Профессор и его идиоты

Посвящаю моей жене.



Ритм обратного кадра

В лаборатории Щукина пахло озоном, старой медью и неоправданным риском. В центре помещения возвышался «Хронодрон» — конструкция, больше похожая на гибрид винтажного вертолета и открытых швейцарских часов исполинских размеров.
- Костик, затягивай муфту на главном распределителе! - крикнул профессор Щукин, поправляя очки, которые постоянно сползали на кончик носа. - Стасик, что с осцилляцией?

- Частота гуляет, Аркадий Палыч! - отозвался Стасик, по пояс залезший в недра распределительного щита. - Если сейчас рванем, нас не в шестидесятые закинет, а в мезозой, причем по частям.

Миша, молодой ассистент, нервно переминался с ноги на ногу, сжимая в руках полевую сумку с блокнотами. — Профессор, вы уверены, что техника выдержит? Это же первый живой пуск.

- Мишенька, дорогой, - Щукин запрыгнул на кожаное сиденье пилота и похлопал по приборной панели. — В науке уверенность - это роскошь. У нас есть расчеты и жажда познания. -  Так, еще раз проверку по кругу! — голос Щукина сорвался на фальцет от напряжения. — Костик, что с вакуумными лампами? Почему третья панель мигает как новогодняя елка?

- Аркадий Палыч, это наводки от силового кабеля, — Костик, вытирая замазученный лоб тыльной стороной ладони, вылез из-под станины Хронодрона. — Здание старое, проводка дышит на ладан. Мы когда установку на прогрев ставим, в соседнем корпусе, поди, чайники взрываются.

-  Не взрываются, а закипают быстрее, - буркнул Стасик, методично затягивая гайки на массивных свинцовых экранах. - Я вот только одного не пойму: почему мы должны лететь именно в шестидесятые? Давайте сразу к динозаврам, там хоть КГБ нет.

-  К динозаврам тебе всегда успеется, - отрезал Щукин, лихорадочно сверяя показания на бумажной ленте самописца. -  Шестидесятые -  это точка максимального оптимизма человечества. Нам нужен этот резонанс... Миша, заправляй фотокамеру!

Миша, старавшийся не мешаться под ногами у техников, осторожно упаковывал в брезентовую сумку запас пленки и свинцовые контейнеры для образцов грунта. — Профессор, а если нас… ну, «размажет» по времени? Как в той теории про спагеттификацию?

— Мишенька, ты физик или кулинар? — Щукин замер с отверткой в руках. — Хронодрон не дырявит пространство, он скользит по его изнанке, как игла по патефонной пластинке. Главное — не соскочить с дорожки.

В этот момент тяжелая стальная дверь лаборатории содрогнулась от громового стука. Все четверо замерли. Костик выронил гаечный ключ , и звон металла в тишине прозвучал как выстрел.

— Открывай! — донесся из-за двери зычный, прокуренный бас. — Щукин, я знаю, что ты там! Опять иллюминацию устроил? У меня на вахте счетчики взбесились, стрелки по кругу ходят!

— Семеныч… — прошептал Стасик. — Комендант. Нам конец.

Щукин выдохнул, поправил галстук и, изобразив на лице маску безмятежного научного восторга, пошел открывать. На пороге стоял комендант здания, Иван Семеныч — человек-гора в синем халате, с лицом цвета переспелого помидора и связкой ключей, которая весила, кажется, больше самого коменданта.

— Ну? — Семеныч ввалился в помещение, подозрительно принюхиваясь. — Опять озоном воняет? Щукин, я тебе русским языком говорил: никакой самодеятельности с высоким напряжением! Ты мне всю подстанцию спалишь. Что это за агрегат? Почему он гудит как реактивный самолет на взлете?

— Иван Семенович, дорогой мой человек! — Щукин попытался обнять коменданта за плечи, но тот ловко увернулся. — Это же триумф! Мировая премьера! Мы проводим эксперимент по глубокому зондированию ионосферы. Для блага науки! Для престижа нашего института!

— Для престижа? — Семеныч прищурился, разглядывая Хронодрон. — А чего у него сиденья кожаные? И руль? Ионосферу, значит, рулем зондируете? Ты мне мозги не пудри, Аркаш. Это контрабанда какая-то. Или майнинг этот ваш бесовский. Всё, баста. Выключай шарманку. Я сейчас наряд вызову, пусть полиция разбирается, что вы тут за синхрофазотрон в подвале собрали без разрешения пожарной охраны.

Он уже потянулся к настенному телефону, но тут вперед выступил Миша.

— Иван Семенович! — голос ассистента дрожал, но звучал убедительно. — Вы же служили в связи? Вы же понимаете, что такое стратегическая инициатива?

Комендант замер, коснувшись трубки. — Ну, служил. В ГСВГ. А тебе что с того?

— Так это же… — Миша вдохнул побольше воздуха. — Это мобильный пункт управления временем для нужд гражданской обороны! Если, не дай Бог, что случится — мы сможем предупредить всех за пять минут до начала! Но нам нужны испытания. Прямо сейчас. Вы же не хотите, чтобы из-за бюрократии страна оказалась не готова?

Семеныч медленно убрал руку от телефона. Он посмотрел на восторженного Мишу, на сосредоточенных техников, на Хронодрон, который в этот момент издал особенно мелодичный «дзынь».

— Гражданская оборона, говоришь? — комендант почесал затылок. — А почему не по форме?

— Секретность, Иван Семеныч! — подхватил Щукин, подмигивая парням. — Испытания под видом частного кружка. Сами понимаете — конкуренция. Если завтра в газетах напишут, что мы первыми… я вам лично грамоту от Академии выбью. И коньяк. Армянский. С пятью звездами.

Семеныч долго молчал, переводя взгляд с одного лица на другое. Наконец он тяжело вздохнул. — Ладно. У вас есть час. Если через час эта штука не перестанет гудеть — вызываю всех, от ОМОНа до санэпидемстанции. И коньяк чтоб к вечеру был на вахте!

Как только дверь за комендантом закрылась, Щукин рухнул на стул и вытер пот со лба. — Миша… Гений. Просто гений. Костик, врубай на полную! Пока Семеныч не передумал!

— Есть на полную! — крикнул Костик, дергая рубильник.

Лаборатория наполнилась неистовым воем. Хронодрон окутало нежно-голубое марево.

— По местам! — скомандовал Щукин. — Мы уходим!

Они едва успели запрыгнуть в кресла, как мир вокруг начал терять четкость.

Процесс перемещения начался не с рывка, а с ощущения жуткой тошноты, словно само время пыталось вытолкнуть чужаков из своего русла. А потом началось то самое — «пленка вспять».

Стены лаборатории вдруг стали прозрачными. Путешественники увидели, как за окнами тени начали бешено вращаться вокруг здания. День сменялся ночью за доли секунды. Вот за окном промелькнул силуэт коменданта, который заходил в комнату — он пятился назад, стремительно и комично. Вот стены НИИ начали молодеть: свежая краска сползала, обнажая старую, затем исчезали пристройки, возникшие в девяностых, исчезали пластиковые окна.

— Смотрите! — кричал Щукин, перекрывая рев турбин. — Мы пролетаем эпоху застоя! Вон, вон флаги на площади меняются!

Мир превратился в безумный калейдоскоп. Здания рассыпались и собирались заново в других формах. Деревья пульсировали, то вырастая, то превращаясь в саженцы. Люди на улицах двигались как заведенные игрушки в режиме перемотки — быстрые тени, мелькающие в обратном направлении.

— Скорость запредельная! — орал Стасик, вцепившись в приборную панель. — Масло греется!

— Еще немного! — Щукин вцепился в рычаг торможения. — Мы уже близко! 1968... 1966... 1964... СЕЙЧАС!

Он с силой потянул рычаг на себя. Раздался оглушительный хлопок, похожий на звук открываемой бутылки шампанского размером с дом, и всё погрузилось в абсолютную, звенящую тишину.

Хронодрон стоял посреди тихого московского дворика. В воздухе пахло пылью, нагретым асфальтом и — отчетливо — жареным луком из открытого окна ближайшей пятиэтажки.

— Мы живы? — шепотом спросил Миша, открывая глаза.

— Мы в истории, друзья мои, — торжественно произнес Щукин, глядя на календарь на приборной панели, который замер на отметке «15 июня 1964 года». — Добро пожаловать в прошлое. 



Держи антисоветчиков!



Так, отставить суету! — Щукин первым выскочил из кресла, едва подошвы коснулись  советского асфальта. — Костик, хватай левый край. Стасик, правый. Живо, живо, пока из подъездов любопытные мамаши не посыпались!

В багажном отсеке Хронодрона, прямо под сиденьем ассистента, хранился огромный, тяжелый рулон армейского брезента, густо пропитанного соляркой и воском. Техники, привыкшие работать в авральном режиме, в два счета накинули полог на сверкающую медь и хрустальные линзы аппарата.

— Профессор, ну какой из него «объект»? — пропыхтел Стасик, затягивая узлы на стойках. — Под этой тряпкой он выглядит как заглохший грузовик-цистерна. Или как передвижной ларек «Пиво-Воды», который бросили на произвол судьбы.

— Вот и отлично! — Щукин энергично разгладил складки брезента. — В советское время бесхозная гора железа, накрытая брезентом, — это часть ландшафта. Никому и в голову не придет, что под этой рогожей спрятан ключ от четвертого измерения. Миша, помоги присыпать край песком.

Они забросали основание Хронодрона сухой землей и строительным мусором, валявшимся неподалеку. Теперь аппарат окончательно мимикрировал под груду запчастей для ближайшей стройки.

— Ну всё, — Щукин выпрямился и картинно стряхнул пыль с пиджака. — Теперь мы — не хрононавты, а обычные советские граждане в законный выходной. Господа, прошу за мной. Нас ждет Москва, которой больше нет!

Они вышли из тенистого дворика на проспект. Первое, что ударило по чувствам — это пространство. Огромные тротуары не были заставлены машинами; на обочинах изредка стояли пузатые «Запорожцы» и элегантные «Волги».

— Какое небо синее... — прошептал Миша, задрав голову. — И ни одного рекламного щита. Никаких «Скидок 50%» и «Купи квартиру в ипотеку».

— Зато посмотри вон туда, — Костик указал на огромный кумачовый плакат, натянутый между столбами. На нем румяный рабочий сжимал в руке шестеренку, а надпись гласила: «Пятилетку — в четыре года!»

— Это нам подходит, — усмехнулся Щукин. — Мы свою «пятилетку» за десять секунд пролетели.

Они шли мимо витрин магазина «Ткани», где за стеклом стояли суровые манекены в ситцевых платьях. Возле киоска «Союзпечать» выстроилась небольшая очередь за свежими выпусками «Правды» и «Огонька».

— Слушайте, — Стасик внезапно остановился. — а что это за колымажка?

— Это, Станислав, царство натуральных сливок, — Щукин указал на синюю тележку с надписью «Мороженое». — Миша, доставай кошелек. Нам нужно четыре «Ленинградских». По двадцать две копейки, если мне память не изменяет.

Миша с трепетом протянул продавщице в накрахмаленном белом чепце смятый рубль. — Пожалуйста, четыре штуки... — он запнулся. — Тетя.

— Какая я тебе тетя, ирод? — добродушно проворчала женщина, ловко выуживая из ледяного ящика брикеты в хрустящей глазури. — Совсем молодежь распустилась, обращаться разучились. Берите, ешьте, вон какие бледные, видать, в своих институтах совсем заучились.

Путешественники расположились на чугунной скамье в сквере. Тишина города была непривычной: слышны были крики птиц, звон трамвая где-то за углом и обрывки разговоров проходящих мимо людей. Никакого фонового гула мегаполиса.

— Знаете, Аркадий Палыч, — Костик, жмурясь от солнца, доедал шоколадную глазурь. — Я вот смотрю на них... они же все какие-то спокойные. Не бегут никуда, не тыкают пальцами в экраны.

— У них есть время, Костя, — тихо ответил Щукин. — У них его здесь — целые залежи. Мы же привыкли его воровать у самих себя.

В этот момент со стороны перекрестка донесся резкий свисток. Регулировщик, стоя в центре круга, отчаянно замахал палочкой, останавливая поток из трех машин.

— Ого, регулировщик! — восхитился Миша. — Живой!

— Главное, чтобы этот «живой» не решил проверить документы у подозрительной четверки в странных пиджаках, — проворчал Стасик. — Профессор, мы долго тут будем гулять? У нас аккумуляторы в Хронодроне имеют свойство саморазряжаться.

— Еще час, друзья мои. Всего один час в раю, — Щукин встал, поправляя шляпу. — Я хочу дойти до того автомата с газировкой. Говорят, там была самая вкусная вода с двойным сиропом за три копейки. А потом вернемся. Главное, чтобы наш «брезентовый грузовик» никто не решил отбуксировать на штрафстоянку эпохи социализма.



Москва 1964 года была наполнена не только солнцем, но и звуками. Радио из открытых окон вещало о трудовых подвигах, во дворах стучали костяшками домино, а у автомата с газировкой велись неспешные, основательные беседы. Путешественники во времени подошли к автомату с газировкой и заняли очередь.

Старик, стоявший перед Мишей, был монументален. На его чистом, выглаженном кителе поблескивала медаль «За доблестный труд», а в глазах светилась та особая, спокойная уверенность человека, который точно знает, куда вращается земная ось.

— Вы, молодежь, нынешняя, — старик аккуратно поставил граненый стакан в кольцо мойки и нажал на фонтанчик воды, — всё бегом, всё вприпрыжку. А ведь мы страну по кирпичику перебирали после войны. Вот ты, парень, — он ткнул пальцем в сторону Миши, — ты в чем смысл жизни видишь? В этих своих ботинках на манной каше?

Миша, которого еще не отпустил адреналин от перемещения, самонадеянно улыбнулся. Ему казалось, что он — носитель высшего знания, человек из будущего, смотрящий на наивного аборигена.

— Смысл, дедушка, в прогрессе и личной свободе, — ответил Миша, игнорируя предостерегающий взгляд Щукина. — В том, чтобы каждый мог выбирать свой путь, а не идти строем к цели, которая... ну, скажем прямо, недостижима.

Возле автомата остановилась группа молодых людей — трое ребят в форменных куртках с комсомольскими значками. Они возвращались из института и, услышав слово «недостижима», замедлили шаг.

— Это какая же цель недостижима, позвольте поинтересоваться? — спросил один из них, широкоплечий парень с открытым лицом. — Неужели вы о построении коммунистического общества?

— Именно, — кивнул Миша, входя в раж. — Понимаете, экономика — штука упрямая. Нельзя распределять блага, когда их не хватает. Ваша система держится на энтузиазме, но он иссякнет. Люди захотят джинсов, рок-н-ролла и... ну, элементарного комфорта без очередей. Через сорок лет вы сами всё это демонтируете.

Старик медленно повернулся к комсомольцам, потом снова к Мише. Его лицо из добродушного стало суровым.

— Энтузиазм, говоришь? — голос старика опустился до низкого рокота. — Я в сорок третьем под Прохоровкой на этом «энтузиазме» танк из кювета выталкивал. Мы страну из пепла подняли не ради джинсов, малец. Мы мир строили, где человек человеку — брат, а не волк-рыночник.

— Вот именно! — подхватил комсомолец, делая шаг вперед. — Вы, товарищ, какими-то буржуазными категориями мыслите. «Рынок», «демонтируете»... Это же чистой воды пораженчество. Откуда вы такие термины взяли? В каком институте вам голову этой чепухой забили?

Щукин понял: дело пахнет не просто скандалом, а статьей 70 УК РСФСР.

— Друзья, друзья! — Профессор попытался втиснуться между Мишей и нарастающей толпой. — Мой помощник просто... э-э... перегрелся на солнце! Мы из театрального училища, он роль репетирует! Отрицательный персонаж, понимаете? Дискурс, так сказать, прощупывает для глубины образа!

— Плохая роль, — отрезал старик. — И нутро у него гнилое. Ты, старый, за ним приглядывай. А то он нам тут сейчас напророчит, что мы и космос американцам отдадим.

— А и отдадите! — ляпнул Миша, которого окончательно «понесло». — На Луну они первыми высадятся, а вы свою программу свернете из-за интриг в верхах!

Наступила мертвая тишина. Даже вода в автомате перестала журчать. Комсомольцы переглянулись. Тот, что был постарше, кивнул в сторону перекрестка, где стоял милиционер.

— Так, товарищи, — тихо сказал он. — Тут не репетиция. Тут пахнет идеологической диверсией. Позовем-ка постового. Пусть проверит у этих «артистов» документы.

— Бежим... — одними губами скомандовал Щукин.



— Хватайте их! — взревел старик, но Костик, проявив чудеса реакции, выставил подножку ближайшему комсомольцу.

Четверка рванула вглубь проходных дворов. Сзади раздался резкий, заливистый свисток милиционера. — Стоять! Граждане, задержите их! — кричал постовой, придерживая на бегу фуражку и тяжелую кобуру.

Они летели через сохнущее на веревках белье, сбивая тазы и пугая дворовых котов. Миша бежал последним, чувствуя, как сердце колотится где-то в районе горла. — Я... я просто хотел... — задыхался он. — Помолчи, Нострадамус хренов! — рычал Стасик, перепрыгивая через низкий заборчик. — Если нас повяжут, мы в этой «прекрасной эпохе» до самой смерти в Мордовии ватники шить будем!

