Альруистка. Маски. Глава 2

Вопрос был неожиданным и застал Олимпиаду врасплох, - так, что она даже рассердилась. Воззрившись на непрошеного гостя со смешанным чувством возмущения и снисхождения, девушка увидела перед собой с первого взгляда ничем не примечательного, серого человека, одетого в длинное суконное пальто и касторовую шляпу с округлым верхом. Поля этой шляпы бросали тень на глаза говорившего, придавая всему его образу таинственность, однако мягкий, вкрадчивый голос, совсем не подходивший под немецкий говор, располагал к его обладателю и действовал примирительно. Мужчина говорил медленно, словно проверяя, понимает ли сидящая за столом девушка его речь. Он нешироким, деликатным движением руки обвел столики вокруг них.

- E solo che non ci sono piu tavoli liberi. *

- Je parle francais, - отозвалась Олимпиада в надежде отделаться от непрошеного соседа по столу, но он вдруг опустился на стул и просиял:

- Parfait, nous avons trouve la langue commune! Меня зовут Мерц Шуле. Я часто прохожу через эту площадь, сную, так сказать, туда-сюда по делам, и вот с некоторого времени вы стали попадаться мне на глаза. Сначала я не придал этому значения, но потом мне стало любопытно: вы настолько любите бачерин? Кажется, даже больше, чем многие местные… Вы же приезжая?

Поначалу Олимпиада собиралась откреститься, но потом подумала, а зачем? От кого ей было скрываться? Почему она никогда не хотела говорить о себе правду? Была ли эта некая неотъемлемая часть ее натуры или приобретенная с годами привычка: даже когда Александр Йерсен раскусил её, она не считала себя полностью раскрытой и продолжала создавать вокруг себя легенду, ну или, во всяком случае, закутываться в потрепанный флер тайны, в котором она чувствовала себя менее доступной и досягаемой для других. Возможно, Оле нравилось представать перед всеми не такой, какой она являлась на самом деле, - и она с лихвой играла: и перед Александром Йерсеном, и перед своей французской знакомой Жанной, с которой они встретились во время бесконечного путешествия по Сибири, и перед Эльвирой Премиловой и её братом Мстиславом, - и даже немного перед Филиппом. Казалось, не оставалось такого человека, перед которым она ни играла бы… Хотя, нет, был один человек, который с самого начала не показался ей интересным, - возможно, именно поэтому она не считала нужным входить перед ним в какую бы то ни было роль, а была естественной, собой, со всеми своими страхами, никчемностью и порой полной дезориентированностью, - и этим человеком были Михаил. 

- Я француженка, но родилась на острове Родос, который также считаю своей родиной.

- Как интересно! Вы не против, если я также закажу себе бачерин?

- А почему я должна быть против?

- Ну хотя бы потому, что если я закажу себе напиток, то задержусь подле вас дольше положенного… - Мерц уже снял шляпу и положил её рядом с собой на край стола. У него оказались привлекательные черты - светлые глаза, смотрящие немного суетливо, что не портило его, а, напротив, добавляло лицу некую детскую живость. Поначалу показавшийся ей многим старше, он был почти ровесником Олимпиады, и только глубокий, бархатистый баритон придавал ему манерности и весу. Это было совсем не лишне, если учесть, что мягкие белокурые волосы завивались на его затылке, как у отрока.

Как будто между делом Мерц поинтересовался:

- Вы потеряли мужа?

- Почему? - не поняла Олимпиада.

- Ну, насколько я знаю, кольцо на безымянном пальце правой руки носят вдовы…

Она уронила смущенный взгляд на свои руки, потом помолчала немного, постучав костяшками пальцев по столешнице. Все это время Мерц смотрел на неё прямым, испытующим взглядом и нисколько не сдерживал улыбку.

- Ну хорошо, - медленно произнесла Олимпиада, - от вас, я вижу, ничего не ускользает.

- Такое ремесло - я - инженер, инженер-механик, и очень щепетилен в деталях. Простым языком : чтобы все крутилось-вертелось, нужна невероятная точность во всём. Итак?

- Итак, я - русская. И с моим супругом все в порядке, если его персона вам настолько интересна.

- Я так и думал! Есть в вас что-то… славянское… Какая-то неизбывная тоска во взгляде… И как же зовут прекрасную славянку?

- Имя у меня совсем не славянское - Олимпиада. Но вы можете звать меня просто Олей.

- Хельга! - снова широко улыбнулся Мерц. Он был обладателем красиво очерченных губ и очаровательной улыбки, которая, чем шире раскрывалась, тем заразительнее была. На Мерца невозможно было сердиться, даже когда его вопросы, кажется, переходили границу дозволенного. Он задавал их свободно и естественно, как будто вы давно - закадычные друзья.

- Можно и так, - пожала плечами Олимпиада, все больше проникаясь к своему соседу по столику. Напряжение последних дней, согнанное в одну кучу ненужным путешествием, тряской, скукой, тошнотой и тревогой от своей никчемности, стало понемногу рассеиваться благодаря улыбке Мерца. Олимпиада отчего-то снова почувствовала себя привлекательной, и весна как будто наконец вошла в её жизнь. Ввалилась в дверь её души в виде этого сначала ничем не примечательного молодого человека в круглой касторовой шляпе, но который отогрел её своей улыбкой. Девушка вдруг поймала себя на мысли, что смотрит на него оценивающе, и оценка эта постепенно доползла до отметки «любование». - Можете называть меня Хельга, если русский язык настолько режет вам слух.

- Отчего же? Совсем нет! - отмахнулся Мерц на чистейшем русском языке, чем дал Оле очередной повод изумиться.

