Тулуп

Тулуп

Отец хлопотал на кухне: готовил поросёнку пойло, мял картошку, гремел чугунками. Дел было невпроворот, а справляться приходилось одному — мать с раннего утра ушла на базар.

В сенях щёлкнула защёлка, послышался тяжёлый топот мужских сапог. Дверь распахнулась, и в избу ворвался колючий холод. На пороге стоял бригадир — высокий, худощавый, с осунувшимся лицом и беспокойно бегающими глазами. Сняв шапку, он оголил лысый череп и, затворяя дверь, выдохнул:

— Авось распогодится, бог даст… Да только метет-то сильно.

Он топтался у порога, не зная, с чего начать. Распахнул полушубок, стряхнул с плеч снежную крупу. По всему было видно: вчера он явно перебрал, и нынче самочувствие оставляло желать лучшего.

Отец поглядел на него внимательно, будто что-то соображая, потом тихо, мягко ступая по вымытому полу, прошёл на кухню, налил в стакан мутной самогонки и бережно протянул бригадиру. Тот взял стакан дрожащей рукой, прикрыл на миг глаза, отпил чуть-чуть, поморщился — и тут же опрокинул всё залпом. Крякнул:

— Хороша, зараза!

Расстегнув ворот рубахи, он достал папироску, закурил, и по избе поплыл густой, удушливый дым.

— Колька-то, сосед, дома али нет? — спросил бригадир, затягиваясь. — Запарился я с этой работой… Надо двоих мужиков — свеклы навозить с гурта во двор, скотине на корм.

Застегнув полушубок, он встал и машинально глянул в зеркало.

— Ну, пойду я, Александр, — пробормотал он.

— Погоди минутку, — остановил его отец и вышел в сени. Вернулся он с тулупом из чёрной дубки — новеньким, будто только что с прилавка.

— С Красноярска привёз! — с гордостью сказал отец, встряхивая вещь и любуясь ею. — Лёгок, как пушинка!

Бригадир осторожно взял тулуп, провёл ладонью по блестящему меху.

— Хорошая вещица… — протянул он, распахивая свой полушубок и вытирая лицо платком. — А я вот в рваном езжу… — и вздохнул.

Отец смотрел на него с недоумением.

За бледным окном улыбалось солнце, в голом саду чирикали воробьи, а вокруг всё было белым-бело.

Тут отворилась дверь — вернулась мать с базара. Развязав платок и сняв жакетку, она устало выдохнула:

— Умаялась… Тяжело идти-то, снегу по колено.

Из кухни вышел отец — уже слегка захмелевший — и без всякого смущения выпалил:

— Мать, да куда нам тулуп носить? Христа ради просил бригадир — отдал ему. Нужда ведь у человека, стало быть, нужнее.

Мать подняла голову, хлопая глазами, будто не веря своим ушам.

— Видали его! — вздохнула она. — Да он же в прошлом году тебя оштрафовал за то, что ты травы в своём дворе покосил! Паразит он, вот кто.

Говорила она не со злобой, а с горькой жалостью, словно наставляя на правду.

— Ужли в хозяйстве тулуп не пригодился бы? Да и с Красноярска ты его пёр — неужели себя не жалко?

Она надолго замолчала, опустив голову, и будто ушла мыслями в прошлое. Вспоминала отца, времена, когда жили в достатке и радости. Братья ходили в лисьих шубах, добра в доме было вдоволь… А потом всё отобрали «антихристы да коммунисты», а отца упекли в тюрьму — за то лишь, что умел жить.

Наконец мать встала, прошла на кухню, налила в миску супа, вышла в сени покормить Шарика, а потом вернулась. Ссора, едва разгоревшись, быстро утихла.

— Вот погоди, я другой справлю, — рассеянно и чуть насмешливо проговорил отец, отпивая воду из кружки. — Сам в махрах хожу, а эта вещь хлеба не просила.

— Небось за так отдал, дурья башка, — вздохнула мать. — С паршивой овцы хоть шерсти клок…

Солнце скрылось за тучами, и за окном снова повалил снег. Порывы ветра хлестали в стекло.

Я сидел на диване, то закрывая, то открывая глаза, и слушал этот разговор.

— Диковинное дело, — произнёс отец, присаживаясь поближе к матери.

— А ты меня-то спросил? — резко бросила мать, отворачиваясь.

Отец приподнял брови, и на лице его мелькнула странная смесь радости и грусти.

— Ну хватит о пустом, давайте обедать, — сказал я, вставая с дивана.

Утром я встретил бригадира на окраине деревни. Он сидел в санях, гордо задрав голову, в том самом новеньком тулупе. В правой руке он держал вожжи, а левой погонял норовистую кобылу ореховой палкой. Прикрикнув на лошадь, он дёрнул вожжами и поднял плечи — и в тот миг показался мне куда более важным, чем был на самом деле.

— Но голодранка! — рявкнул он, подгоняя кобылу.

Ветер донёс до меня запах свежей овчины — аромат нового тулупа. И тут мне стало горько за отца: он с такой заботой и трепетом вёз эту вещь издалека, хотел хоть чем-то порадовать человека, а вышло будто в пустоту.

Но есть ведь пословица: из хама не сделаешь пана, сколько ни накинь на него добротного.

А погода между тем стояла чудесная — даже прекраснее, чем прежде. По ясному небу плыли белоснежные облака, похожие на паруса. Я долго бродил по деревне, любуясь этой зимней красотой, и постепенно утопил в душе обиду, как камень в воду. Воздух был пронзительно свеж, и на сердце становилось отрадно.

(АНАТОЛИЙ КОТОВ)