Они ворвались в тупиковый двор. Хронодрон под брезентом выглядел как единственное спасение в гибнущем мире. К моменту, когда милиционер и двое активных комсомольцев показались в арке, вся четверка уже была внутри.

— Костик, запуск! Без прогрева! Прямой впрыск в контур! — орал Щукин, лихорадочно выставляя координаты на ощупь.

— Но, профессор, без стабилизации нас выкинет в случайную точку пространства! — Стасик уже врубал тумблеры питания.

— Плевать! — Щукин увидел, как рука милиционера потянулась к брезенту. — Активирую Модуль Пять! Смещение вектора! Уходим на юг, в девятнадцатый год! Там законы пишутся саблями!

Раздался нарастающий гул, похожий на звук истребителя. Милиционер сорвал край брезента, но увидел лишь ослепительную вспышку и почувствовал удар воздуха, пахнущего озоном. Через секунду двор был пуст. Лишь старый рубль, выпавший из кармана Миши, одиноко крутился на асфальте.

Степной отряд

Приземление было жестким. Хронодрон рухнул в густые заросли терновника, едва не перевернувшись.

— Все целы? — Щукин поднял голову. Очков на нем не было, они висели на одном ухе. — Кажется, да, — простонал Костик. — Но Модуль Пять сгорел к чертям. Мы не просто переместились, мы совершили пространственный скачок на тысячу километров.

Они осторожно выбрались наружу. Вместо московского дворика их окружала дикая, неистовая степь. Солнце стояло в зените, раскаляя воздух.

— Гуляй-Поле... — прошептал Щукин, глядя на приборы. — Июнь 1919-го. Самый разгар Гражданской.

Вдалеке, за лесополосой, послышался топот множества копыт и характерный скрип несмазанных колес. — Тачанки, — определил Стасик. — И много.

— Живо, за дело! — скомандовал Щукин. — Миша, забудь о политике. Здесь, если ты скажешь что-то не то, тебе не милицию вызовут, а голову отрубят просто для интереса. Прячем машину!

Они работали в полном молчании, прислушиваясь к каждому шороху. Хронодрон затащили в самую гущу терновника. Сверху накинули брезент, который теперь, покрытый слоем степной пыли, выглядел как огромный валун или заброшенная фуражная куча. Костик и Стасик аккуратно срезали ветки  и втыкали их в землю вокруг, создавая иллюзию естественных зарослей.

— Профессор, — прошептал Миша, указав вперед.

По пыльной дороге, всего в сотне метров от них, шел отряд. Это были люди в невероятной смеси обмундирования: папахи, матросские бескозырки, немецкие френчи и простые крестьянские свитки. На передней тачанке покачивался черный флаг. Надпись на нем, выведенная неровными белыми буквами, гласила:

«Смерть всiм, хто на пирозі визволення трудового народу стоїть!»

— Махновцы, — выдохнул Щукин. — Настоящие. И, судя по направлению, они идут на соединение с основными силами. Мы в самом центре «черного района».

В этот момент одна из лошадей в отряде беспокойно заржала и повернула голову в сторону их лесополосы. Всадник в черной черкеске придержал коня и прищурился, вглядываясь в заросли. Пальцы его лениво легли на рукоять притороченного к седлу маузера.



Быстрее, черт вас дери! — шипел Щукин, заталкивая торчащий край медного стабилизатора под колючие ветки - Если они увидят этот блеск, решат, что здесь зарыто золото какого нибудь помещика или спрятана пушка деникинцев.

Стасик, припавший к самой земле, лихорадочно осматривал панель управления Модуля Пять. Его пальцы, привыкшие к тонкой электронике, осторожно коснулись обгоревших контактов. — Профессор! — шепнул он, не оборачиваясь. — Есть шанс! Катушки целы, просто выбило предохранительную гребенку от перегрузки при скачке. Если найду кусок медной проволоки и пару часов времени, я его реанимирую. Мы сможем прыгнуть дальше, а не торчать в этой пороховой бочке.

— Хорошая новость, Станислав, — Щукин вытер пот, смешанный с гарью. — Но «пару часов» у нас будет только в том случае, если мы договоримся с этими джентльменами удачи. Миша, Костик, спины выпрямили! Лица — попроще, души — пошире. Мы теперь не ученые, мы — неприкаянная интеллигенция, ищущая правды в анархии.

Они вышли из лесополосы на открытое пространство степи как раз в тот момент, когда отряд притормозил. Пыль медленно оседала на сапоги. Всадник в черной черкеске, заметивший их ранее, пришпорил коня и в два прыжка оказался рядом. За ним, громыхая колесами, подкатила тачанка с пулеметом «Максим», за которым лениво развалился молодой парень в матросской тельняшке и с папахой набекрень.

— Опача... — всадник выхватил маузер и направил его в грудь Щукину. — Это что за перепела из кустов выпорхнули? Шпионы деникинские? Или комиссарские крысы вынюхивают, где Батька штаб держит?

Щукин медленно поднял руки, но на лице его не было страха — только легкое, едва уловимое восхищение. — Какие шпионы, господин хороший? — голос профессора звучал уверенно и даже немного нараспев. — Мы из города бежали, через три фронта пробирались. Слышали, что здесь, в Гуляй-Поле, строится мир, где нет ни панов, ни погон, ни диктатуры.

— Ишь, завернул, — пулеметчик на тачанке осклабился, обнажив щербатый рот. — «Диктатуры»... А чего одеты как на парад? Пиджачки, ботиночки...

Миша, помня о своем фиаско в Москве, решил реабилитироваться. Он сделал шаг вперед, стараясь придать голосу фанатичный блеск. — Мы — сторонники свободных коммун! Я — студент, это мои товарищи-техники и профессор. Мы за Батьку Махно и за Феодосия Щуся в газетах читали, а теперь сами хотим... к делу приложиться. Хотим в коммуне трудиться, землю пахать, железо ковать, лишь бы воля была! Безвластие — мать порядка!

Всадник в черной черкеске прищурился, переводя взгляд с Миши на сосредоточенных Костика и Стасика. — Землю пахать, говоришь? Руки покажи.

Миша протянул ладони. Они были испачканы в масле и земле после маскировки Хроноскопа. — С железом умеем обращаться, — быстро добавил Стасик. — Чиним всё: от часов до авто. Слышали, у вас с техникой туго, а мы — мастера. Хотим к Батьке, чтобы пользу приносить вольному народу.

Всадник опустил маузер, но в кобуру не убрал. — Мастера — это хорошо. Мастера нам нужнее, чем ораторы. У нас тачанка одна хрипит, и в штабе телефон барахлит. Батька таких, как вы, любит, если не брешете.

Он обернулся к отряду и крикнул: — Эй, Грицко! Принимай пополнение. Веди этих «коммунаров» к штабу в деревню. Только глаз с них не спускай. Если найду у них хоть одну бумажку с печатью — в расход пустим на месте, без всякого безвластия.

— Профессор, — шепнул Костик, когда их повели под конвоем вдоль дороги. — А Хронодрон? Если они его найдут в лесу?

— Не найдут, — так же тихо ответил Щукин. — Мы его так закидали, что они решат — это куча валежника. Сейчас главное — попасть к Махно и не дать им повода нас обыскивать. Стасик, как только устроимся — ищи медь. Нам нужно починить Модуль, пока эта «вольная жизнь» не закончилась для нас у ближайшего оврага.

Они шли по пыльной дороге, а над ними развевался черный флаг, хлопая на степном ветру. Миша смотрел на тачанки и понимал: это уже не учебник истории и не добрые шестидесятые. Здесь был вкус не мороженого, а крови и махорки, и цена ошибки была — пуля в затылок.



Отряд вошел в село, которое когда-то было тихой заводью, а теперь бурлило, как разворошенный муравейник. Бывшее помещичье имение встретило путешественников облупившейся белизной колонн и роскошным запущенным парком, где между вековых лип теперь стояли коновязи и дымили походные кухни.

— Пришли, интеллигенция, — бросил конвоир Грицко, спрыгивая с седла. — Идите к крыльцу. Там Батька с ребятами чаи гоняет.

На широкой террасе, за массивным дубовым столом, сидела группа людей. В центре выделялся человек с длинными, до плеч, волосами и тяжелым, пронзительным взглядом — Нестор Махно. Рядом с ним, небрежно развалившись и поигрывая кинжалом, сидел легендарный Феодосий Щусь, одетый в расшитый гусарский доломан, который он, видимо, добыл в бою.

— Вот, Нестор Иванович, — Грицко козырнул. — Мастеров привел. Говорят, за волю всей душой и железо любое починят.

Щукин выступил вперед, стараясь сохранять достоинство: — Аркадий Щукин, профессор механики. С моими помощниками прибыли в ваше распоряжение. Верим в свободный труд и безвластие.

Махно долго молчал, рассматривая их. Миша чувствовал, как по спине пробежал холодок. Наконец, Батька чуть заметно улыбнулся: — Механики — это по нашему делу. У нас локомобиль в экономии встал, а без него зерно не обмолотим. Если почините — будете есть наш хлеб и жить вольно. Нет — значит, зря воздух коптили. Идите в коммуну, там распорядится комендант.

Жизнь в коммуне «Вольный пахарь», расположившейся в бывшем имении, оказалась совсем не такой, какой её описывали в советских учебниках. Здесь не было скучных собраний, зато было много яростного, почти фанатичного труда.

Крестьяне, еще вчера гнувшие спину на местного пана , теперь с каким-то остервенением копались в земле. Слышались песни, ругань, смех. Анархисты в черных папахах вместе с мужиками чинили плуги.

— Смотрите, Аркадий Палыч, — шепнул Миша, вытирая пот со лба (ему поручили таскать дрова для кухни). — А ведь у них получается. Никакого начальства над душой, а работают как заведенные. Может, в этом и есть сермяжная правда?

Мише здесь начинало нравиться. Его захватила эта атмосфера искренности, грубой силы и надежды на то, что можно построить мир без налогов, паспортов и чиновников. Ему выдали простую холщовую рубаху, и он чувствовал себя частью чего-то огромного и настоящего.

Щукин же времени не терял. Пока Костик и Стасик под присмотром двух хмурых махновцев «колдовали» над старым паровым двигателем локомобиля, профессор изучал эпоху изнутри. Он беседовал с бывшим пастухом, ставшим агитатором, записывал в блокнот структуру местного самоуправления и поражался тому, как легко люди отказываются от привычного государственного порядка.

— Это уникальный социальный эксперимент, Миша, — говорил Щукин вечером, когда они устроились на ночлег в бывшей панской библиотеке, где теперь прямо на полу были навалены матрасы. — Хаос, который пытается стать космосом. Но долго ли он продержится между молотом белых и наковальней красных?

Тем временем в лесополосе Хронодрон, надежно укрытый брезентом и ветками, терпеливо ждал своего часа. Стасик, которому удалось «стащить» из штабных запасов несколько метров медной проволоки и старый сгоревший трансформатор, каждую свободную минуту думал о Модуле Пять.

— Ну как? — спросил Костик, когда они вернулись после смены у локомобиля. — Почти всё рассчитал, — азартно прошептал Стасик. — Завтра, если нас не пошлют на передовую, проберусь к машине. Сделаю шунт, заменю катушку — и мы снова в деле. Только бы анархисты не решили, что эта «куча мусора» в лесу мешает им маневрировать.

В ту ночь над имением  горели яркие звезды, а внизу, у костров, анархисты пели под гармошку про черные знамена и вольную долю. Путешественники во времени засыпали под этот тревожный и манящий ритм 1919 года.

Белые! Офицерье!!

Раздался вопль по утру. Анархисты все разом бросились разбирать орудие. Щусь подлетел к хрононавтам
-эй, профессор, стрелять умеешь?
-а то, Федос! Еще как!
-тогда за дело! Руби дрова!!
Бой за имение  не просто шел — он кипел, выплескиваясь из балок на подстриженные панские газоны. Это была яростная, матерная, кровавая круговерть, где жизнь и смерть сходились в рукопашную каждые пять минут. Путешественники во времени, еще вчера спорившие о физике и истории у автомата с газировкой, теперь были впаяны в этот хаос.

— Патроны! Миша, не спи, мать твою, патроны неси! — орал Костик, чье лицо было густо покрыто пороховой гарью. Он припал к станковому пулемету, наспех установленному в проеме первого этажа конюшни. Стасик, матерясь не хуже заправского анархиста, помогал заправлять ленту, его пальцы были в крови от острых краев металла.

Миша, оглушенный грохотом, полз по битому кирпичу, прижимая к груди тяжелый цинковый ящик. Над головой свистели пули, сбивая штукатурку. В этот момент он не думал ни о прогрессе, ни о девяностых. Только о том, чтобы Костик успел срезать ту цепь дроздовцев в серых шинелях, что неумолимо приближалась к саду.

Профессор Щукин, которого обстоятельства заставили вспомнить молодость и службу в армии, руководил расчетом старой трехдюймовки, выкаченной прямо на парадное крыльцо. — Накат! Еще накат! Осколочным, прицел тридцать! Огонь! — командовал он, и пушка, рявкая, отплевывалась огнем и дымом, накрывая белую кавалерию в балке.

Щусь и «настоящие люди»

Час спустя всё закончилось. Белые, наткнувшись на яростное сопротивление и меткий огонь артиллерии, отошли. Двор имения был завален телами вперемешку с разбитыми телегами и панской мебелью, которую использовали для баррикад.

Из порохового дыма, как призрак, вынырнул Феодосий Щусь. Его щегольской доломан был порван на плече, в руке он сжимал окровавленную шашку. Он подошел к Костику, который, обессиленный, сидел на пулеметном ящике.

— Ну что, технари? — Щусь широко улыбнулся, и эта улыбка на его суровом лице выглядела странно молодо. — А я думал, вы только болты крутить умеете. А вы — волки степные! Если бы не твой «Максим», парень, они бы нас с фланга обошли. Ты, профессор, со своей пушкой — вообще золото. Батька таких людей ценит. Вы теперь — настоящие коммунары, кровью крещенные. Наша кость!

Он хлопнул Костика по плечу так, что тот едва не свалился с ящика, и пошел дальше, отдавая приказы о сборе трофеев и перевязке раненых. Миша, стоявший рядом с Щукиным, почувствовал странную гордость. Эти люди — жестокие, необразованные, живущие одним днем — только что признали их своими.

Диспут на крови

К полудню, когда дым рассеялся, а убитых прибрали, в штаб-квартиру коммуны прикатила бричка, запряженная тройкой сытых лошадей. Из нее вышел человек в кожаной куртке, с красной звездой на фуражке и тяжелым, комиссарским взглядом.

— Глыба приехал, — шепотом разнеслось по двору. Политический комиссар от красных, присланный для «координации» действий с Махно.

Глыба не стал тратить время на приветствия. Он встал на крыльцо, обвел взглядом уставших анархистов и крестьян и заговорил голосом, в котором лязгал металл: — Слава героям, отбившим натиск контрреволюции! Но, товарищи, этот бой показал: партизанщина обречена. Ваша коммуна — это хаос. Без централизованного руководства, без железной роли партии, без дисциплины Пролетариата вы — мясо для деникинских шашек. Нужно немедленно входить в структуру Революционного Военного Совета, подчиняться приказам из Харькова!

Среди махновцев прошел ропот. Махно, сидевший на стуле в тени, лишь прищурился. И тут вперед выступил Миша. Черный от гари, в рваной рубахе, со взором, горящим после боя, он выглядел как истинный трибун революции.

— Позвольте, товарищ! — голос Миши зазвенел, перекрывая гул голосов. — Вы говорите о «железной воле», а мы здесь видели волю народную. Вы хотите заменить одну диктатуру — помещиков и царя — на другую — чиновников и комиссаров? Вы хотите забрать у крестьянина землю, которую он только что полил своей кровью, и загнать его в совхозы, где он снова будет батраком, но теперь уже на государство?

Глыба набычился, его рука легла на кобуру маузера. — Ты кто такой, малец, чтобы со мной  спорить? Революция требует жертв! Дисциплина — залог победы!

— Революция требует свободы! — отпарировал Миша, делая шаг вперед. — Если мы победим белых, но построим тюрьму, где партия будет решать, что нам есть и сколько пахать, — значит, мы зря проливали кровь. Анархисты воюют за мир без власти панов и комиссаров. За вольный союз свободных тружеников! Это и есть высшая дисциплина — дисциплина совести и братства, а не приказа сверху!

Двор взорвался аплодисментами и криками одобрения. Анархисты подбрасывали папахи, крестьяне согласно кивали. Глыба позеленел от ярости. Он понял, что проиграл этот спор пацану, за которым стояла правда момента. Махно коротко хохотнул.

Конец вольницы

Диспут прервал тревожный звон колокола на церковной звоннице. Всадник-дозорный влетел во двор, загоняя коня: — Шкуровцы! Целый полк «Дикой дивизии»! С артиллерией! Идут с севера, отрезают дорогу на Гуляй-Поле! Это не налет, это карательная операция!

Махно мгновенно вскочил, лицо его стало жестким, как сталь. — Щусь! Выводи тачанки на рубеж! Пехоту — в окопы! Держаться до темноты, потом уходим в камыши!

Глыба, воспользовавшись моментом, прыгнул в свою бричку и, стегнув лошадей, рванул в противоположную сторону.

Щукин схватил Мишу за плечо. — Всё, Миша, игры кончились. С Дикой дивизией нам не сладить. Стасик,  Модуль Пять готов?