- Как?! Как у вас выходит говорить на стольких языках без акцента?

- Не удивляйтесь! Немецкий - мой родной язык, как для вас - французский. На немецком говорят все в моей семье, и я, можно сказать, впитал его с молоком матери. Что до итальянского - он не совсем чужой для мюнхенцев, больших поклонников античности. Мне даже кажется, что баварцы в душе очень жалеют, что во времена, когда Цезарь создавал свою великую империю, они были всего лишь  варварскими племенами, ничего не мыслящими в истиной красоте.

- Так вы - немец?

- Опять не угадали! - оба рассмеялись. - Я живу в Мюнхене. Но я - латыш, сын мельника с мыза Зелле. Моя мать - простая деревенская девушка, а говорила она на немецком языке, потому что на нем говорил ее отец, а прадед вовсе был немцем, но там какая- то темная история с этим прадедом. Про него в семье предпочитали молчать, и никто из многочисленных отпрысков так и не знает, что он там натворил. По отцу же среди моих предков были и французы, и евреи, - думается, что своей фамилией я обязан именно им.

- Надо же! На слух она показалась мне вполне немецкой.

- Согласен, но и на иврите есть такое слово, и означает оно «учитель» или «школа». Скорее всего, моими предками были образованные евреи, -  возможно, они были чьими-то наставниками.

- Я думала, что это во мне крови понамешано, но вы, Мерц, меня, кажется, превзошли. А откуда вы так хорошо знаете русский?

- Ну, перед вами на секундочку не простой латыш и не изобретатель-самоучка, а выпускник Императорского Московского технического училища. Да-да, не удивляйтесь! - Мерцу очень нравилось впечатление, которое он производит на Олимпиаду. - Мой дядюшка служит прапорщиком в Русской императорской армии, мой старший брат там же в том же чине. Подростком я заслушивался их хвалебными одами Петербургу и Москве, и в большой степени - их прекрасным обитательницам. В итоге дядька женился на русской, не ровен час - его примеру последует и брат… Да и меня в Москву они заманили именно восторженными рассказами о красоте славянских женщин.

- Надеюсь, вы не разочаровались, - иронично ответила Олимпиада.

- В них нет, в себе - да.

- А что так?

- Я понял, что слишком влюбчив и совершенно не могу держать себя в руках в обществе красивых девушек, которыми действительно оказалась наводнена Москва.

- Какое горе!

- Не иронизируйте! Вот и сейчас, видите, не смог долго ходить мимо вас…

- Лучше расскажите мне про ваше обучение в Императорском техническом училище. Трудно было?

- Ужасно интересно, я учился играючи. Я, наверное, все-таки талантлив в этой области, раз снискал право на получение императорской стипендии. Училище я закончил с медалью, мне присвоили звание инженера-механика, - а это, на секундочку, высшая степень, - но в Москве я не остался, сначала вернулся в родной Ревель, а теперь вот уже несколько лет живу в Мюнхене. А вы? Домашнее обучении или…?

- Я… - немного замешкалась Олимпиада. Ей так хотелось сказать про себя что-то значительное и интересное, но что она имела в своем арсенале к двадцати семи годам? Ах, как жалела она, что не осталась тогда с Александром Йерсеном и не продолжила обучение под его началом! А вместо этого вернулась в Петербург и зачем-то вышла замуж за Михаила. Какой досадный, необдуманный шаг! Какая ноша, нести которую теперь придётся всю жизнь! Что дал ей этот брак за шесть лет? Она не привыкла, не притерпелась, не родила детей. И, тем не менее, чувствовала, что начинать что-то новое и значительное поздно. Когда ей было восемнадцать, она готова была свернуть горы: и смекалка, и память, и способность вникать в суть вещей и явлений - были обострены до предела. Для всего в этой жизни дается свое время, свой срок, - и пренебрегать этим не стоит. Олимпиада утверждалась в мысли, что она вышла замуж зря, только впустую потратила ценные, невосполнимые годы, ничему так и не научилась и не освоила ремесло врача, к которому всегда тяготело её сердце. Но Мерцу, конечно, совершенно не обязательно было знать о больших и малых разочарованиях в её жизни, поэтому она просто ответила:

- Я - врач, бактериолог.

- Ничего себе! - Мерц даже шлепнул ладонью по столешнице. - То есть, простите, я впервые встречаю женщину - бактериолога, да ещё и такую хорошенькую.

Олимпиада действительно теперь сидела за столом в лучшей из своих поз, с расправленными плечами, с гордо поднятой головой, полуприкрытыми веками и еле уловимой улыбкой на губах. От мучившей её тошноты не осталось и воспоминания, - видимо, Мерц действовал на неё не хуже бачерина.

- Я запомню вас, я теперь точно вас запомню! - заверил Мерц. - Надо же, бактериолог! А где вы постигали, так сказать, все премудрости этой сложной науки?

- Меня обучал Александр Йерсен, - осторожно ответила Олимпиада.

- Сам Йерсен!?

- Вы его знаете?

- Как же, как же, наслышан! Человек несгибаемой воли, прекрасный ученый, авантюрист, мечтатель, который, в отличие от многих, как и он,  мечтателей, претворяет свои, даже самые смелые и неправдоподобные, идеи в жизнь. Его каучуковые рощи прославили его на весь мир! Как вам повезло с ним познакомиться?

- Я ездила к нему в Аннам.

Мерц с выражением почтения закивал, многозначительно кривя уголки рта книзу.

- Я вижу, и вы - целеустремленная девушка! Я это тоже запомню, - вдруг пригодится.



*- Просто больше нет свободных столов.
- Я говорю по-французски.
- Превосходно! Вот мы и нашли общий язык!