не растворяется в общем, а впервые становится собой — потому что собирает себя из общего разрыва. «Мы» рождается не из сходства и не из договора. Оно рождается из того, что безосновность — общая, а удержание — каждый раз моё.