Стасик, бледный как полотно, кивнул: — Да, Аркадий Палыч. Вчера ночью закончил, всё пропаял. Прыгнет.

— Команда, слушай мой приказ! — Щукин заговорил командирским тоном, который не терпел возражений. — Ретируемся к машине. Наша миссия здесь завершена. Живо!

Они рванули через сад к лесополосе. Увидев это, Щусь, который уже садился на коня, крикнул им: — Эй, технари! Куда вы? Зайдите в подвал, мы вас прикроем! Не дадим вас в обиду!

— Мы в лесополосу, Федосей! — проорал Щукин на ходу. — Займем позицию там, чтобы они вас с фланга не обошли! Держитесь, братва! Безвластие — мать порядка!

Махновцы ответили одобрительным ревом. Они были уверены, что их «мастера» идут на верную смерть, чтобы дать им шанс.

Прыжок сквозь кавалерию

Они влетели в лесополосу, когда артиллерия Шкуро начала методично перепахивать село. Хронодрон под брезентом встретил их тишиной.

— Быстро, маскировку долой! — Щукин прыгнул в кресло пилота. — Запуск! Контур прогревается! Тридцать секунд до стабилизации! — Стасик лихорадочно крутил ручки настройки Модуля Пять.

Гул машины нарастал, перекрывая звуки боя. Миша, вцепившись в поручни, смотрел сквозь просвет в ветках. И тут они появились.

Казаки полка Шкуро, в черных черкесках, на великолепных конях, вылетели из-за бугра прямо на их лесополосу. Впереди, на вороном жеребце, скакал офицер с белым башлыком и наганом в руке. Он увидел странную мерцающую конструкцию и людей в ней.

— Стой! — проорал офицер, вскидывая наган. — сдавайтесь, красные гады! Окружай их! Лови жидву !



Казаки, рассредотачиваясь по опушке, вскидывали винтовки.

— Стасик, сейчас или никогда! — рявкнул Щукин.

 — Готов! Запускаю синхронизацию! — Стасик ударил по главной кнопке.

Мир за окнами Хронодрона дрогнул. Время потекло вспять.

И тут произошло то, чего они еще никогда не видели. Модуль Пять, отремонтированный в кустарных условиях, сработал нештатно, но эффективно. Смещение вектора произошло не только во времени, но и в локальном пространстве-времени вокруг аппарата.

На глазах у путешественников фигуры скачущих казаков Шкуро застыли в самых невероятных позах. У одного казака конь застыл в прыжке, у другого сабля застыла в воздухе. Офицер с наганом, с искаженным криком лицом, застыл, целясь прямо в Щукина. А затем их тела начали распадаться. Не в пыль, а на крупные, мерцающие фрагменты, словно фигуры из битого стекла или кубики голограммы. Они застыли, распадаясь в воздухе, и через секунду просто исчезли, растворившись в прозрачном мареве времени.

— Что это было... — прошептал Миша, покрываясь холодным потом.

— Это Модуль Пять, Миша, — ответил Щукин, лихорадочно корректируя курс на приборной панели. — Мы сместились так быстро, что вырвали кусок их реальности из нашей оси времени. Их просто... не стало в этом моменте.

Мир за окнами запульсировал. Пленка истории снова побежала вспять, но теперь гораздо быстрее. Разрывы снарядов сворачивались в стволы пушек, разрушенные дома имения восстанавливались, черный дым втягивался обратно в печные трубы. Двадцатый век испарился, а девятнадцатый стремительно отматывался назад .Пронеслись в обратном направлении шестидесятые, пятидесятые...



Калужская глушь 1829 года

— Настраиваю пространственное смещение! — выкрикнул Щукин, вращая массивный руль-штурвал. — Уходим от войн и революций! Нам нужна тишина! Идем в Калужскую область! Год... год 1829-й! Время Пушкина и Николая Павловича!

Хронодрон швырнуло, словно в центрифуге. Ощущение жуткой тошноты вернулось, но длилось недолго. Резкий удар, и машина приземлилась. Гул турбин стих, сменившись звенящей тишиной.

Они оказались в густом, дремучем лесу. Здесь не было терновника и акации, только вековые дубы, сосны и бурелом. Воздух был прохладным, пах мхом, прелой листвой и грибами.

— Мы живы? — спросил Костик, осторожно открывая глаза.

— Календарь замер на отметке «20 сентября 1829 года», — Щукин сверился с приборами. — Место — Медынский уезд Калужской губернии. Команда, мы на месте.

— Профессор, — Стасик вылез из машины, осматривая Модуль Пять. — Он сгорел. Окончательно. На этот раз перемычкой не отделаешься, нужны оригинальные лампы. Мы застряли.

— Не застряли, Станислав, а прибыли, — Щукин улыбнулся, и на этот раз его улыбка была спокойной. — Модуль Пять — капризная штука, но мы в безопасности. Здесь нас не найдут ни красные, ни белые, ни КГБ. Мы задержимся здесь, друзья мои. Это уникальный шанс изучить эпоху, которая создала русскую культуру. Маскируем Хронодрон!

Работа пошла ходко. Брезент, покрытый слоем степной пыли 1919 года, теперь, среди мха и бурелома 1829 года, выглядел как старый, замшелый валун. Они закидали его ветками и опавшей листвой так, что даже с пяти шагов аппарат было не опознать.

Земля помещика Острожского

— Все, — Щукин выпрямился, поправляя пиджак, который теперь выглядел как странный сюртук. — Мы — тени. Наша задача — наблюдать. Идем на разведку.

Они вышли из леса и двинулись вдоль его опушки по некошеному полю. Трава была высокой, по пояс. Сентябрьское солнце светило мягко, не раскаляя воздух.

Пройдя около километра, они увидели вдали группу людей. Это были крестьяне в простых холщовых рубахах, подпоясанных кушаками, и в портах. Женщины были в сарафанах и повойниках. Они не работали, а сидели у межи, обедали хлебом и квасом.

Заметив странную четверку в необычных одеждах, крестьяне замерли. Один из них, старик с длинной белой бородой, медленно поднялся, опираясь на посох.

— Здорово, добрые люди, — сказал Щукин, стараясь придать голосу приветливость, но и властность — здесь ценили субординацию.

— Здравствуйте и вам, баре, — старик поклонился, но без подобострастия, скорее с настороженным любопытством. — Вы, видать, проездом? У вас одежды больно чудные.

— Проездом, — кивнул Щукин. — Скажи, мил человек, что это за место? И чья это земля под нашими ногами?

Старик посмотрел на них, как на детей, которые не знают элементарных вещей: — Так то Калужская губерния, Медынский уезд, волость Серединская. А земля эта, коли вы не знаете, — помещика Острожского, батюшки. Мы все его крестьяне крепостные. У него, Острожского, здесь и усадьба, и село Воскресенское в трех верстах. Вы, видать, с господами Острожскими незнакомы? Они люди знатные, столичные.

Миша посмотрел на Щукина. В глазах ассистента читался немой вопрос: «Крепостные? Настоящие?». Глава 1919-го закончилась. Глава 1829-го, со всем её великолепием и крепостным правом, только начиналась. На поле царила тишина, и только сентябрьский ветерок шелестел в высокой траве, баюкая историю, в которую они только что шагнули.

Щукин поправил очки , которое чудом уцелели после всех передряг, и посмотрел на свои запыленные ботинки. Мысль о ночевке в сыром калужском лесу, где, по слухам, до сих пор могли водиться если не медведи, то лихие люди, его тоже не прельщала.

Стасик подошел к Щукину и шепнул:

-профессор! Знаете что? А давайте к помещику в имение завалимся, скажем что мы инженеры, потерпели так сказать транспортную аварию, просимся на постой. А? Как оно вам?

— Инженерами, говоришь? — профессор задумчиво почесал затылок. — Хм, что ж, Стасюндрий, в этом есть рациональное зерно. В 1829 году «инженер» звучит солидно, почти как «маг и кудесник». Россия в это время как раз начинает бредить техническим прогрессом. Паровые машины, мосты, осушение болот...

— Вот именно! — подхватил Костик, энергично отряхивая свой комбинезон.

 — Скажем, что наша карета сломалась в паре верст отсюда, кучер погнал лошадей в город за помощью, а мы, дескать, решили прогуляться.

— Карета — это хорошо, — кивнул Миша, понемногу приходя в себя после исчезновения казаков Шкуро. — Но посмотрите на нас. На мне рубашка из будущего, на вас — пиджак из другого будущего. И ни одного лакея, ни одного сундука. В это время дворянин без слуги — это либо большой оригинал, либо подозрительный субъект.

— Скажем, что мы приверженцы западных идей и простоты! — не унимался Костик. — Профессор, вы будете главным — инженером путей сообщения, а мы — вашими помощниками. Стасик — по механической части, я — по чертежам, а Мишка... Мишка будет секретарем.

Стасик, который до этого молча изучал горизонт, наконец подал голос: — Главное — не ляпнуть ничего про электричество или атом. И про Николая Первого помалкивать. Тут время такое: за лишнее слово можно и в каземат, и в солдаты.

Щукин выпрямился, стараясь придать своей фигуре ту академическую осанку, которая когда-то заставляла трепетать студентов на лекциях. — Решено. Идем в усадьбу. Если Острожский — человек просвещенный, он примет нас из любопытства. Если нет — будем надеяться на исконное русское гостеприимство. Главное — держитесь уверенно. Мы — посланцы прогресса, хоть и без кареты.

Они попрощались с крепостными, которые провожали их недоуменными взглядами, и зашагали по наезженной колее, ведущей к селу Воскресенскому. Впереди, за поворотом, уже показались маковки сельской церкви и стройные колонны помещичьего дома, белеющие на фоне темной зелени парка. Эпоха Пушкина и парадных мундиров ждала их, и пути назад, в лесополосу, уже не было.



Гости статского советника Острожского.



Усадьба Острожских встретила их торжественным спокойствием золотого сентября. Белый дом с мезонином и классическим портиком казался островком непоколебимого порядка после кровавого безумия Гуляй-Поля.

Их приняли не сразу. Сначала на крыльцо вышел величественный дворецкий в ливрее, который долго и подозрительно оглядывал запыленную четверку. Однако тон Щукина — смесь столичного высокомерия и научной снисходительности — сделал свое дело. Спустя десять минут их провели в просторный кабинет, пахнущий дорогим табаком.

Помещик, Николай Матвеевич Острожский , оказался мужчиной лет пятидесяти, с закрученными вверх усами, и живыми, умными глазами.

— Господа инженеры? — он поднялся из-за стола, шурша халатом. — Какая редкая удача! Я, признаться, сам грешен интересом к механике. Выписываю журналы из Парижа, да разве ж бумага заменит живую мысль? Карета ваша, говорите, под Медынью встала? Ах, дороги наши, дороги… чистое проклятие.

— Именно так, Николай Матвеевич, — Щукин вежливо поклонился. — Аркадий Палыч Щукин, к вашим услугам. Мои ассистенты: Михаил, Константин и Станислав. Мы направляемся в Петербург с изысканиями по части гидравлических машин.

В этот момент дверь кабинета бесшумно отворилась, и в комнату вошла девушка. Миша, стоявший чуть позади профессора, почувствовал, как сердце пропустило удар. Полина, дочь помещика, была воплощением той самой романтической эпохи: тонкий стан, затянутый в светлое платье, темные локоны и глаза, в которых светился не только интерес, но и какая-то дерзкая искра.

Она взглянула на Мишу. Тот, забыв о приличиях, не отвел глаз. В 1829 году такой взгляд считался почти вызовом, но Полина лишь едва заметно улыбнулась и склонила голову в изящном реверансе. Ей на вид было лет девятнадцать, и в этой глуши появление молодых, странно одетых, но явно образованных людей было сродни падению кометы.

— Полина, душа моя, — Острожский просиял. — Посмотри, какие у нас гости! Ученые мужи! Распорядись, чтобы господам отвели лучшие комнаты в мезонине. И вели подавать ужин через час!

Как только они оказались в выделенных им комнатах, Щукин запер дверь на засов и, понизив голос до свистящего шепота, набросился на техников.

— Слушайте меня, механики самоучки! — он схватил Стасика за пуговицу. — Мы здесь как на вулкане. Если Острожский узнает, что у нас за «гидравлическая машина» в лесу под брезентом, нас объявят колдунами или шпионами. Стасик, ты сказал, что Модуль Пять сгорел. Кровь из носу, но ты должен его восстановить!

— Аркадий Палыч, из чего? — взмолился Стасик. — Здесь 1829 год! Тут самое технологичное устройство — это самовар! Где я возьму вакуумные трубки или хотя бы качественную изоляцию?

— Думай! — отрезал Щукин. — Используй серебро из ложек, медь, стеклодувов местных найди… Костик, помогай ему. Мы не можем оставаться здесь вечно. Миша вон уже глазами барышню ест вовсю, того и гляди, в историю влипнет по самые уши!

Ужин был по-царски обильным. Стол ломился под тяжестью серебра и фарфора. В центре возвышалась огромная кулебяка на двенадцать углов, от которой исходил божественный аромат рыбы и грибов. Рядом красовался гусь, запеченный с тимьяном и яблоками, а в высоких хрустальных бокалах играло рубиновыми искрами старое рейнское вино.

Острожский был в восторге. Разговор быстро перешел к вопросам просвещения и будущего России.

— Вы говорите, Аркадий Палыч, что за паром — будущее? — помещик с аппетитом отрезал кусок гуся. — Любопытно, любопытно. Я вот думаю мельницу свою на новый лад перестроить. Поможете советом?

Миша сидел напротив Полины. Он чувствовал, как вино и атмосфера старинного дома кружат ему голову. Полина слушала их беседу, подперев подбородок рукой, и её взгляд всё чаще останавливался на Мише.

— А правда ли, Михаил, — тихо спросила она, когда отец увлекся спором с Щукиным о Лапласе, — что в больших городах теперь модно не верить в предопределение? Говорят, разум может всё?

— Разум может многое, Полина Николаевна, — ответил Миша, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Но даже самый острый разум бессилен перед... некоторыми обстоятельствами. Иногда судьба забрасывает нас так далеко, что никакие расчеты не помогают.

— И вам не страшно? — она чуть подалась вперед. — Оказаться в неизвестном месте без свиты, без багажа...

— Рядом с вами — совсем не страшно, — выпалил Миша.

Полина вспыхнула, но глаз не опустила.  Несколько секунд она смотрела ему в глаза , это был взгляд, от которого Мишу едва не подбросило в воздух.

Щукин, заметив это, кашлянул и громче обычного спросил Острожского о видах на урожай. Он понимал: если они задержатся здесь еще на неделю, вытащить ассистента из девятнадцатого века будет сложнее, чем починить Модуль Пять с помощью кузнечного молота.



Парк поместья Острожских в этот вечер казался декорацией к пьесе. Тяжелые золотые кисти лип замерли в безветрии, а воздух был настолько прозрачен, что каждый шорох опавшего листа казался неуместным и громким. Миша и Полина шли по заросшей аллее, ведущей к старому пруду.

Полина шла легко, едва касаясь носками туфелек травы, а Миша чувствовал себя так, словно он наконец-то попал домой — в ту самую Россию, о которой только читал в пожелтевших томах.

— Вы так странно смотрите на деревья, Михаил, — тихо проговорила Полина, поправляя шаль. — Будто видите их впервые. Или боитесь, что они исчезнут.

— Они и правда могут исчезнуть, Полина Николаевна, — ответил Миша, останавливаясь у липы, покрытой серым лишайником. — В моем мире... то есть там, откуда я родом, всё меняется слишком быстро. Мы не умеем ценить тишину.

Он посмотрел на её профиль, чистый и ясный, как на старинной камее. Ему вдруг отчаянно захотелось поделиться с ней чем-то настоящим, не скрываясь за маской инженера.

— Я иногда записываю свои мысли... в рифму. Хотите послушать?

Полина замерла, её глаза расширились от любопытства. — О, неужели вы еще и поэт? Впрочем, папа говорил, что истинный ученый всегда немного мечтатель. Прошу вас, читайте!

Миша откашлялся. Он не был профессиональным поэтом, но ритм этой осени сам диктовал слова. Он начал читать — негромко, но с той страстью, которая рождается только при осознании хрупкости момента:

«Мгновенье замерло в янтарном свете дня,
 И время, словно нить, в руках запуталось.
 Вы смотрите так нежно на меня,
А небо в дымку серую окуталось...»

Он читал о странствиях, о потере берегов и о том, что единственным якорем в бесконечном океане времени может стать взгляд любимого человека. Когда он закончил, в парке воцарилась такая тишина, что было слышно, как бьется его собственное сердце.

— Это... это прекрасно, — прошептала Полина. — В ваших стихах столько печали. Будто вы знаете что-то такое, чего не знаем мы. Знаете, вы мне напоминаете Александра Сергеевича.

Миша вздрогнул. — Кого? Пушкина?

— Да, — Полина чуть улыбнулась. — Он ведь тоже такой... мятежный. Вы читали его последние работы? Его «Полтаву»? Или главы из нового романа в стихах?

Миша почувствовал, как по коже пробежал мороз. Прямо сейчас, где-то в Петербурге или в Москве, Пушкин — живой, настоящий, полный сил — ходит по тем же улицам.

— О да, — с чувством сказал Миша. — Мне чрезвычайно нравятся его работы. Знаете, Полина Николаевна, он великий человек. И то, что он пишет сейчас... поверьте, это останется в веках. Люди будут учить его строки наизусть спустя двести лет.

