Покровский узел. Глава 5

Глава 5. Взгляд сквозь век
Матвей поглубже зарылся в густые, пахнущие болотной сыростью и прибрежной мятой заросли осоки у самого пруда. Несмотря на то, что в прошлые разы люди из девятнадцатого века смотрели сквозь него, как сквозь пустое место, первобытный инстинкт самосохранения требовал спрятаться. Так ему было спокойнее. Рациональный разум инженера окончательно капитулировал, уступив место одной задаче — выжить и не сойти с ума, пока тяжёлые часы в кармане продолжали мелко и горячо вибрировать.
«Это не симуляция. Не галлюцинация от усталости, — лихорадочно думал Матвей, утыкаясь лицом в жесткие стебли. — У воздуха есть плотность, у воды — температура. Часы — это не просто прибор, это какой-то портативный локальный конвектор, ломающий метрику пространства. Но почему именно здесь? Почему именно я?»
Усадьба Жадовского над прудом словно замерла в ожидании грозы. Барин, не снимая запылённого в дороге дорожного сюртука, медленно подошёл к краю деревянного крыльца. Он по-прежнему не произносил ни слова, но это молчание давило сильнее любого крика. Вокруг него кружились мелкие августовские мошки, а из открытых дверей конюшни доносился тяжелый, одуряющий запах дегтя, навоза и распаренного конского пота — осязаемые, душные запахи ушедшего века.
Жадовский лениво, едва заметным движением холёной руки, сделал короткий жест в сторону лежащего на коленях Николая. Чуть качнул подбородком.
Один из объездчиков, рослый мужик с глуповатым свирепым лицом, шагнул вперёд. Тяжёлая кожаная нагайка со свистом рассекла знойный воздух.
Хлыст. Ещё хлыст.
Николай вскрикнул, выгнулся всем телом и упал грудью на каменные плиты, судорожно глотая ртом серую дорожную пыль.
— Ну? — наконец подал голос Жадовский. Его баритон оказался на удивление тихим, вкрадчивым, но от этого ещё более страшным. — Спрашиваю в последний раз, Колька. Кто тать? Кто в дом мой залез и вещь унёс? Говори, и Христа ради обещаю — отпущу и тебя, и отца твоего лечить позволю. Кем крадено?
— Не знаю... Ей-богу, не знаю, барин! — разрыдался парень, закрывая голову окровавленными руками. — Отец при смерти лежит, слова не вымолвит... А Степан Егорыч мне не отчитывается! Не ведаю я!
Лицо Жадовского мгновенно изменилось. Спокойная барская надменность слетела, обнажив дикую, звериную ярость. Он свирепо вырвал нагайку из рук опешившего объездчика, сошёл с крыльца и сам, тяжело дыша, принялся наотмашь бить мальчишку.
— Врёшь! Всё село в доле! Все вы, вольные, под урядника лечь хотите?! — рычал барин, теряя всякий человеческий облик.
Каждый удар отзывался в груди Матвея физической болью. Смотреть, как избивают его собственного прадеда, человека, от которого зависело его собственное появление на свет, было выше его сил. Хроно-структуры, парадоксы времени, эффект бабочки — всё это разом вылетело из головы. Перед ним был его шестнадцатилетний предок, которого забивали насмерть прямо сейчас. Сердце колотилось в горле. Хватит. Нужно было это прекратить.
Матвей, потеряв контроль над собой, рванулся вперёд из своего укрытия. Он сделал пару нелепых, порывистых шагов, намереваясь то ли закричать, то ли броситься на помощь, но запутался ногами в густых, переплетённых стеблях прибрежной осоки. Пальцы современных кроссовок зацепились за скрытую в воде корягу, и Матвей с грохотом полетел ничком, шумно ломая сухой камыш и поднимая тучу брызг у берега пруда.
Во дворе усадьбы всё мгновенно стихло. Удар нагайки замер в воздухе. Даже птицы над прудом, казалось, прекратили свой щебет.
Матвей, тяжело дыша, приподнял голову от сырой земли, откидывая с лица мокрые волосы. Он ожидал, что объездчики обернутся на шум испуганной птицы или всплеск крупной рыбы. Но он ошибся.
Жадовский стоял посреди двора, опустив плеть. И его тяжёлый, налитый кровью взгляд был направлен вовсе не на камыш. Он смотрел прямо на Матвея. На замершего в траве человека из другого, немыслимого столетия. Ни объездчики, ни Николай не повернули голов — они по-прежнему смотрели в землю, оставаясь в своей плоскости реальности. Но барин... Барин его видел. Хозяин хронометра обладал особым зрением.
В глазах Жадовского отразился дикий, первобытный ужас напополам с бешеной злобой. Он понял, что перед ним не обычный деревенский соглядатай.
— Ты... — хрипло выдохнул Жадовский, роняя нагайку на плиты. — Ты кто такой?! Из каких?! Демон...
Барин, забыв про Николая, сорвался с места и, тяжело топая высокими сапогами, бросился через деревянную плотину прямо к зарослям у пруда, на ходу перехватывая трость с серебряным волком как оружие.
Матвей похолодел. Паника захлестнула его с головой. «Если он меня убьет здесь, я никогда не вернусь. Меня просто не станет», — эта простая инженерная формула вывела его из ступора. Он рванулся в сторону, пытаясь подняться и бежать обратно к храму, но мокрая трава скользила под пальцами. Он снова споткнулся, падая лицом вниз. Перепуганный до смерти, он судорожно прижал ладонь к карману, где карманные часы уже не просто грели, а буквально выжигали кожу сквозь ткань.
Пространство вокруг взорвалось ослепительно белым шумом. Звук бегущего Жадовского, крики Николая и плеск пруда утонули в резком, оглушительном хлопке, похожем на разряд молнии.
Матвей открыл глаза, судорожно глотая ртом воздух и едва удерживая равновесие.
Над головой шумел тёплый августовский ветер 2026 года. Солнце стояло высоко, заливая все вокруг привычным, ровным светом. Но Матвей не лежал в траве и не стоял на автобусной остановке. Он стоял по колено в мутной, прохладной воде Ангасякского пруда, прямо у края массивной, потемневшей от времени, но всё ещё крепкой бетонно-деревянной плотины. Джинсы и кроссовки насквозь промокли.
Матвей перевел взгляд на противоположный берег. Туда, где секунду назад стоял добротный, пахнущий свежим деревом и властью дом Жадовского. Теперь там виднелся лишь густой, заросший бурьяном, малинником и крапивой пустырь. От барской усадьбы не осталось и следа — время сожрало ее, оставив лишь фундаментные камни, глубоко ушедшие в землю.
Часы в кармане мгновенно остыли, превратившись в обычный, безжизненный кусок старого металла. Матвей стоял в воде, чувствуя, как его бьёт крупная, неудержимая дрожь.
«Он меня видел, — пульсировало в голове у Матвея. — Он знает, как я выгляжу. И если я вернусь туда снова... он будет меня ждать».