Мечтатель

МЕЧТАТЕЛЬ

«Вот оно, море!» — думал Василий Молчунов, не отрывая взгляда от потрёпанной карты, что лежала на столе. Его маленькие карие глаза скользили по линиям и буквам, пока наконец не отыскали Чёрное море. И тут лицо его озарилось тихой улыбкой — будто он уже видел всё своими глазами: песчаный берег, ленивый прибой, пальмы, чаек, скользящих над гладью воды, и далёкий парусник — тот самый, из своей мечты.

Утреннее солнце рассыпало блики по тесной комнате, подсвечивая старые портки Василия и громоздкую комнатную пальму, под которой он словно тонул в собственных грёзах. Побывать на Чёрном море вместе с семьёй — вот чего он хотел больше всего на свете. Он представлял, как они втроём — он, Люба и сын Веня — едут в поезде, задрав головы, смотрят в окно и не могут насмотреться. За стеклом мелькают деревни, города, бесконечные просторы, а они счастливы, будто впереди их ждёт настоящее чудо. Гурзуф особенно будоражил его воображение — он трепетал от этого названия, как ребёнок от вида мороженого.

— В самом деле там рай, — бормотал Василий, приглаживая чёлку влажной ладонью, и торопливо шагал на кухню, к Любе.

Она хлопотала у плиты: заваривала чай, резала хлеб, делала бутерброды. Вечерами к ней частенько заглядывал начальник цеха — рыжий, пожилой, с бутылкой водки. Приходил будто бы к Василию, по-дружески, но взгляд его всякий раз невольно тянулся к Любе. Василий ничего этого не замечал — или не хотел замечать. Посиделки затягивались допоздна.

Увидев гостя, Люба смотрела ему прямо в глаза и твёрдо говорила:

— Не лучше ли на природе пить? Здесь тесно и жарко, сударь!

Тот ёрзал, словно уж на сковородке.

— Вася, забирай друга — и кругом марш! — кричала она.

И они послушно уходили.

Люба, захлопнув дверь, опускалась в кресло и думала вовсе не о море, а о своих заботах. «Размечтался, дурья башка… Ждёт моего согласия — не дождётся. Мы в долгах как в шелках. Я за костюм ещё соседке Фирсовой не отдала».

А Василий тем временем топтался в курилке, слушая мужские байки. Он не был заядлым курильщиком и вечно одалживал сигарету у кого-нибудь из приятелей. И, странное дело, чужая сигарета будто казалась ему слаще своей.

Я тогда был студентом, снимал у них маленькую комнату и видел их жизнь изнутри. Василий был невысоким, но широким в плечах, неразговорчивым, с этими своими маленькими карими глазами, всегда будто устремлёнными в одну точку. Он часто молчал — то ли от задумчивости, то ли от тихого счастья. Дозвать его было почти невозможно, особенно если он застывал перед экраном.

— Вася, глухая тетеря! — надрывалась Люба. — Сходи вытряси половики!

Но стоило ему увидеть меня, как лицо его оживало. Я понимал его мечту, и только мне он доверял эту тайну. Обеими руками хватался за мои ладони и тянул к карте, будто к чему-то священному. В такие минуты слышались его вздохи, тихое покашливание, и он сразу умолкал, едва появлялась Люба. Тонкие полоски света ложились на его профиль, придавая ему почти римскую задумчивость.

На ужин Люба обычно не готовила. Веня, их семилетний сын — стройный, белолицый, с такими же карими глазами, как у отца, — с радостью бегал в домовую кухню и приносил горячее: пюре и целую гору котлет. Люба любила устраивать застолья с друзьями и подругами, и Василий ни в чём ей не перечил, невольно потворствуя их и без того шаткому достатку.

Мы снова и снова возвращались к разговорам о море. Василий поправлял ворот своей нейлоновой синей рубахи — от выпитого ему становилось жарко, и казалось, что он изо всех сил пытается вырваться из этой однообразной, будто пещерной жизни, дотянуться до свободы.

Время бежало неудержимо. Меня призвали в армию. Там, вдали от того захолустного городка, я часто вспоминал эту самобытную семью, которая так хотела жить по-другому — да не получалось из-за вечной нехватки денег.

После службы я заехал к ним. Василий сидел в кресле под пальмой и смотрел телевизор. Увидев меня, он просиял, будто солнце вдруг взошло прямо в комнате. Мы обнялись, как старые друзья. Я долго рассказывал о службе, а он кивал, много курил, плотно сжимая тонкие губы.