Полина звонко рассмеялась, прикрыв рот ладонью. — Двести лет? Ну, вы и фантазер, Михаил! Но мне нравится ваша вера в него. Многие наши соседи находят его слог дерзким, а мысли — опасными. Но я... я чувствую в его стихах биение самой жизни. Как и в ваших.

Она сделала шаг ближе. Миша почувствовал тонкий аромат духов — цветочный, чуть терпкий. — Михаил, скажите мне правду, — её голос стал совсем тихим. — Кто вы на самом деле? Инженеры не читают таких стихов. И у инженеров не бывает таких глаз — в них отражается не чертеж, а целая вечность.

Миша уже открыл рот, чтобы сказать ей всё — про Хронодрон, про 1964-й, про тачанки Махно и про то, что он пришел из будущего, — но в этот момент из глубины парка донесся резкий, сухой кашель профессора Щукина. Аркадий Павлович стоял в тени дуба, скрестив руки на груди, и его очки недобро поблескивали.

— Михаил! — позвал он. — Нам пора обсудить проект мельницы с Николаем Матвеевичем. Не смейте более утомлять Полину Николаевну своими... изысканиями.

Миша вздохнул, поклонился Полине и поцеловал её руку. Её пальцы на мгновение задержались в его ладони, и он понял: этот 1829 год стал для него самой опасной ловушкой во всех их путешествиях. Ловушкой, из которой он, возможно, и не захочет выбираться.



В комнате, отведенной техникам, было душно от запаха дешевых сальных свечей и тревоги. Как только дверь захлопнулась, Щукин обернулся к Мише. Лицо профессора, обычно выражавшее лишь научный азарт, сейчас напоминало маску инквизитора.

— Вы с ума сошли, Михаил?! — прошипел он, хватая ассистента за лацкан.
 — Какие стихи? Какой Пушкин? Вы понимаете, что один ваш неосторожный вздох — и мы окажемся в Петропавловской крепости по обвинению в чернокнижии или, что еще хуже, в политическом заговоре?

— Аркадий Павлович, она просто... — попытался вставить Миша, но Щукин перебил его яростным жестом.

— Она — дочь помещика девятнадцатого века! Для нее вы — загадочный инженер, а для истории вы — аномалия, которая может сдетонировать в любой момент. Прекратите эти шашни! Мы здесь не на курорте и не в романе Тургенева. Мы в капкане времени, из которого выход завален обломками Модуля Пять. Живо к столу!

Он усадил Мишу на колченогий стул и жестом подозвал Костика со Стасиком. Те уже разложили на массивном дубовом столе остатки схем и несколько «трофеев», добытых в усадьбе.

— Итак, господа, — Щукин перешел на деловой тон, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Открываю наше чрезвычайное собрание. Цель одна: изготовление резонансного контура для пятого модуля. Станислав, докладывай ситуацию без прикрас.

Стасик вздохнул, потирая переносицу. — Ситуация дрянная, Аркадий Палыч. Контур сгорел «в уголь». Нам нужна катушка индуктивности с дикой добротностью и, самое главное, изолятор, способный выдержать полевой пробой. Здесь нет ни лака, ни фторопласта, ни даже нормальной резины.

— А что есть? — спросил Костик, вертя в руках серебряный подсвечник.

— У нас есть медь, — Стасик загнул палец. — Я видел в кузнице у Острожского отличную медную проволоку, ее тянут для каких-то хозяйственных нужд. Но она голая. Если мы ее намотаем виток к витку — всё закоротит при первом же импульсе.

— Нужен шелк! — внезапно осенило Щукина. — В эту эпоху шелк — лучший изолятор. Мы можем пропитать шелковую нить натуральной смолой или воском.

— Шелк — это полбеды, — Стасик покачал головой. — Нам нужен сердечник. И не из простого железа, а с высокой магнитной проницаемостью. Иначе поле не стабилизируется, и при следующем прыжке нас не просто распылит на атомы, как тех казаков, а размажет тонким слоем по всей эпохе классицизма.

— У Острожского в кабинете я видел коллекцию метеоритов, — подал голос Миша, стараясь загладить вину. — Он хвастался, что один из них — «небесное железо», очень чистое.

Щукин просиял, ударив ладонью по столу. — Вот оно! Метеоритное железо — идеальный феррит для наших целей. Костик, на тебе — добыть медь и организовать «лабораторию» в старой мельнице, подальше от лишних глаз. Стасик — расчеты витков и изоляция. Миша...

Щукин строго посмотрел на ассистента. — А вы, Михаил, будете использовать свой талант красноречия. Вы должны выпросить этот метеорит у Острожского под предлогом «научного опыта по гальванизму». Но упаси вас бог в процессе этого опыта обещать Полине Николаевне Луну с неба. Нам нужно только железо.

— А как мы будем паять? — спросил Костик. — Канифоли нет, припоя нет.

— Будем использовать свинец от охотничьей дроби и живицу из соснового бора, — отрезал Щукин. — Мы инженеры или кто? У нас есть знания двадцатого и двадцать первого  веков и ресурсы девятнадцатого. Если Ломоносов строил лаборатории из ничего, то и мы справимся. Работаем, господа. Завтра начинаем «великое строительство» на мельнице.

В окне мезонина тускло светилась луна, освещая четырех человек, которые в тишине русской усадьбы готовили техническую революцию, способную пробить брешь в самой ткани мироздания.

Утро следующего дня началось для Миши с тяжелого разговора в кабинете Острожского. Помещик, попыхивая длинной трубкой, с сомнением разглядывал черный, оплавленный камень, лежащий на бархатной подушке.

— Отпилить? От небесного гостя? — Николай Матвеевич нахмурился. — Помилуйте, Михаил, это же редкость необычайная! Мне его из самой Сибири привезли. Я полагал, он будет украшением моей коллекции, а вы хотите его на части... Для «гальванических токов», говорите?

— Именно так, — Миша старался говорить веско, как учил Щукин. — Структура этого камня обладает уникальной способностью упорядочивать невидимые флюиды. Без этого малого фрагмента наш опыт по передаче импульса на расстоянии...

— Папенька, ну что вы право слово! — Полина, возникшая в дверях как солнечный луч, мягко положила руку на плечо отца. — Михаил и его друзья — такие ученые мужи! Если этот камень послужит просвещению, разве не будет это лучшей судьбой для него? Неужели вам жалко крохотного кусочка ради великого открытия, о котором, быть может, напишут во всех ведомостях?

Острожский посмотрел на восторженную дочь, затем на серьезного Мишу и сдался. — Ну, полно, полно... Коли так — берите. Но только самую малость! Чтобы облик камня не слишком пострадал.

Таинства на мельнице

Работа закипела в старой заброшенной мельнице на краю имения. Это место Щукин выбрал не случайно — шум воды скрывал странные звуки, а удаленность от дома позволяла избежать лишних вопросов.

Костик и Стасик преобразились. В кожаных фартуках, заляпанные сажей и воском, они напоминали средневековых алхимиков. Стасик с ювелирной точностью вытачивал из «небесного железа» сердечник, используя самодельные абразивы. Костик же, задыхаясь от едкого дыма, варил в чугунке смесь сосновой живицы и воска, в которой вымачивал тончайшие шелковые ленты, выпрошенные Полиной из запасов гувернантки.

— Виток к витку, Стас, — шептал Щукин, самолично контролируя намотку. — Если рука дрогнет и изоляция лопнет, мы получим не контур, а фейерверк.

— Идем по графику, Аркадий Палыч, — буркнул Стасик, аккуратно укладывая блестящую медную нить. — Если метеорит не подведет, добротность будет сумасшедшая.

Поцелуй под старой ивой

К вечеру, когда Щукин объявил технологический перерыв для просушки смолы, Миша снова нашел Полину в парке. Солнце клонилось к закату, а воздух наполнился ароматом увядающих трав.

— Вы совершили чудо, Полина Николаевна, — сказал Миша, когда они подошли к плакучей иве, склонившейся над тихой водой пруда. — Без вашей помощи мы бы не сдвинулись с места.

— Вы говорите о камне, — она грустно улыбнулась, глядя на свое отражение. — А я думаю о том, что когда ваш «опыт» закончится, вы уедете. В свой Петербург... или куда-то еще дальше.

Миша почувствовал, как внутри всё сжалось. Он не мог больше играть роль холодного инженера. Он подошел ближе, чувствуя тепло её дыхания.

— Если бы вы знали, как трудно мне думать о разлуке, — прошептал он. — Вы — самое прекрасное, что случалось со мной во всех моих... путешествиях.

Он снова заговорил стихами, но на этот раз они не были книжными. Это были слова, рожденные здесь и сейчас:

«Пускай века за нами заперли врата,
И небо звездное над нами — лишь вуаль,
Но эта тишина и ваша чистота сильнее,
Чем времен пугающая даль...»

Полина подняла на него глаза, полные слез и нескрываемого обогащения. — Михаил... — выдохнула она.

Миша не выдержал. Он осторожно коснулся её щеки, а затем накрыл её губы своими. Это был поцелуй, в котором смешались два века: его нетерпеливая энергия будущего и её трепетная нежность девятнадцатого столетия.

Полина на мгновение замерла от неожиданности, но тут же, словно отбрасывая все условности своего строгого воспитания, потянулась к нему. Она обвила его шею руками и ответила на поцелуй с такой искренностью и силой, что у Миши закружилась голова. В этот момент для них не существовало ни Острожского, ни Хронодрона, ни законов физики.

Она отстранилась первой, сияющая и бесконечно счастливая. — Я знала, — прошептала она, прижимаясь лбом к его плечу. — Я знала, что вы не просто инженер. Вы мой рыцарь, мой поэт...

Миша обнимал её, глядя поверх её головы на темный лес, где пряталась машина, способная унести его отсюда навсегда. И впервые в жизни он по-настоящему испугался того, что Хронодрон может заработать.



Работа на мельнице шла своим чередом, но в тяжелом, пропитанном запахом канифоли и озона воздухе висело напряжение. Миша, чьи руки были по локоть в липкой смоле — он помогал Стасику герметизировать обмотку нового контура — трудился механически. Его мысли всё время возвращались к иве у пруда и к тому обжигающему чувству, которое не имело права на существование в рамках их миссии.

В дверях мельницы показалась Катька — дворовая девчонка, доверенная служанка Полины. Она испуганно огляделась, стараясь не смотреть на странные медные спирали и мерцающие приборы, юркнула к Мише и, сунув ему в руку клочок надушенной бумаги, исчезла так же быстро, как и появилась.

Миша отошел к окну и развернул записку. Его сердце забилось в ритме неисправного генератора. Почерк был беглым, летящим, с характерными для эпохи ятями, но содержание... Содержание заставило его забыть, как дышать.

«Я к Вам пишу — чего же боле? Что я могу еще сказать? Теперь, я знаю, в Вашей воле меня презреньем наказать...» — начиналось письмо.

Полина не копировала Пушкина, нет. Но в этом времени, в этом культурном коде, ее чувства не могли облечься в иные формы. Это была исповедь. Она писала о том, что с первого мгновения узнала в нем «того самого», о ком грезила в тишине деревенских ночей. Она писала о своем страхе перед его таинственностью и о своей готовности следовать за ним, куда бы ни вела его судьба и его «странная наука».

«...Но мне порукой Ваша честь, и смело ей себя вверяю. Приходите сегодня к старой беседке на холме, когда взойдет луна. Молю об одном — не молчите, ибо молчание Ваше будет мне смертным приговором».

Миша сжал записку в кулаке. Он чувствовал себя последним подлецом. Он знал, что через день или два, как только высохнет лак на катушке, Щукин даст команду на запуск. И тогда — вспышка, смещение фаз, и Полина останется стоять у беседки, глядя в пустое небо, а он... он будет лететь сквозь века обратно в свой холодный и технологичный мир.

— Михаил! — резкий голос Щукина вырвал его из оцепенения. Профессор стоял рядом, подозрительно глядя на зажатую в руке бумажку. — Что там у вас? Опять корректура чертежей? Или... послание из другого «измерения»?

— Это... это личное, Аркадий Павлович, — глухо ответил Миша, пряча записку в карман.

— Личное здесь только одно — наше выживание! — Щукин подошел вплотную. — Стасик закончил намотку. Завтра утром мы идем в лес к машине для финальной установки контура. Сегодня ночью — никаких прогулок. Всем спать. Это приказ.

Миша посмотрел на профессора, потом на Стасика, который осторожно укладывал «метеоритную» катушку в деревянный ящик, и понял: он нарушит этот приказ. Даже если это будет последнее, что он сделает в девятнадцатом веке.



Ночь была наполнена шелестом листвы и далеким, тоскливым криком совы. Миша, прокравшись мимо спящих техников и осторожно миновав скрипучую половицу в коридоре мезонина, выбрался в сад. Луна, огромная и холодная, висела над усадьбой, заливая парк призрачным мертвенным светом.

Беседка на холме, окруженная зарослями сирени, казалась в этом свете античным храмом, затерянным в калужских лесах. Миша едва успел подняться по ступеням, как из густой тени к нему метнулась светлая фигура.

— Михаил! Вы пришли! — Полина почти вскрикнула, и в следующее мгновение она уже была в его объятиях.

Она прижалась к нему так крепко, словно боялась, что он прямо сейчас рассыплется в звездную пыль. От нее пахло ночной прохладой и тем самым цветочным ароматом, который теперь навсегда ассоциировался у Миши с этим веком.

— Полина, я не мог не прийти... — прошептал он, зарываясь лицом в ее волосы. — Но вы не должны были писать такое. Ваша репутация, ваш отец...

Она отстранилась на мгновение, чтобы заглянуть ему в глаза. Ее лицо, бледное в лунном свете, светилось отчаянной решимостью.

— Какое мне дело до репутации, когда сердце мое более не принадлежит мне? — голос ее дрожал, но слова звучали твердо. — Михаил, с той самой минуты, как вы вошли в кабинет папеньки, я поняла, что жизнь моя изменилась бесповоротно. Вы не такой, как все эти господа, что приезжают к нам из губернии. В вас живет какая-то буря, какая-то тайна, которую я хочу разделить с вами.

Миша молчал, чувствуя, как его захлестывает волна нежности и невыносимой боли. Он гладил ее по плечам, понимая, что каждое ее слово — это приговор его совести.

— Я люблю вас, — прошептала она, и это признание, простое и величественное, заставило мир вокруг на секунду замереть. — Люблю так, как только можно любить в первый и последний раз. Не молчите, умоляю! Если я вам не мила, если сердце ваше занято другой там, в ваших дальних краях — скажите сейчас. Я вынесу это. Но не томите меня неизвестностью.

Миша взял ее лицо в свои ладони. Его пальцы, всё еще хранившие следы вчерашней работы и запаха смолы, казались ему слишком грубыми для ее кожи.

— Полина, послушайте меня, — выдохнул он. — Вы — самое чистое и светлое, что я встречал во всей Вселенной. Я люблю вас больше, чем могу выразить словами. Но моя жизнь... она не принадлежит мне. Я здесь лишь мгновение, вспышка...

— Тогда пусть это мгновение длится вечно! — она снова бросилась к нему, прерывая его речь поцелуем.

В этом поцелуе не было робости их первой встречи в парке. В нем была жажда, отчаяние и полное самоотречение. Миша отвечал ей с такой же неистовой силой, на мгновение забыв о Щукине, о Хронодроне и о том, что он — человек из будущего, который не имеет права на это счастье.

Они стояли в тени беседки, обнявшись, и Полина плакала от радости, прижимаясь к его груди. Она не знала, что завтра на старой мельнице прогреют лампы. Она не знала, что метеоритное железо уже готово пробить брешь в веках. Она просто была счастлива, веря, что ее рыцарь-инженер останется с ней навсегда в этом тихом 1829 году.

А Миша смотрел поверх ее головы на луну и понимал, что он только что совершил самое прекрасное и самое страшное преступление в своей жизни.

Полина отстранилась и посмотрела на Мишу взглядом, в котором сквозь слезы светилась удивительная, почти неземная мудрость. Она видела его смятение, чувствовала, как напряжено его тело, и, казалось, понимала больше, чем он осмеливался произнести.

— Михаил, не мучайте себя, — тихо сказала она, нежно коснувшись его щеки. — Я вижу, что Ваша тайна тяжела, и что путь Ваш лежит за пределы нашего уезда, а может, и самой нашей жизни. Если Вам суждено исчезнуть так же внезапно, как Вы появились — что ж... Я не стану проклинать судьбу.

Она сделала глубокий вдох, и в лунном свете её силуэт казался высеченным из мрамора.

— Вы дали мне то, о чем другие лишь читают в книжках. Вы открыли мне, что сердце может болеть от счастья. И если ценой за это знание будет вечное ожидание или вечная разлука — я согласна. Я счастлива уже тем, что познала, что такое любовь, и что объектом её стали Вы, а не какой-нибудь скучный соседский помещик.

Миша хотел что-то возразить, пообещать невозможное, но она приложила палец к его губам.

— У меня лишь одна просьба, Михаил. Одно маленькое желание, в котором Вы не можете мне отказать. Когда придет час... когда Ваша «инженерная миссия» будет окончена, и Вам нужно будет уходить — не исчезайте во мраке ночи, как вор. Позвольте мне проводить Вас. Позвольте мне дойти со всеми вами до самых границ парка, туда, где заканчиваются наши аллеи и начинается дремучий лес. Я хочу увидеть Вас в последний раз при свете дня и сохранить в памяти Ваш образ на фоне наших старых дубов.

