Из снов

Мне приснился сон. Я снова на любимом теплоходе Александр Герцен, и рядом с ресепшеном, привычно глядя ввечеру культурную программу на завтра, читаю: 20:00, после ужина, поэтический вечер молодого поэта Иосифа Бродского. 22:00 – дискотека, в полночь отбой.

Сон-то примитивный, про желаемое и действительное, без тонких смыслов из подсознания. И проснувшись поутру я представил…

Допустим, сейчас за окном начало 60-х. И у молодого, полунищего и вечно неустроенного Иосифа приятельница не из геологов (куда его чудом устроили в экспедицию), а из речников. И кто-то говорит в ходе квартирника в Ленинграде: Иосиф, я знаком с директором круиза, он возьмёт тебя почитать стихи – скажем, раз в неделю. И помогать со сценариями для артистов. Бесплатная каюта, трёхразовое питание, шикарные виды…

Конечно, Бродский радостно соглашается. Этот жребий намного лучше, чем копать землю в Ханты-Мансийске, где твои стихи даром никому не нужны. А тут – отдыхающие; вдруг отыщутся восприимчивые и не безъязыкие.

Дальше в моём сне Бродский читает. Привычно-картаво, эмоционально и не слишком искусно. «Одиночество», «Откуда к нам пришла зима» и вообще моё любимое из раннего:

С весны не топлено, и мне
в заплесневелой тишине
быстрей закутаться в кашне,
чем сердце обнажить.
Ни своенравный педагог,
ни группа ангелов, ни Бог,
перешагнув через порог
нас не научат жить…

Это ещё Серебряный век, он вскоре минует этот этап, о чём многие сожалеют. И что? И ничего. В этой части сна всё реально: вежливые тихие аплодисменты, кто-то еле дослушал, другие ушли в видеосалон на палубу ниже.

Ну, молодой волжский поэт с «неплохими» стихами. Не член, не состоит, не издавался. Книжку на вечер не принёс. Нет её, книжки. (Так ведь и папа Бродского рассуждал!). 

Я бы подошёл, конечно, и сказал как Юрский, что таких стихов в Литературной газете не читал. Что очень понравилось. Может, отчасти скрасил бы вечер поэту.

Вот в этом – неудобная для поэтических неофитов правда жизни. Которую повзрослевший Бродский осознал и не отрицал. Шоу-бизнес и профессиональный спорт интересны миллиардам. Кино – миллионам. Поэзия интересна тысячам. В самые лучшие времена – десяткам тысяч. Остальные не видят разницу между Асадовым и Бродским. И ждут концерт, а не философский творческий вечер на Волге.

И Бродский выводит из этого закона маркетинга истину, с которой я всецело согласен. «Именно поэтому поэзия находится в привилегированном положении. Нам повезло».

Мне видится, он тяготился маркером «Нобелевский лауреат», поскольку это означало интерес людей случайных и безъязыких. Пусть и гарантируя больший тираж «в массы».

Никакая сумма самых умных литературных усилий, в этом смысле, ничего не изменит до конца дней этого Мира. Поэзия так и останется разговором с избранными. Не из собственного высокомерия, а естественного нежелания большинства явиться на Пир. «Много званых, мало избранных».

И поэт сдаёт самый безжалостный тест, как раз в Ленинграде 60-х. Он не боится, что его стихи никогда не выйдут за пределы питерских квартирников с самиздатовской кустарщиной. Стократ насущней не утратить дар. Вот этот страх у Иосифа был реален, и «жизнь оказалась длинной» уже к 50-ти, поскольку он не представлял – как возможно писать в 60 или 75, тем более лирику.

А в том сне – молодость, теплоход, официальный вечер, пусть для трёх-четырёх десятков отдыхающих. Думаю, годы спустя Бродский вспоминал бы его с теплом и юмором. Несмотря на равнодушные аплодисменты.


******


PS: Вернувшись из ссылки, Бродский попросил меня устроить его в геологическую экспедицию. Я поговорила со своим шефом, унылым мужчиной по имени Иван Егорович Богун, и он пожелал лично побеседовать с будущим сотрудником.

Я позвонила Иосифу: “Приходи завтра на смотрины. Приоденься, побрейся и прояви геологический энтузиазм.”

Иосиф явился обросший трёхдневной щетиной, в неведомых утюгу парусиновых брюках. Нет, франтом он в те годы не был. Это на Западе фрак и смокинг стали ему жизненно необходимы.

Итак, Иосиф, не дожидаясь приглашения, плюхнулся в кресло и задымил в нос некурящему Богуну смертоносной сигаретой “Прима.”

– Ваша приятельница утверждает, что вы увлечены геологией, рвётесь в поле и будете незаменимым работником, - любезно сказал Иван Егорыч.

– Могу себе представить, – пробормотал Бродский и залился румянцем (в юности он был мучительно застенчив).

– В этом году у нас три экспедиции - Кольский, Средняя Азия и Магадан. Куда бы вы предпочли ехать?

– Не имеет значения, – хмыкнул Иосиф и схватился за подбородок.

– Вот как! А что вам больше нравится – картирование или поиски и разведка полезных ископа…

– Абсолютно без разницы, – перебил Бродский, – лишь бы вон отсюда.

– Может, гамма-каротаж? – не сдавался начальник.

– Хоть гамма, хоть - дельта - один чёрт! - парировал Бродский.

Богун нахмурился и поджал губы.

– И всё же... Какая область геологической деятельности
вас особенно привлекает?

– Геологической? – переспросил Иосиф и хихикнул.

Богун опустил очки на кончик носа и поверх них пристально взглянул на поэта. Под его взглядом Бродский совершенно сконфузился, зарделся и заёрзал в кресле.

– Позвольте спросить, – ледяным голосом отчеканил Иван Егорыч, – а что-нибудь вас вообще в жизни интересует?

– Разумеется, – оживился Иосиф, – очень даже! Больше всего на свете меня интересует метафизическая сущность поэзии. Понимаете, поэзия – это высшая форма существования языка. В идеале – это отрицание языком своей массы и законов тяготения, устремление языка вверх, к тому началу, в котором было Слово...

Наконец-то предмет беседы заинтересовал Бродского. Он уселся поудобнее, снова вытащил “Приму”, чиркнул спичкой и с удовольствием затянулся.

– Видите ли, – доверительно продолжал Иосиф, – все эти терцины, секстины, децимы, – всего лишь многократно повторяемая разработка последовавшего за начальным Словом эха. Они только кажутся искусственной формой организации поэтической речи, понимаете?

Ошеломлённый Иван Егорыч не поддержал беседы. Он втянул голову в плечи и, пробормотав:

– Минуточку, – привстал с кресла и поманил меня рукой. – Будьте добры, проводите вашего товарища до лифта...

Выходя вслед за Иосифом из кабинета, я оглянулась. Иван Егорыч глядел на меня безумным взором и энергично крутил пальцем у виска.

Людмила Яковлевна Штерн, «Как Бродский стал геологом».


На фото, увы, другой "творческий вечер". Точнее, судилище.