— Вот оно как? — говорил он, удивляясь, и глубоко затягивался.

Мечта по-прежнему жила в нём, но уже не обжигала, как прежде. Он больше не звал меня к карте. Просто смотрел куда-то вдаль, сквозь меня, и о чём-то мечтал с тихой, почти горькой радостью. Его портки основательно поистаскались, рубаха выгорела на солнце и стала серой, обувь была разбитой и неприглядной, но он не обращал на это внимания. Вид у него был усталый, даже жалкий, но в глазах ещё тлел тот самый огонёк.

Через месяц я уехал в Горький, устроился на работу, получил место в общежитии. Ранней весной я лежал на койке и размышлял о будущем, строил планы. Первые заработанные деньги я спрятал в укромное место — слишком хорошо помнил, каково это, когда в кармане ни копейки, а на горбушку хлеба никто не даст даже гривенника, потому что у самих денег нет. С жадным вниманием я вспоминал те котлеты у Василия и понимал, как тяжело достаётся каждая мелочь.

«Пожалуй, пора на прогулку, — подумал я, собираясь. — Лучше сходить в кремль, полюбоваться откосами, борскими далями».

В коридоре было тихо — видимо, все ещё спали после вчерашней попойки. Во дворе пела весна, щебетали птицы. На дорожке у подъезда я вдруг увидел знакомые лица.

«Боже мой, — пронеслось в голове, — да это же Василий с семьёй!»

— Ну надо же, какое совпадение! Я только что о вас думал! — воскликнул я.

Лицо Василия было встревоженным и задумчивым. Он вздохнул, потом тихо улыбнулся. Люба и Веня тоже обрадовались встрече, долго топтались у подъезда.

— Работу бросил, квартиру продали. Решили к тебе поближе перебраться, — тихо сказал Василий, опустив голову.

— Это куда ни шло, но с жильём тут тяжело. Зря вы пустились во все тяжкие, продав трёхкомнатную квартиру, — сказал я, но, несмотря на тревогу, был искренне рад их видеть. Я повёл их к себе, стал угощать с дороги.

На следующий день они сняли комнату у незнакомой старушки. За стеной в соседней комнате спал её муж — старик лет шестидесяти, а выглядевший на все восемьдесят. Он вытянул тёмно;бурую шею, посмотрел на нас с недоверием, потом повернулся и лёг на другой бок. Никто не ожидал, что всё обернётся именно так.

Прожили они там недолго: вскоре им дали комнату в Холодном переулке, в самом центре города. Дом был старый, купеческий, добротный, с толстыми стенами: в жару там было прохладно и уютно. Казалось, живи — не хочу. Василий устроился мастером на стройку, работал допоздна, его ценили и уважали. Люба занималась хозяйством.

Но тут новый приятель позвал его в Харьков: обещали однокомнатную квартиру и такую же работу.

— Счастье не за горами, — улыбаясь, говорил приятель, пожимая мне руку.

Они уехали, и долгое время я ничего о них не слышал. Позже от Вени я узнал, что они всё-таки съездили на море — по горящей путёвке в марте. Купального сезона не было, и Василий так и не увидел тёплого моря и того самого парусника, который столько лет маячил в его мечтах.

В последний раз я встретил Василия в том самом глухом Алатыре, куда судьба снова его вернула. Теперь это был уже не тот молодой мечтатель, а постаревший, оробевший человек. Он сгорбился, как старик, портки окончательно износились, рубашка стала ветхой, а один ботинок был изорван и буквально «просил каши».

— Помилуй, дружище, так нельзя, — сказал я и повёл его в ближайший обувной магазин.

Мы бродили по старым улицам, вспоминали прошлое, говорили о пустяках и о важном. Вернулись поздно вечером в тесную пристройку, где они временно снимали уголок. Люба располнела из;за болезни, её фигура расплывалась на подушках старой койки.

— Дай хоть вздохнуть, — устало сказала она и повела нас к столу.

Шли годы. Василий похоронил свою любимую Любу. Он был опустошён, но продолжал жить и искренне радовался успехам младшей дочери Ириши, которая родилась в Харькове, когда Люба ещё была здорова.

Незадолго до его смерти мы поговорили по телефону. Я сказал, что восхищаюсь их с Любой единодушием — даже в горе они не ссорились и понимали друг друга. А это дорогого стоит.

— Неужто так ты думаешь, Толя? — спросил он.

Повисла короткая тишина. Потом он тихо произнёс:

— Пожалуй, так и есть.

И заплакал. А потом замолчал.




(Анатолий Котов)