Её голос не дрогнул, но Миша почувствовал, как к горлу подступил ком. Эта покорность судьбе и величие души девятнадцатого века ошеломили его. Она не требовала клятв, не умоляла остаться — она лишь просила права на достойное прощание.

— Хорошо, Полина... — глухо ответил он, сжимая её ладони. — Я обещаю. Когда придет время, Вы будете рядом.

Наступило утро решающего дня. В усадьбе царило необычное оживление, хотя внешне всё казалось прежним. Николай Матвеевич , не подозревая о драме, разыгрывающейся под его кровом, распорядился подать гостям на завтрак лучшие наливки и пироги, надеясь на продолжение дискуссий о «паровом прогрессе».

Однако Щукин был непреклонен. Его глаза горели решимостью, а в руках он сжимал заветный ящик с новым контуром из метеоритного железа.

— Пора, Николай Матвеевич, — торжественно произнес профессор, кланяясь хозяину. — Наши расчеты завершены, инструмент исправлен. Нам должно спешить в Петербург, дабы представить отчет в Департамент.

Помещик искренне огорчился, но удерживать не стал, лишь распорядился собрать в дорогу корзину с провизией.

Вся четверка вышла на крыльцо. Полина стояла чуть в стороне, бледная, но спокойная. Её глаза встретились с глазами Миши, и в этом обмене взглядами было сказано больше, чем во всех стихах Пушкина.

Они двинулись по аллее. Щукин шел впереди, за ним следовали притихшие Костик и Стасик, а замыкали шествие Миша и Полина. Они не держались за руки — приличия соблюдались до последнего — но их тени на золотой траве парка сплетались воедино.

У старой кованой ограды, за которой начинался глухой, нетронутый лес, Щукин остановился.

— Дальше мы пойдем одни, — твердо сказал он, взглянув на Полину. — Благодарим за гостеприимство, Полина Николаевна. Ваш вклад в науку... неоценим.

Полина лишь кивнула. Она подошла к Мише. Вокруг шелестели вековые липы, бабье лето замерло в прозрачном воздухе, и время — то самое время, которое они так стремились обуздать — казалось, на мгновение действительно остановилось.

— Идите, Михаил, — прошептала она, и в её глазах отразилось всё величие и вся трагедия 1829 года. — Идите к своей звезде. А я останусь здесь, хранить нашу тайну.

Миша в последний раз коснулся её руки, развернулся и быстро, не оглядываясь, пошел вслед за профессором в чащу, где под брезентом, присыпанный калужской землей, ждал Хронодрон.



Лес сомкнулся за их спинами, поглотив фигуру Полины, оставшуюся у ограды. Миша шел последним, спотыкаясь о корни и чувствуя, как внутри всё выгорает, превращаясь в холодную золу. Профессор Щукин, не оборачиваясь, лишь прибавил шагу, словно стремясь как можно скорее разорвать невидимую пуповину, связавшую их с этим веком.

Аппарат ждал их среди деревьев. Под слоем мха и веток он казался спящим зверем, обросшим чешуей из старого брезента.

— Живо, за работу! — скомандовал Щукин, срывая укрытие. — Костик, проверяй крепления станины! Стасик, ставь контур на место!

Стасик бережно достал из ящика катушку, обмотанную вощеным шелком. «Небесное железо» метеорита внутри неё поблескивало темным, маслянистым блеском. С ювелирной точностью он вставил её в пазы Модуля Пять.

— Контур на месте, Аркадий Палыч! Сопротивление в норме, изоляция держит, — Стасик вытер лоб испачканным в масле рукавом.

— По местам! — рявкнул Щукин. — Миша, сядь прямо и пристегнись! Хватит смотреть в лес, там уже никого нет.

Профессор ударил по тумблеру питания. Хронодрон отозвался низким, утробным рыком. Это не был гул , как в лаборатории Щукина в далеком двадцать первом веке— теперь в звуке слышалось металлическое дребезжание «небесного железа». Турбины начали раскручиваться, разгоняя воздух вокруг машины. Маховики запели свою высокую, пронзительную ноту.

— Прогрев ламп! — докладывал Стасик, не отрывая взгляда от манометров. — Десять процентов... тридцать... Накал пошел!

— Тестируем Модуль Пять! — Щукин затаил дыхание и осторожно нажал на педаль синхронизации.

Машину мелко затрясло. Воздух в кабине стал плотным и сладковатым на вкус. Вокруг аппарата закружились опавшие листья, но они не разлетались, а застывали в воздухе, подчиняясь возникшему полю.

— Резонанс есть! — вскрикнул Стасик. — Метеорит работает! Частота стоит как вкопанная! Мы можем смещаться по вектору координат!

— Тогда прощай, девятнадцатый век! — Щукин с силой потянул главный рычаг на себя.

Сквозь века в Подмосковье

Удар был такой силы, что Миша на мгновение потерял сознание. Когда зрение вернулось, мир за иллюминаторами Хронодрона превратился в бешено вращающуюся воронку. Лесные деревья  таяли, превращаясь в призрачные тени. Век Пушкина схлопнулся, оставив после себя лишь горечь поцелуя на губах Миши.

— Уходим глубже! — кричал Щукин, борясь со штурвалом. — Модуль Пять ведет нас на север! Мы меняем не только время, но и место! Нам нужно Подмосковье, но подальше от каменных джунглей!

Смена эпох происходила рывками. Пленка времени рвалась, склеивалась и снова неслась вспять. Вспышки войн, пожаров и строительств мелькали короткими кадрами. Пейзаж под ними менялся: исчезали усадьбы, дороги превращались в тропы, а затем и вовсе растворялись в непролазных чащах.

— Стабилизация! — закричал Стасик. — Мы выходим из потока!

Хронодрон совершил финальный кульбит в пространстве и с тяжелым хрустом приземлился в глубокий снег. Тишина, наступившая после рева турбин, была абсолютной.

Щукин дрожащими руками протер очки и посмотрел на приборы. — 1522 год. Февраль. Великое княжество Московское. Правит Василий Третий, — он обернулся к застывшим товарищам. — Господа, мы в начале шестнадцатого столетия. Под Москвой.

За окнами лежали бескрайние, суровые снега, а из-за высоких елей поднимался дым далекого костра. Шестнадцатый век встретил их ледяным дыханием и безмолвием дремучих лесов. На этом путешествие в «золотой век» было окончательно завершено.

Скажите спасибо старой закалке, — проворчал Щукин, с трудом вытаскивая из глубокого рундука под сиденьем тяжелые, объемные свертки. — Пока вы там в девятнадцатом веке стихи читали да катушки мотали, я догадался захватить комплект для «неблагоприятных климатических условий».

Он развернул одежду, и глаза ассистентов округлились. Это были длинные, до пят, тулупы, крытые плотным сукном и подбитые густым мехом, удивительно напоминавшие лисьи дохи. В комплекте шли высокие меховые шапки и валенки, обшитые кожей.

— Профессор, вы просто провидец! — Стасик с наслаждением влез в мех, чувствуя, как отступает ледяной холод шестнадцатого века. — В этом наряде мы сойдем за заезжих купцов из северных земель.

Переодевшись, они привычно взялись за маскировку. Хронодрон, утопающий в сугробах, забросали еловым лапником и завалили снегом так тщательно, что он превратился в обычный лесной холм.

— Ну, господа, — Щукин поправил шапку, — держим курс на восток. Если мои расчеты верны, до Москвы верст десять. Постарайтесь не удивляться слишком громко — в это время излишнее любопытство может привести прямиком на дыбу.

Москва златоглавая

Путь по заснеженному тракту занял несколько часов. И вот, из морозной дымки проступили очертания города. Это не была Москва из учебников. Перед ними предстала огромная крепость с деревянными стенами и белокаменными башнями Кремля, который при Василии III уже обрел свои знакомые черты. Город дымил тысячами печных труб, пах паленой щепой, навозом и свежевыпеченным хлебом.

Они вошли через ворота, стараясь держаться уверенно. Город бурлил. Узкие улочки были забиты санями, верховыми и пешеходами в ярких кафтанах.

— Смотрите, — шептал Щукин, едва сдерживая профессиональный восторг. — Никакого классицизма, никакой Европы. Чистая, кондовая Русь. Обратите внимание на резьбу на наличниках — это же уникальные допетровские мотивы!



Вскоре они вышли на рынок. Здесь жизнь била ключом. Ряды ломились от товаров: связки сушеной рыбы, горы пушнины, бочки с медом, заморские пряности и тяжелые рулоны восточных тканей. Гвалт стоял невообразимый — купцы зазывали покупателей, спорили, божились и смеялись.

Костик, чей аппетит всегда просыпался в самые неподходящие моменты, замер у лотка с выпечкой. От огромных, пышущих жаром пирогов шел такой аромат, что у всей четверки потекли слюнки.

— Матушка! — Костик, включив всё свое обаяние, подошел к румяной торговке в расписном платке. — Уж больно пироги у тебя знатные. А что внутри?

Торговка, молодая и бойкая женщина, окинула взглядом статного «купчика» в лисьей дохе и кокетливо поправила платок.

— Ишь, какой ласковый! С осетриной пироги, милок, с самой жирной! Сама пекла, пальчики оближешь.

— Осетрина — это дело! — Костик придвинулся ближе. — А дашь попробовать странникам? Уж очень вид у них соблазнительный, как и у хозяйки.

Торговка заливисто рассмеялась, привлекая внимание соседей. — Ой, и востер ты на язык, молодец! Ну, за такие речи — грех не угостить. Ешь на здоровье, гость дорогой! — Она отломила щедрый ломоть дымящегося пирога и протянула Костику.

Костик с наслаждением вгрызся в тесто. — Божественно... Профессор, Стас, Миха,  это вам не столовский беляш! Тут рыба настоящая!

Щукин, стоявший чуть поодаль и внимательно следящий, не тянутся ли руки местных воришек к их карманам, недовольно поморщился.

— Еще один ловелас в команде — это уже чересчур, — проворчал он в бороду. — Мало нам было Миши в девятнадцатом веке, теперь этот в шестнадцатом за подол держится. Константин, доедайте свою рыбу и идем дальше. Нам еще нужно понять, где здесь можно остановиться, чтобы не вызвать подозрений у земских ярыжек.

Они двинулись вглубь рынка, оставляя позади смеющуюся торговку. Москва 1522 года открывала перед ними свои заснеженные объятия, полные тайн и опасностей.

Постоялый двор встретил их тяжелым запахом пережаренного сала, овчины и крепкого сбитня. Хозяин, коренастый мужик по имени Федор, с окладистой бородой и цепким взглядом, преградил им путь у самого порога, не давая пройти к жарко натопленной печи.

— Доброго здоровья, гости заезжие, — пробасил Федор, неспешно вытирая руки о засаленный фартук. — Вижу, дохи на вас богатые, да только в наши времена верить на слово — себе дороже. Постой стоит алтын за ночь с души, да за харчи отдельно. Плату вперед кладите, тогда и за стол милости просим.

Щукин замер, и его лицо под меховой шапкой стало бледнее снега. Он лихорадочно начал шарить по карманам, в которых еще вчера позвякивали советские копейки и лежала пара ассигнаций времен Николая I, но здесь, в 1522 году, это была лишь бесполезная бумага и странный сплав металлов.

— Аркадий Палыч, — шепнул Костик, заметив замешательство профессора. — У нас что, совсем «пусто»?

— Хуже, Константин, — одними губами ответил Щукин. — У нас нет ни единой чешуйки, которую бы здесь признали за деньги. Нас сейчас либо вышвырнут на мороз, либо сдадут приставам как подозрительных бродяг.

Хозяин, заметив заминку, прищурился, и его рука как бы невзначай легла на тяжелый безмен, лежащий на прилавке. Ситуация становилась критической.

— Позвольте мне, — вдруг спокойно сказал Миша, выходя вперед.

Он полез во внутренний карман дохи и достал оттуда предмет, который захватил еще из «своего» времени как сувенир — небольшую, но изящную зажигалку в стальном корпусе, которую он носил с собой для розжига костров в походах. Начищенный металл ярко блеснул в свете лучин.

Миша подошел к Федору и, не говоря ни слова, чиркнул колесиком. Сноп искр мгновенно превратился в ровное, яркое пламя. Хозяин двора отшатнулся, перекрестился и выпучил глаза.

— Это что же за чудо? — прошептал Федор, завороженно глядя на огонек, который не гас на сквозняке. — Неужто живой огонь в железке заперт?

— Это дар из дальних земель, Федор, — уверенно произнес Миша, играя роль «заморского купца». — Вещь редкая, воеводская. Огонь дает в любой мороз, не просит ни кремня, ни огнива. Мы люди проезжие, казна наша в санях отстала, а нам обогреться надобно. Возьми эту диковинку в залог. Она стоит сотни твоих ночевок.

Федор, дрожащими руками приняв зажигалку, бережно коснулся холодного металла. Для человека XVI века, привыкшего по десять минут высекать искру из кремня, этот прибор казался верхом колдовства или божественного дара.

— Ну... коли так... — хозяин заулыбался, пряча «сокровище» за пазуху. — Проходите, господа хорошие! Места лучшие дам, и снедь как раз подоспела. Марфунька!  Живо гостям чарки квасу и умыться подай!

Щукин облегченно выдохнул, поправляя шапку. — Михаил, — прошептал он, когда они усаживались за тяжелый дубовый стол. — Вы рисковый человек. Если они решат, что это магия, нас сожгут раньше, чем мы доедим харчи.  Но за находчивость — благодарю.

— В 1522 году, профессор, технологии — это и есть магия, — улыбнулся Миша, глядя, как хозяин в углу тайком снова и снова щелкает зажигалкой, озаряя темную избу короткими вспышками будущего.

На столе появился огромный, исходящий паром чугунок с печеным картофелем и гвоздь программы — молочный поросенок, золотистая корочка которого была натерта медом и чесноком. Внутри него томилась рассыпчатая гречневая каша, пропитанная мясным соком и шкварками.

— Вот это я понимаю, импортозамещение! — причмокнул Костик, вгрызаясь в сочное мясо. — Никаких консервантов, сплошной эко-продукт.

Пока Щукин с Костиком и Мишей сосредоточенно уминали мясо , Стасик, решив совместить приятное с полезным, подсел к сыну хозяина — плечистому парню лет двадцати по имени Степан, который чинил конскую упряжь у печи. Стасик, будучи заядлым любителем исторических хроник, знал, что 1522 год —  время для Москвы хоть и знаковое , когда Московия собрала воедино все русские княжества, но было тем не менее и переломным и тревожным.

— Слушай, Степан, — вкрадчиво начал Стасик, подсев к парню. — Мы люди проезжие, новости до нас долго идут. В Москве-то о чем шепчутся? Вот, к примеру, великая княгиня Соломония Юрьевна, Сабурова... Слыхали мы, что государь Василий Иванович всё наследника ждет, а в теремах тишина. Уж столько лет в браке, а детей всё нет. Неужто правда?

Степан мгновенно замер. Он затравленно оглянулся на отца, потом на дверь и, понизив голос до едва слышного шепота, придвинулся к Стасику.

— Ты, мил человек, такие речи-то в людных местах не веди, — Степан часто закрестился. — За такие расспросы ярыжки мигом язык укоротят. Шепчутся, ох, шепчутся... Говорят, Соломония и по святым местам ездила, и знахарок тайком водила — всё без толку. Пусто в чреве. Бояре-то злобствуют, поговаривают, что гневается Господь на род за что-то. А государь-то наш, Василий, суров стал, чернее тучи ходит. Коли наследника не будет — беда. Братья его, удельные князья, только и ждут, чтоб за стол великокняжеский сцепиться.

Стасик кивнул, его глаза азартно блеснули. Он знал, что именно это бесплодие приведет через несколько лет к первому в истории Руси громкому разводу, ссылке Соломонии в монастырь и женитьбе Василия на Елене Глинской, от которой родится Иван Грозный.

— Неужто и правда думают о разводе? — еще тише спросил Стасик.

— Тсс! — Степан побледнел. — Окстись! Где ж это видано, чтоб государь жену законную бросал? Церковь не позволит, митрополит костьми ляжет. Но бабы на рынке болтают, мол, ищет Василий оправдание перед Богом, чтоб род спасти. Страшно это, боярин. Коли закон пошатнется — вся земля кровью умоется.

Щукин, услышав обрывок разговора, резко кашлянул и выразительно посмотрел на Стасика.

— Станислав, — ледяным тоном произнес профессор, — доедайте картофель. Генеалогические древа — это, конечно, увлекательно, но в шестнадцатом веке излишний интерес к «чреву княгини» приравнивается к государственной измене. Нам только допроса в Разрядном приказе не хватало для полного счастья.

Костик, довольно отдуваясь после поросенка, философски заметил: — историк-исследователь в команде — это точно приговор. Профессор, кажется, нам пора на боковую, пока Стасик не начал спрашивать, где тут записывают в опричники.

Они прошли в горницу, где Федор приготовил им ночлег. Пахло сухими травами и пылью. Где-то внизу хозяин всё еще щелкал зажигалкой, а за стенами двора выла февральская вьюга 1522 года, скрывая в своих вихрях еще не родившиеся тени будущих тиранов.



Стасик, удобно устроившись на постели, вдруг приподнялся на локте. Глаза его в полумраке комнаты фанатично блеснули.

— Слушайте, Аркадий Палыч, — горячо зашептал он. — А ведь мы можем! У нас же в аптечке есть современные гормональные препараты, витамины, антибиотики, в конце концов. Если мы поможем Соломонии родить, Василий не разведется с ней. Не будет Елены Глинской, не родится Иван Грозный! Мы избавим Россию от опричнины, от крови, от...

Щукин, который в этот момент стаскивал тяжелый сапог, замер. Он медленно выпрямился, аккуратно положил сапог на пол и встал в полный рост, напоминая грозную тень древнего пророка.

— Станислав, — голос профессора был обманчиво тихим, как шипение запального шнура. — Подойдите-ка сюда, голубчик. Поближе, не стесняйтесь.

Стасик, ничего не подозревая, подался вперед. В следующее мгновение Щукин, с неожиданной для его возраста прытью, отвесил ассистенту звонкую, сочную затрещину, а затем, схватив его за ворот, придал ему ускорение в сторону угла .

— Нате вам! — рявкнул Щукин, входя в образ старшины в армейской части, влепившего «калабаху» бесхитростному салаге. — Нате, и не говорите, что не получили! Ишь ты, благодетель человечества выискался! Ты, недоученная молекула, решил историю перекраивать? Ты хоть соображаешь своим куцым межушным ганглием, что ты сейчас предложил?!

Щукин упер руки в бока и начал расхаживать перед застывшими спутниками, картинно выпятив грудь.

— Это всё равно как если бы солдат Швейк пришел в Генштаб и предложил заменить эрцгерцога Фердинанда на резиновую куклу, чтобы войны не было! — Профессор потряс кулаком в воздухе. — Да если Соломония родит, вся матрица событий пойдет прахом! Может, тогда вместо Грозного придет такой упырь, на фоне которого Иван Васильевич покажется невинной гимназисткой с томиком Ахматовой! Ты хочешь, чтобы мы по возвращении застали на месте Москвы стойбище кочевников или колонию разумных грибов?

— Аркадий Палыч, я же из гуманизма... — пропищал Стасик, потирая горящую щеку.

— Гуманизм в шестнадцатом веке — это когда тебя сажают на кол не тупой пикой, а острой, чтоб быстрее отмучился! — отрезал Щукин. — Ещё одно слово о коррекции династических браков, и я лично сдам тебя Федору как польского шпиона! Мы здесь — тени. Мы — пыль под ногами истории. Мы смотрим, слушаем и жрем поросят, но руками ничего не трогаем! Это ясно, рядовой Станислав?!

— Так точно, — буркнул Стасик, зарываясь в одеяло.

— То-то же, — Щукин снова сел и принялся за второй сапог, продолжая ворчать под нос. — «Изменить ход истории»... Идиотизм в превосходной степени. Один уже в девятнадцатом веке стихи читал, другой в шестнадцатом акушером-гинекологом заделаться решил. С кем я работаю? Сборище романтиков и реформаторов на мою седую голову...

Костик, наблюдавший за сценой с нескрываемым удовольствием, тихонько хмыкнул: — Ну, по крайней мере, Стас, ты теперь точно знаешь: история — дама кусачая. И у неё есть верный пес в лице нашего профессора.

В горнице повисла тишина, прерываемая лишь завыванием вьюги за окном и тяжелым сопением Щукина, который еще долго не мог успокоиться после «гуманистической» выходки помощника.

Утро в Москве выдалось ясным. Мороз окреп, сковав грязные еще вчера улочки в железный панцирь. Над городом стоял густой, белесый туман от тысяч печей, сквозь который робко пробивалось розовое солнце.

— Едут! Глядите, едут! — послышалось с улицы.

Наши герои, закутанные в свои огромные дохи, выбрались со двора Федора и пристроились у края дороги, стараясь слиться с толпой посадских людей и заезжих торговцев. Щукин, сгорбившись и спрятав под полы шубы небольшой блокнот, вырванный из полевого дневника, приготовил карандаш. Его глаза за стеклами очков  лихорадочно блестели — он замер, как охотник перед редкой дичью.

Выезд Великого Князя

Сначала послышался перезвон колокольцев и тяжелый топот множества коней. Из ворот Кремля, медленно и торжественно, выплывал конный поезд Василия III.

— Наблюдайте, — шепнул Щукин, не отрывая взгляда от процессии. — Это вам не парады девятнадцатого века. Здесь каждое движение — символ. Каждая нить на кафтане — политика.

Впереди ехали рынды — высокие, статные юноши в ослепительно белых горностаевых шубах и высоких шапках, с серебряными топориками на плечах. Солнце играло на лезвиях, высекая ослепительные искры. За ними — боярская дума в тяжелых собольих шубах, в которых люди казались монументальными, неподвижными изваяниями.

И вот, на великолепном аргамаке, покрытом расшитой золотом попоной, показался сам Великий Князь Василий Иванович.



Он был в самом расцвете сил — широкоплечий, с окладистой, чуть тронутой рыжиной бородой и властным, «орлиным» профилем, который так любили позже подчеркивать на гравюрах. На нем была высокая соболья шапка, усыпанная жемчугом, и кафтан из тяжелой византийской парчи, такой жесткий от шитья, что он не складывался, а стоял коробом.

— Обратите внимание на посадку, — шептал Щукин, лихорадочно строча в блокноте. — Никакой суеты. Абсолютное осознание сакральности власти. «Божьей милостью Государь всея Руси»... Миша, смотрите на толпу! Видите?

Миша кивнул. Толпа вокруг них не просто расступилась — она словно осела, присела к самой земле. Люди не кричали «ура», они крестились и низко кланялись, многие снимали шапки, невзирая на лютый мороз. В этом молчаливом поклонении чувствовался не страх, а глубокое, почти религиозное почтение к живому символу земли.



Василий III проехал совсем близко. Миша успел заметить его взгляд — холодный, сосредоточенный и бесконечно одинокий. Князь смотрел поверх голов, словно искал что-то в морозном небе над Москвой. Возможно, того самого наследника, о котором так опасно расспрашивал Стасик.

— Конспектирую: «Выезд В.К. Василия III. Структура кортежа — строго иерархическая. Рынды — 12 чел. Бояре — ок. 40. Одежды — подчеркнутый византизм с северным колоритом. Энергетика власти подавляющая», — бормотал Щукин, пряча замерзшие пальцы в рукав.

— Профессор, — тихо позвал Костик, — а ведь он еще не знает, что в будущем его сын, которого он так ждет, начнет ломать эту самую систему об колено.

— Он не знает, зато история знает, — отрезал Щукин, закрывая блокнот. — Мы увидели достаточно. Это живое средневековье, господа. Величественное и беспощадное. А теперь — тихо, без резких движений, возвращаемся к Федору. Нам пора думать о следующем прыжке, пока нас не заметил кто-нибудь из княжеских доглядчиков.

Они проводили взглядом удаляющийся поезд, который медленно растворялся в морозном мареве, оставляя после себя запах лошадиного пота — запах Москвы 1522 года.



Миша вдруг ляпнул:

-Проф! А вот думаю, а может это Вася Иваныч был бесплоден ?

Щукин остановился как вкопанный посреди заснеженного переулка. Он медленно повернулся к Мише, и его очки, покрытые инеем по краям, сверкнули так холодно, что могли бы посоревноваться с февральским льдом.

— Михаил, — произнес он голосом, в котором звенела опасная сталь, — я начинаю подозревать, что в нашем экипаже вирус исторического ревизионизма передается воздушно-капельным путем. Сначала Стасик с его гормональной терапией, теперь вы с вашими... андрологическими гипотезами.

Профессор поправил меховую шапку и, убедившись, что прохожие заняты своими делами, придвинулся ближе, переходя на яростный шепот:

— С точки зрения современной медицины — возможно всё. Мы не проводили анализов великому князю. Но с точки зрения исторической логики и фактов, которые произошли позже, ваша теория рассыпается, как гнилое лыко. Василий Иванович после развода с Соломонией женился на Елене Глинской. И что мы видим? Появляется Иван, будущий Грозный, а следом за ним — Юрий.

Щукин назидательно поднял палец в меховой рукавице.

— Генетика — штука упрямая. Если бы Василий был бесплоден, династия Рюриковичей пресеклась бы на сорок лет раньше, и мы бы сейчас, возможно, наблюдали здесь совсем другие декорации. Но история — это не только биология, это еще и колоссальное психологическое давление. Вы видели его лицо в кортеже? Этот человек несет на плечах судьбу огромного государства. Стресс, Михаил! Постоянное ожидание божьего наказания, давление бояр, посты, молитвы до изнеможения... В шестнадцатом веке «бесплодие» — это не диагноз в карточке, это политический приговор и клеймо проклятия.

Костик вставил-

- но знаете профессор, а вот некоторые публицисты считают, что Грозный и его брат не были детьми Василия …



— Костенька, вы тоже мечтаете об оплеухе, которую ваш коллега Стас вчера имел честь от меня споймать? оставьте вы в покое личную жизнь самодержцев! Мы здесь — научная экспедиция, а не комиссия по делам несовершеннолетних наследников. Ваше дело — следить за показаниями Хронодрона и это все чем вам троим надо заниматься. Не влюбляться в дочерей помещиков, и не ставить диагнозы правителям прошлого. Василий Иванович разберется со своим потомством без помощи физиков из двадцать первого  века, уж поверьте мне на слово. Иначе мы рискуем вернуться в мир, где вместо русского языка все говорят на смеси латыни и монгольского диалекта.

Миша шедший следом, тихонько толкнул Костика локтем в бок: — Сдавайся, Костян. Против профессора и Ивана Грозного не попрешь. У истории на этот счет железное алиби.



Сборы были недолгими. В шестнадцатом веке вещи имеют свойство обременять, а у наших героев из имущества были лишь тяжелые дохи да пустые желудки, которые они успели плотно набить напоследок.

Утро выдалось мглистым. Когда они выходили со двора, Федор, хозяин постоялого двора, выскочил проводить «заморских гостей» до ворот. Он то и дело касался пальцами кармана, где лежало его новое сокровище, и кланялся чуть ли не в пояс.

— Доброго пути, бояре! — басил он, сияя лицом. — Коли еще в Москву занесет — милости просим! У Федора всегда и стол, и кров...

Миша, замыкавший шествие, на мгновение замешкался. Когда Федор в очередном поклоне почти коснулся лбом заснеженного порога, Миша, проявив ловкость рук, которой позавидовал бы любой московский карманник, незаметно скользнул пальцами в его карман. Стальной корпус зажигалки привычно лег в ладонь.

— Прощай, Федор, — прошептал Миша, так, чтоб тот не слышал, пряча «чудо» во внутренний карман. — Огонь в железке — вещь капризная. Кончится в нем сила — станет просто камнем. Не поминай лихом.

Путь к лесу

Лес встретил их хрустом промерзших веток и тишиной, которая бывает только в нетронутой вековой чаще. Хронодрон под еловым лапником напоминал уснувшее доисторическое чудовище.

— Быстро! — Щукин уже срывал ветки, его движения были резкими и нервными. — Стасик, Костик, расчехляйте обтекатели! Снега набилось в воздухозаборники — мама не горюй !выгребайте всё до крошки!

Через десять минут машина была готова. Они запрыгнули внутрь, и холодный воздух кабины тут же наполнился запахом озона и нагревающегося металла.

— Запуск! — скомандовал Щукин.

Турбины взвыли. Метеоритный контур в Модуле Пять отозвался дребезгом . Вибрация пробежала по корпусу, и Миша почувствовал знакомое тошнотворное ощущение — предвестник прыжка.

— Пятый модуль в резонансе! — кричал Стасик, перекрывая рев. — Уходим по вертикали времени!



Мир за стеклом кабины поплыл. Реальность  шестнадцатого века начала таять.

— Глядите! — выкрикнул Костик, прильнув к иллюминатору.

Время не просто бежало, оно неслось вспять, как обезумевшая кинопленка. Вековые дубы съеживались, превращаясь в ростки, и тут же на их месте взмывали новые исполины. Москва-река под ними то разливалась широким, неопрятным болотом, то вдруг сужалась до чистого ручья в глубоком каньоне.  День и ночь сменялись так быстро, что превратились в ровное, серое мерцание. Исчезли последние следы дорог и пашен. Земля под ними становилась первобытной, суровой. Хвойная тайга сменилась густыми лиственными лесами, перемежающимися блестящими пятнами озер.

— Смещаемся на юго-запад! — Щукин боролся со штурвалом, налегая на него всем телом. — Идем вдоль Днепра! Нам нужен Киев!

Киевская Русь

Внезапно тряска прекратилась. Аппарат вывалился из временного потока с таким звуком, будто огромная ладонь хлопнула по поверхности воды. Машина тяжело осела на мягкую, влажную землю, поросшую густой травой.

Миша открыл глаза и прильнул к стеклу. Воздух за бортом был теплым, напоенным ароматом цветущих садов и речной свежести. Это не была февральская Москва.

Прямо перед ними, на высоком холме, возвышался город, блеск которого слепил глаза. Мощные валы, дубовые стены с каменными воротами и золотые купола храмов, сияющие на ярком солнце.

— Господа, — голос Щукина дрогнул от торжественности. — Приготовьтесь. Это не просто город. Это Киев. Расцвет державы Ярослава Мудрого.

— Одиннадцатый век... — прошептал Стасик, сверяясь с консолью. — 1038 год. Время, когда София Киевская только-только была заложена.

За окнами раскинулся Киев в зените своего могущества — «мать городов русских», шумная, многоязычная и невероятно величественная столица, которая еще не знала ни монгольских туменов, ни княжеских усобиц. Путешественники замерли, глядя на колыбель своей истории.

Хронодрон замер в густых зарослях лещины на склоне одной из киевских гор. На этот раз маскировка требовала особой тщательности: в 1038 году эти места были обитаемы, и любой случайный пастух или охотник мог принять стальную машину за упавшую с неба колесницу Перуна.

— Мех долой! — скомандовал Щукин, сбрасывая тяжелую московскую доху. — Здесь у нас рубеж июля и августа в самом разгаре.

Они переоделись в припасенные льняные порты и простые серые свиты, которые Щукин предусмотрительно захватил для «раннего средневековья». Машину завалили дерном и ветками так, что она слилась с холмом.


Спуск к городу занял меньше получаса. Киев Ярослава Мудрого поражал воображение: это был не просто город, а гигантская стройка мирового масштаба. Повсюду стучали топоры, возводились новые срубы, а по широким дорогам катились телеги, груженные белым камнем и византийской смальтой.

Они вошли через Золотые ворота - монументальное сооружение с надвратной церковью, блеск купола которой был виден за много верст.

— Посмотрите на кладку! — шептал Стасик, едва не спотыкаясь о деревянную мостовую. — Это же «плинфа» — тонкий византийский кирпич. Профессор, мы видим их в первозданном виде!

 Главная цель их прогулки был собор. Храм только что был заложен и частично возведен. Вокруг него копошились сотни мастеров. Щукин замер, глядя, как греческие иконописцы разгружают ящики со шпателями и кистями . Они прошли мимо строящихся стен монастырей Святого Георгия и Святой Ирины. Киев того времени напоминал Константинополь в миниатюре — амбиции князя Ярослава не знали границ. Спустившись с горы, герои оказались в самом сердце торгового Киева. Здесь пахло днепровской водой, дегтем и заморскими специями.

Неожиданная встреча

Пока Костик со Стасом с интересом разглядывал варяжских наемников в чешуйчатых доспехах, а Щукин делал наброски храма в блокноте , Миша просто наслаждался теплым солнцем и покоем (надеясь, что здесь он точно не найдет повода для любовных драм). Внезапно к ним обратился высокий человек в богатом плаще, отороченном мехом, несмотря на тепло.

— Вижу, люди вы не здешние, — произнес он на звучном, чистом языке, который Щукину было понимать легче, чем московский говор. — По платью — гостьба северная, а по лицу — мысли мудреные. Не из Царьграда ли путь держите?

Щукин мгновенно подобрался. Перед ними стоял человек с цепким взглядом — явно из княжеских дружинников или доверенных лиц.

— Мы из дальних земель, господин, — вежливо ответил Щукин, склонив голову. — Слышали о величии князя Ярослава и о храмах, что он воздвигает. Пришли поклониться святыням.

— Имена ваши? — спросил незнакомец, внимательно изучая странные для него стекла на лице профессора.

— Аркадий, и мои помощники — Михаил, Константин и Станислав.

— Я — Иларион, — представился незнакомец. — Служу слову Божьему и княжеской воле.

Щукин едва не охнул. Перед ними стоял будущий митрополит Киевский, автор знаменитого «Слова о Законе и Благодати», один из образованнейших людей своего времени.

— Коли вы мужи книжные, — продолжал Иларион, — то князю нашему такие люди надобны. Нынче в Софии библиотеку собираем, книги с греческого на наш язык толкуем. Завтра поутру приходите к княжьему двору. Есть разговор о мудрости, что за морями сокрыта.

Иларион кивнул и удалился, оставив путешественников в полном оцепенении.

— Ну что, Стасик, — прошипел Щукин, когда будущий митрополит скрылся в толпе. — Хотел историю? Вот она, стоит перед тобой. Только попробуй сейчас заикнуться о том, чтобы предложить ему «шариковую ручку» для переписывания псалмов — и я тебя прямо в Днепре утоплю!

Щукин почувствовал, что этот прыжок может стать самым важным в их одиссее. Он выразительно посмотрел на Стасика. Тот, расправив плечи, уже не выглядел как побитый ассистент — в его глазах загорелся азарт истинного лингвиста.

— Аркадий Павлович, не волнуйтесь, — прошептал Стасик. — Я на этом языке диссертацию писал. Для них я буду звучать как человек из глубокой провинции, но поймем мы друг друга прекрасно.

На следующее утро они стояли у ворот княжеского двора. Киев проснулся рано: звон колоколов смешивался с ржанием коней и криками челяди. Иларион ждал их у входа в строящийся скрипторий — мастерскую по переписке книг.

— Проходите, гости, — Иларион жестом пригласил их внутрь. — Князь Ярослав высоко ценит мудрость. Мы везем свитки из Византии, из самого Царьграда, но рук не хватает, чтобы переложить их на наше слово.

Внутри пахло пергаментом, свежими чернилами и воском. На столах лежали тяжелые фолианты. Стасик подошел к одному из них, на котором греческий текст соседствовал с первыми попытками славянского перевода.

— «В начале было Слово...» — тихо, с идеальным произношением того времени, прочел Стасик. — Но здесь, отче Иларионе, переводчик упустил тонкость греческого «Логоса». Здесь уместнее было бы использовать оборот...

Иларион замер. Его брови взлетели вверх. Он переглянулся с сидевшим в углу старцем-монахом. — Ты разумеешь греческий? И говоришь на нашем наречии так, будто предки твои из-под самого Новгорода?

— Мой род из тех мест, — быстро соврал Стасик, поймав предостерегающий взгляд Щукина. — но отец мой долго жил на окраине империи ромеев, там и научился языкам и мне сие знание передал. Оттого и читаю на греческом.

Работа в библиотеке

Весь день команда провела в тереме. Пока Стасик вместе с Иларионом корпел над текстами Дионисия Ареопагита, остальные старались не привлекать внимания.

Костик, будучи мастером на все руки, помог местным умельцам наладить станок для выделки пергамента — он просто подправил натяжение кожи и показал, как лучше шлифовать поверхность, чтобы чернила не расплывались. Щукин, делая вид, что просто прогуливается, зарисовывал в блокнот чертежи Софийского собора, отмечая уникальную систему голосников — вмурованных в стены кувшинов для лучшей акустики.

Миша же стоял у окна, глядя на Днепр. Он чувствовал, как этот век — спокойный, величественный, еще не знающий будущих катастроф — проникает в него.

К вечеру в скрипторий вошел человек в простом, но дорогом кафтане. Его лицо, обрамленное седеющей бородой, выражало спокойную силу и глубокую печаль.

— Князь Ярослав Владимирович! — прошептал Стасик, склоняясь в глубоком поклоне.

Ярослав Мудрый подошел к столу, посмотрел на исправления, сделанные Стасиком, и долго молчал.

— Иларион говорит, ты привез мудрость, которой нам недоставало, — произнес князь, глядя прямо в глаза Стасику. — Твои слова ясны, а мысли глубоки. Откуда в тебе это знание  дальних стран?

Стасик похолодел. Князь был слишком умен. Он чувствовал в этих людях нечто чуждое своему времени.

— Книги, великий князь, — ответил Стасик. — Мы лишь скромные путники, которые ищут истину.

Ярослав кивнул. — Истина — это то, что объединяет нас всех. Оставайтесь. Мне нужны такие люди для устройства школы. Я хочу, чтобы каждый отрок в Киеве мог читать эти строки

Киев 1038 года оказался слишком гостеприимным, чтобы покинуть его второпях. Пока Стасик, впавший в состояние академического транса, целыми днями пропадал в скриптории, споря с Иларионом о тонкостях перевода византийских канонов, остальная команда обживалась в выделенном им уютном пятистенке неподалеку от Десятинной церкви.

Но идиллия длилась недолго. Костик, чья кипучая энергия в отсутствие привычных механизмов требовала выхода, отправился на Подол за свежим медом и встрял в историю, которая едва не стоила им всем головы.

На узкой улочке, ведущей к пристаням, Костик наткнулся на неприятную сцену. К молодой киевлянке, тащившей тяжелую корзину, привязался дюжий, изрядно хмельной детина в засаленной рубахе. Мужик, судя по всему, из вольных дружинников «второй свежести», хватал девушку за локоть и осыпал сальными шутками, от которых та белела и пыталась вырваться.

Костик, воспитанный на  идеалах рыцарства, пройти мимо не смог.

— Эй, любезный, руки-то побереги, — Костик мягко, но железно перехватил запястье обидчика. — Не видишь, девица не расположена к беседе?

— Ты кто таков, смерд?! — взревел мужик, обдавая Костика перегаром. — Я у Лютого в десятке служу! Убью!

Мужик замахнулся, но Костик, владевший приемами самбо куда лучше, чем древнерусским этикетом, провел классический болевой прием. Через секунду дружинник уже лежал лицом в пыли, а Костик спокойно поднял корзину девицы.

— Беги, красавица, — улыбнулся он.

Девушка, прошептав слова благодарности, умчалась домой, где тут же рассказала семье о «статном иноземце с сильными руками». А униженный мужик, поднимаясь под хохот толпы, прохрипел вслед Костику:

— Ну, погоди, ведун недобитый... Я тебя из-под земли достану. Кишки выпущу!

Гнев Профессора

Когда Костик вернулся к коллегам  и честно рассказал о происшествии, Щукин, до этого мирно изучавший устройство местной водяной мельницы, взорвался так, что птица севшая у открытого окна, в ужасе порхнула прочь.

— Вы — идиот, Константин! Хрестоматийный, клинический идиот! — орал Щукин, потрясая кулаком . — Мы здесь — научная миссия! Мы должны быть тише травы, незаметнее тени! А вы устраиваете показательные выступления по рукопашному бою на глазах у всего честного люда!

— Аркадий Павлович, он же девчонку обижал... — пытался вставить Костик.

— Молчать! — Щукин побагровел. — Даю вам честное слово профессора: как только мы вернемся домой , я расформирую эту команду «неуловимых мстителей»! Один — Ромео, другой — Гинеколог, третий — Гладиатор! Я найму сухарей-математиков, которые из кабины будут выходить только по нужде! Вы все у меня пойдете в младшие лаборанты — пробирки мыть!



Однако на следующее утро к их дому подъехал всадник — один из ближних дружинников Ярослава Мудрого.

— Кто здесь Константин? — спросил он громогласно. — Князь велел явиться.

Команда в полном составе, предвкушая застенки или как минимум изгнание, отправилась на княжий двор. Ярослав встретил их на крыльце гридницы. Рядом с ним стоял Иларион и... девица со своим отцом, почтенным плотником.

Князь внимательно посмотрел на Костика. В его взгляде не было гнева, скорее — глубокое, мудрое любопытство.

— Слышал я, — медленно произнес Ярослав, — что гость мой, Константин, за слабую вступился и обидчика пьяного , усмирил без ножа и топора, одним лишь умением дивным.

Он перевел взгляд на Щукина, который уже приготовил речь о том, что они «завтра же покидают город».

— Хорошо ты людей своих воспитал, Аркадий, — неожиданно произнес князь. — Мудрость без силы — немощна, а сила без правды — слепа. Константин поступил по совести, а совесть на Руси выше всякого закона стоит.

Ярослав повернулся к своему воеводе: — А того хмельного дурня, что грозился гостю мстить, в железо заковать и на конюшню — пусть полы метет месяц, пока хмель и злоба не выветрятся. Гостей моих трогать — мне в лицо плевать.

Князь подошел к Костику и положил руку ему на плечо. — Добрый ты молодец. Вижу, в твоем краю мужчин чести учат. Оставайтесь еще. Нам такие люди в Киеве не помешают.

Щукин, челюсть которого едва не коснулась деревянных ступеней, только и смог вымолвить: — Благодарим, великий князь... Мы... мы постараемся больше не доставлять хлопот.

Когда они уходили, Костик победно подмигнул Стасику, а Щукин, всё еще кипя от негодования, прошипел: — Не радуйтесь, Константин. Князь-то добрый, да только я — нет. Дома — к стенке. Всех троих!

Но в глубине души даже профессор понимал: этот случай укрепил их авторитет в Киеве куда сильнее, чем все переводы Стасика. Город признал их «своими».



Ситуация, которая казалась разрешенной милостью великого князя, приняла опасный оборот. Если сам дебошир затих под присмотром воеводы, то его родня оказалась куда более злопамятной.

Брат наказанного дружинника — угрюмый верзила по прозвищу Пересвет, чье лицо было иссечено шрамами от печенежских стрел, — подкараулил Костика у колодца в сумерках. Он не стал орать на всю улицу, а просто преградил путь, поигрывая тяжелым кистенем.

— Ты, приблуда заморская, думаешь, за княжий подол спрятался? — прохрипел Пересвет, и в его глазах блеснула не похмельная злоба, а холодная ярость. — Князь нынче здесь, а завтра в Вышгороде. А я тебя везде найду. Намну бока так, что костей не соберешь, а как заживешь — продам гостям из-за моря. Свеи таких крепких рабов любят, будешь у них на веслах до смерти спину гнуть. Молись своим богам, смердец!

Костик, конечно, не испугался —какой-то детина с кистенем казался пережитком прошлого. Но слова о «продаже за море» заставили его серьезно задуматься о логистике этого времени.

Кошмары профессора Щукина

Когда Костик вернулся в избу и пересказал угрозу, Щукин впал в состояние, близкое к кататоническому. Он сидел на лавке, обхватив голову руками, и раскачивался из стороны в сторону.

— Рабы... Продать за море... — бормотал профессор. — Вы понимаете, Константин, что вы наделали? Это же не просто драка. Это кровная месть! В одиннадцатом веке это официальный институт права!

Щукин вскочил и начал мерить избу шагами, то и дело натыкаясь на Стасика, который пытался спрятать за спиной очередной свиток.

— Вы представляете заголовки в будущем? «Ведущий российский  инженер продан в рабство викингам из-за неконтролируемого желания его ассистента спасать киевлянок»! — Щукин сорвался на фальцет. — Нас всех вырежут в этой избе, а Хронодрон останется гнить в кустах! Его найдут через пятьсот лет и решат, что это идол из чистого железа!

Профессор схватил Мишу за плечо. — Михаил! Вы, как самый... адекватный из этой банды авантюристов, должны что-то сделать. Мы не можем вызвать полицию! Мы не можем применить табельное оружие!  Если Костика украдут, я не вернусь домой. Я просто останусь здесь и пойду в монахи к Илариону, потому что позор мой будет вечен!

— Аркадий Павлович, успокойтесь, — пытался унять его Миша. — Мы просто будем ходить группами. И вообще, у нас есть техника.

— Какая техника?! — вопил Щукин. — Мы заперты в 1038 году! У нас из техники — только ваша  зажигалка и Пятый модуль, который может вышвырнуть нас в эпоху динозавров, если мы запустим его в спешке!

Щукин рухнул на лавку и горько вздохнул: — Господи, за что мне это? Я хотел изучать структуру времени, а вместо этого работаю нянькой у трех мушкетеров, за которыми охотится вся преступность Киевской Руси. Костик, отныне — никакого выхода со двора без сопровождения меня и Стасика. И не смейте больше никого спасать! Даже если на ваших глазах будут красть саму Анну Ярославну!

Костик только вздохнул, глядя в окно на заходящее солнце. Он понимал, что Пересвет — человек слова, и эта «экскурсия» в одиннадцатый век внезапно перестала быть томной. Из темноты киевских переулков на них пахнуло настоящим, некнижным средневековьем — сырым, холодным и беспощадным. Ситуация накалилась до предела. К вечеру следующего дня, когда сумерки начали густо заливать киевские улочки, у порога их избы послышался тяжелый топот и хриплое дыхание.

— Выходи, заморская нечисть! — взревел голос, от которого задрожали миски на столе.

Путешественники прильнули к щелям в ставнях. Перед домом, широко расставив ноги, стоял Жирдята — дядя Пересвета и того побитого дружинника. Это был огромный, заплывший жиром, но пугающе мощный старик с красным лицом и бычьей шеей. В руках он держал тяжелый боевой лук, а на плече висел колчан с длинными стрелами.

— Выходи по одному! — орал Жирдята, накладывая стрелу на тетиву. — Коли через миг на пороге не встанете, запалю избу, а кто поползет — каждого к земле пригвозжу! Племя мое опозорили, княжью милость купили, да только Жирдяту не купишь! Расстреляю всех четверых, как куропаток!



Щукин, услышав это, сполз по стенке на пол, прикрывая голову руками. — Ну всё... — прошептал он помертвевшими губами. — Вот и закончилась наука. Расстреляют из лука в одиннадцатом веке. Какой нелепый, какой позорный финал для доктора физико-математических наук!

Стасик лихорадочно перебирал в уме статьи «Русской Правды», пытаясь вспомнить, полагается ли вира за убийство четырех странников, но понимал, что Жирдяте сейчас на законы плевать.

Костик, бледный, но решительный, схватил тяжелый ухват у печи. — Аркадий Палыч, я выйду. Это из-за меня. Попробую его отвлечь, а вы бегите через заднее окно к лесу.

— Стоять! — вдруг отрезал Миша. В его глазах блеснул холодный огонек. — Костик, твой ухват против боевого лука — это смешно. Стасик, быстро найди в наших вещах сигнальный фонарь с режимом стробоскопа. Тот, мощный, на аккумуляторах.

— Михаил, вы что задумали? — Щукин поднял голову. — Опять ваши фокусы?

— Это не фокусы, профессор, это психологическая атака. В 1038 году люди боятся не смерти, они боятся гнева Небес и небесного огня. Мы дадим им этот огонь.



Миша распахнул дверь так резко, что Жирдята от неожиданности чуть не спустил тетиву. На пороге стоял Миша, а за его спиной в темноте избы Стасик включил фонарь на полную мощность в режиме ослепляющего мерцания. Белый, режущий свет начал бить короткими вспышками, превращая реальность в рваные кадры.

— Стой, безумный! — выкрикнул Миша голосом, который он постарался сделать максимально загробным. — Ты поднял оружие на посланцев Неба!

Жирдята зажмурился, его лицо исказилось от ужаса. Вспышки света в полной темноте ослепили его, а тени вокруг Миши начали причудливо ломаться и прыгать.

— А-а-а! Огнь колдовской! — взвыл Жирдята, роняя лук. Он никогда в жизни не видел электрического света, а тем более стробоскопического эффекта, который буквально «разрезал» пространство.

Миша сделал шаг вперед и в этот момент чиркнул своей зажигалкой, подняв над головой маленькое, но удивительно яркое и ровное пламя.

— Видишь этот огонь? — прогремел Миша. — Он не гаснет от ветра и не требует дров. Коли еще раз ты или твой племянник приблизитесь к нашему порогу, я призову молнию, которая испепелит твой род до седьмого колена! Уходи, пока гнев мой не переполнил чашу!

Жирдята, великан и воин, рухнул на колени, закрывая лицо руками. — Пощади, ведун! Окоянный я человек! Не губи!

Он вскочил и, спотыкаясь, бросился наутек, ломая кусты и завывая от первобытного страха. Лук так и остался лежать в грязи.



Миша вернулся в избу и закрыл дверь. Стасик выключил фонарь. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Щукина.

— Ну... — подал голос Костик, вытирая пот со лба. — Кажется, мы только что официально стали богами Киева.

Щукин медленно поднялся, поправляя очки  трясущимися руками. Он посмотрел на Мишу, потом на фонарь, потом на зажигалку. — Михаил... — начал он тихим, надтреснутым голосом. — Я, конечно, обещал разогнать группу. Но за этот «световой спектакль»... ладно. Считайте, что вы реабилитированы и остальные тоже. Но завтра же, слышите? Завтра на рассвете — к Хронодрону! Пока этот увалень  не привел сюда волхвов или, чего доброго, самого князя с вопросами о «небесном огне». Нам нужно уходить. Киев стал для нас слишком горячим местом.



.Под покровом предутреннего тумана, когда Киев еще спал тяжелым сном, четверка путешественников проскользнула через заднюю калитку. Они старались не дышать, прижимая к груди узлы с вещами. Но едва они вышли на тропу, ведущую к холму, где ждал аппарат , как тишину разорвал яростный свист.

— Вот они, колдуны! Бей их! — взревел тот самый дружинник, которого Костик унизил на торгу.

Из тени деревьев выскочила ватага — человек пять-шесть в кольчугах, с топорами и дубинами. Глаза их горели не только злобой, но и жаждой наживы: странные предметы «ведунов» сулили богатую добычу.

— Бежим! — закричал Щукин, и физики рванули с тропы в чащу с резвостью, которой позавидовали бы олимпийские спринтеры.

Ветки хлестали по лицам, тяжелые свиты мешали бежать, а за спиной слышался тяжелый топот и улюлюканье. Погоня была профессиональной: дружинники явно намеревались прикончить их и завалить тела валежником так, чтобы и волки не нашли.

— Хронодрон! Вон он! — выдохнул Костик, указывая на замаскированный аппарат.



Заводи! — закричал Щукин, срывая голос. — Они сейчас подрубят опоры!

Четверка быстро забралась внутрь аппарата, Щукин быстро захлопнул дверь и повернул колесо запирания .Костик одним движением нажал кнопку электропитания , а Стасик ударил по тумблерам. Хронодрон содрогнулся, извергая снопы озона. Ватага бросилась врассыпную, когда земля под машиной начала плавиться. Миша, чувствуя, как ледяной пот заливает глаза, лихорадочно вбивал цифры. Пальцы соскальзывали с клавиш, мозг отказывался верить в происходящее. Удар камня в дверь заставил его вздрогнуть, и вместо 21 века на табло замигали координаты бездны.

— Пятый модуль в разгоне! — выдохнул он, нажимая на старт.



Мир за иллюминатором взорвался. Это не было просто перемещение — это был безумный полет сквозь пласты реальности. Русь таяла, Киев потихоньку сжимался в размерах,  Киевские холмы , миновав эпоху Владимира Святого, Ярополка, Кия, Щека, Хорива и сестры их Лыбеди, исчезли, превращаясь в бескрайнее зеленое море. Горы вдали дышали — они то поднимались к облакам гордыми пиками, то оседали, превращаясь в пологие холмы.  Небо за стеклом становилось то иссиня-черным от лютых морозов, когда великие ледники сползали на юг, накрывая мир белым саваном, то раскалялось добела. Мелькнули и пропали последние тени человечества — костры кроманьонцев, стоянки неандертальцев. Горизонт очистился от дыма цивилизаций. Осталась только природа — дикая, пульсирующая, бесконечная.

— Останови! Мы падаем слишком глубоко! — кричал Стасик, вжимаясь в кресло. — Нельзя! — Щукин вцепился в подлокотники так, что побелели костяшки. — Вектор забит! Если прервем сейчас — рассыплемся на атомы в пустоте. Летим до упора!

Джунгли прошлого

Резкий толчок, вспышка ослепительного изумрудного света — и тишина. Хронодрон замер, наполовину погрузившись в мягкий, влажный песок.

Они открыли глаза. За стеклами иллюминаторов царил ранний эоцен. Это был мир, не знавший холода. Воздух был настолько густым и влажным, что казался осязаемым. Огромные, размером с зонтик, листья незнакомых растений прижимались к самому стеклу, оставляя на нем липкую росу.

— Смотрите... — прошептал Миша.

В нескольких метрах от них, в лазурных водах древнего океана , медленно плыл амбулацетус. Его мощное тело, покрытое короткой шерстью, извивалось в воде; он казался странным гибридом крокодила и выдры, еще не решившим, хочет ли он стать полноценным китом. Существо повернуло голову к машине, сверкнув мелкими, острыми зубами, и бесшумно ушло на глубину.

На берег, тяжело переваливаясь, вышел гасторнис. Эта птица была воплощением ночного кошмара: два метра роста, мощные лапы с когтями-кинжалами и клюв, способный одним щелчком перекусить хребет лошади. Она издала низкий, вибрирующий клекот, от которого в кабине задрожали стекла. Из зарослей за ней наблюдали креодонты - примитивные хищники с кошачьими повадками, чьи глаза горели голодным огнем в тени гигантских папоротников.

— сорок восемь миллионов лет назад, — произнес Щукин, глядя на этот пышный, жестокий рай. — Пакистан. Ни одного человека на триллионы километров вокруг. Только мы... и птицы-убийцы.

Костик нервно усмехнулся, поправляя воротник своей теперь уже совершенно неуместной славянской рубахи: — Знаете, профессор... По сравнению с этим гасторнисом, дружинник с топором кажется мне теперь просто милым и невинным соседом. Похоже, наши приключения только начинаются.

Откидной люк Хронодрона открылся с тяжелым вздохом, выпуская наружу спертый воздух кабины. Путешественники замерли на пороге, оглушенные какофонией звуков: джунгли эоцена не молчали ни секунды. Влажный зной мгновенно облепил тела, превращая славянские свиты в мокрые тряпки.

— Маскировать машину не будем, — распорядился Щукин, вытирая пот со лба. — Здесь некому на нее доносить. Если только какой-нибудь креодонт не решит использовать её как когтеточку.



Они двинулись вглубь леса. Это был мир «сверхвысокого разрешения». Листья папоротников достигали трех метров в длину, а стволы деревьев были обвиты лианами толщиной с ногу атлета.

Вскоре на небольшой поляне, залитой золотистым светом, они увидели стадо пропалиотериев. Эти предки лошадей были размером с небольшую собаку, с выгнутыми спинами и тонкими ножками. Они грациозно общипывали низкорослую зелень, смешно шевеля носами.

— Глядите, какие милахи, — прошептал Костик.

Миша, чей желудок после киевской погони требовал своего, прищурился. — Профессор, на одном сбитне и сухарях мы долго не протянем. Эти «микро-лошади» выглядят вполне съедобно. Я могу соорудить самолов — простую петлю на тропе. Поймаем одного на обед?

Щукин резко обернулся, его лицо выражало крайнюю степень тревоги. — Вы с ума сошли, Михаил?! Убить пропалеотерия? Это же фундамент всей будущей эволюции лошадей! Вы понимаете, что, съев этого «милаху», вы можете оставить человечество без кавалерии, без пахотных коней и даже без мустангов? Мы не знаем, чьим именно предком является этот конкретный экземпляр! Каждое убийство здесь — это выстрел в будущее.



Спор прервал резкий, сухой треск ломающихся веток. Из зарослей, шумно и стремительно, вымахнул гасторнис. Его пепельно-зеленое оперение блестело на солнце, будто смазанное жиром , а огромная голова на мощной шее была нацелена прямо на людей. Птица издала трубный крик, от которого кровь застыла в жилах.

— Бежим! — заорал Костик. — Теперь мы — обед!

Погоня была жуткой. Гасторнис не летел, он бежал, делая гигантские прыжки на своих когтистых лапах. Земля дрожала под его весом. Путешественники неслись по склону горы, задыхаясь от жары и страха. Клюв птицы щелкнул всего в паре сантиметров от спины Стасика, перекусив молодую пальму как соломинку.

— Вон там! Пещера! — Миша указал на скалистый выступ выше по склону.

Они буквально вкатились в узкий зев пещеры, расположенной на отвесной круче. Гасторнис попытался просунуть голову внутрь, яростно долбя камень клювом, но узкий вход спас их. Огласив горы разочарованным криком, монстр остался караулить снаружи.



В пещере было прохладно и пахло сыростью. Герои сидели на камнях, тяжело дыша и глядя на выход, где маячил силуэт доисторического хищника.

— Ну что, Аркадий Палыч, — выдохнул Костик, вытирая грязное лицо. — Историю мы не изменили, лошадку не съели. Но теперь мы заперты на горе в Пакистане за сорок восемь миллионов лет до изобретения Пакистана. Что делать дальше?

Щукин сидел, привалившись к стене, и смотрел на свои дрожащие руки. — Нам нужно вернуться к машине. Модуль Пять перегрет, данные сбиты. Чтобы вернуться в двадцать первый век мне нужно провести калибровку на месте.

Стасик поежился:

- Но как пройти мимо этой... гигантской курицы?

Миша посмотрел в сторону входа в пещеру .

— У нас есть время подумать. Пока солнце не село, он не уйдет. Но если мы не выберемся отсюда до темноты, из джунглей выйдут те, кто охотится в ночи. И они будут поизворотливее этой птицы.

Над древним миром опускались сумерки, окрашивая древний океан  в агатовые  тона, а четверо физиков в пещере впервые по-настоящему осознали: они — самые одинокие существа во всей истории Земли.

Щукин, привалился к стене пещеры.  Его голос, поначалу дрожавший от бега, обрел профессорскую уверенность, хотя снаружи всё еще доносился ритмичный стук тяжелого клюва о скалу.

— Успокойтесь, господа, и включите логику, — произнес он, поглядывая на маячащую в проеме тень птицы-гиганта. — Гасторнис — это венец эволюции данной эпохи. В раннем эоцене он — абсолютный монарх, альфа-хищник. Его клюв — это гильотина, его лапы — кузнечные прессы. Пока он здесь, ни один креодонт и близко не подойдет к этой горе, почуяв запах хозяина джунглей.

— Это утешает, — буркнул Костик.

— Значит, нас съест не свора мелких тварей, а один величественный гусь-переросток.

— В том-то и дело, Константин! — Щукин назидательно поднял палец. — Птицы — существа дневные, их мозг работает по четким биоритмам. Как только солнце упадет за горизонт, его зрительная активность снизится. Он уйдет в заросли на ночлег. А что касается креодонтов... Да, это хищники, но в 1522-м году вы, Станислав, видели волков, а в 1038-м Костик раскидал дружинников. Креодонты этого периода не больше крупной собаки или мелкого медведя. У них примитивное строение челюстей и не самый высокий интеллект.

Щукин посмотрел вглубь пещеры, где Миша уже начал собирать сухие ветки и какой-то сухой помет древних обитателей.

— От креодонтов мы отобьемся факелами и криком.- сказал он.

- Они не знают человека, для них мы — странные, высокие и шумные существа, пахнущие озоном и жженой резиной. Но сейчас главное — тишина. Пусть этот «пернатый тираннозавр» решит, что добыча уползла вглубь горы и недоступна.

Миша чиркнул зажигалкой. Маленький огонек в полумраке пещеры показался невероятно уютным и в то же время вызывающе чужеродным в этом мире папоротников.

— Миша прав, — тихо сказал Щукин. — Ждем заката. Как только он скроется в лесу, бежим к аппарату . Вооружимся камнями дополнительно  — если какой-нибудь «собако-медведь» решит проверить нас на вкус, он должен сразу понять, что обед сопротивляется.

Снаружи гасторнис издал последний, разочарованный вопль и, судя по звуку, начал нехотя спускаться по каменистой осыпи. Огромное красное солнце эоцена коснулось края океана. Природа замерла в ожидании смены караула — от дневных чудовищ к ночным.

— Готовьтесь, — прошептал Щукин, встав на ноги. — У нас будет ровно сорок минут сумерек, чтобы запустить машину и покинуть этот райский ад. На этот раз, господа ассистенты , прошу вас... никаких Пакистанов. Только Москва. Только 21 век. Я хочу пить чай из любимой чашки с изображением Эльбруса, а не быть звеном в пищевой цепочке кайнозоя.

Ночь в джунглях эоцена превратилась в бесконечный кошмар. Как только багровое солнце скрылось за горизонтом , мир наполнился шорохами, от которых волосы вставали дымом. Профессор Щукин оказался прав лишь отчасти: гасторнис ушел, но вакуум власти в ночном лесу мгновенно заполнили те, кто миллионы лет оттачивал искусство убивать в темноте.

— Они идут, — прошептал Костик, сжимая в руках тяжелую дубину из обломка древесного ствола .

Из густых зарослей папоротника выплыли десятки фосфоресцирующих глаз. Стая креодонтов — примитивных, коренастых хищников, напоминавших нечто среднее между гиеной и медведем — окружила их полукольцом. Они не рычали, а издавали странное, сухое клацанье зубами.

— Огонь! Живо! — скомандовал Миша.

Он выплеснул остатки спирта из походной фляги на самодельные факелы. Вспыхнувшее пламя вырвало из тьмы оскаленные морды. Хищники отпрянули, недовольно щурясь, но голод пересиливал страх перед неведомым светом. Всю ночь физики провели спина к спине, отмахиваясь огненными ветвями от наседающих тварей. Каждый раз, когда пламя начинало затухать, вожак стаи — шрамированный самец весом с доброго волкодава — делал выпад, пробуя на вкус воздух всего в метре от ног Щукина.

К рассвету они окончательно сбились с пути. Влажный туман скрыл ориентиры, и вместо того, чтобы выйти к берегу, где стоял Хронодрон, они углубились в густые мангровые заросли.

Утро принесло не облегчение, а новую угрозу. Когда туман рассеялся, команда обнаружила, что они вышли на открытое плато, зажатое между скалами. И там их уже ждал старый знакомый.

Гасторнис стоял на вершине валуна, расправив короткие крылья. При свете дня он казался еще более величественным и страшным. Его клюв, испачканный в крови ночной добычи, хищно щелкнул. Птица не собиралась отступать на этот раз — люди зашли на её территорию.

— Мы не добежим, — глухо сказал Стасик, глядя на сотни метров открытого пространства до кромки леса.

— Спокойно, — Миша медленно засунул руку в кожаную кобуру, которую он неожиданно для всех достал из под свиты.
 — Я не говорил вам... перед тем, как выйти в джунгли ,я прихватил «аварийный комплект». Стоило применить его сразу при первой встрече с этой птичкой , или когда отбивались от креодонтов. Но уж теперь-то эта штукенция пригодится абсолютно точно.

Он достал вороненый Тульский Токарев — ТТ, который Щукин хранил в сейфе Хронодрона на самый крайний случай.

— Михаил, нет! — вскрикнул Щукин, хватая его за локоть. — Выстрел в эоцене — это катастрофа! Звук, пуля, изменение баланса...

Но гасторнис уже сорвался с места. Он несся на них, как разогнавшийся локомотив, вытянув шею и оглашая плато победным криком. Миша твердо вскинул пистолет.

Грянул выстрел.

Грохот разорвал утреннюю тишину  эоцена, эхом отразившись от скал. Тяжелая пуля калибра 7.62 вошла гасторнису точно в основание мощной шеи. Птица, по инерции пробежав еще пару шагов, рухнула, подняв тучу пыли и перьев. Царь джунглей затих, его огромная лапа в последний раз конвульсивно дернула когтями.

— Готов... — прошептал Костик.

Миша стоял неподвижно, глядя за тушу птицы. Пуля, пройдя навылет, скрылась в листве гигантского фикуса, стоявшего на краю плато. Оттуда донесся короткий, жалобный писк, и на траву упало маленькое тельце.

Стасик первым подбежал к дереву. Он поднял существо — крошечную, изящную обезьянку с длинным хвостом и огромными, испуганными глазами, которые теперь медленно стекленели.

— Это...годинотия, — прошептал Стасик, и его голос сорвался. — Примат. Миша... это один из наших прямых предков. Ранняя ветвь антропоидов.

Профессор Щукин медленно подошел к ним. Его лицо в одно мгновение состарилось на десяток лет. Он посмотрел на убитую птицу, затем на маленькую обезьянку в руках Стасика и медленно осел прямо в пыль, не заботясь о чистоте своей одежды.

— Всё... — выдохнул он, закрыв глаза. — Мы сделали это. Мы выстрелили в собственную колыбель.

— Аркадий Павлович, это всего одна особь! — попытался оправдаться Миша, пряча дымящийся пистолет. — Эволюция — это миллионы жизней!

Щукин поднял на него взгляд, полный невыразимой горечи. — Вы не понимаете, Михаил. В этой цепочке нет лишних звеньев. Каждая годенотия, выжившая в этом лесу, несет в себе код миллиардов будущих людей. Одно движение, один выстрел — и домино начинает падать.

Он обхватил голову руками и тихо, надтреснуто рассмеялся. — Помните вашу Полину? ту чистую душу из 1829 года? Забудьте. Теперь, если мы когда-нибудь и вернемся в девятнадцатый век, ваша Полина либо вообще не появится на свет, либо вместо прекрасной девушки вас встретит нечто... не пойми что. С другими чертами, с другим разумом, или вовсе — другая ветвь жизни. Мы только что стерли её портрет с холста истории этим свинцовым мазком.

На плато воцарилась тяжелая, удушливая тишина. Поднимающееся солнце эоцена продолжало невозмутимо светить, джунгли продолжали шуметь, не замечая, что мир только что стал бесповоротно иным. Четверо людей сидели над телом своего далекого предка, осознавая, что они — призраки из будущего, которое они сами только что уничтожили.



- Ладно,  — хрипло сказал Щукин. — Идемте. Пока мы окончательно не разрушили поступь эволюции.

Путь назад к Хронодрону был похож на восхождение на Голгофу. Они шли молча, обходя стороной каждое живое существо, боясь раздавить даже жука. Природа эоцена теперь казалась им хрупким часовым механизмом, в который они грубо засунули лом.

Когда стальной корпус машины наконец показался в зарослях лещины, Щукин припал к нему лбом. — Скорее внутрь. Пока я не сошел с ума от этого воздуха.

Калибровка заняла вечность. Щукин работал молча, его пальцы летали по тумблерам, вводя новые координаты. Миша сидел в углу, сжимая в кармане зажигалку — теперь этот бесполезный кусочек металла из двадцать первого века казался ему единственной связью с реальностью.

— Я выставляю 2050-й, — глухо произнес профессор. — Посмотрим, во что превратился наш мир после того, как мы прошлись по нему коваными сапогами.

Запуск. Пятый модуль взвыл раненым зверем. В иллюминаторе снова замелькал безумный калейдоскоп: исчез древний океан , на его месте взметнулись и тут же опали горы, льды наступали и отступали, а затем... затем появилось серое марево цивилизации.

Хронодрон вывалился в реальность с оглушительным лязгом. Машину тряхнуло и подбросило. Когда вибрация утихла, путешественники не решались открыть люк.

— 2050 год, май, — Стасик посмотрел на приборы. — Координаты верны. Мы в пригороде Москвы.

Миша первым толкнул крышку люка. На лицо упал холодный, колючий дождь. Воздух пах не озоном и не травой, а чем-то кислым, химическим.

Они вышли наружу и замерли. Это была не та Москва, которую они знали. Вместо знакомых панельных многоэтажек и ярких рекламных вывесок, на горизонте возвышались гротескные, приземистые строения из серого бетона, лишенные окон. Небо было затянуто плотной багровой пеленой, сквозь которую едва пробивался диск солнца.

По пустой, потрескавшейся дороге, поросшей странным багровым мхом, медленно катилась тяжелая гусеничная машина, напоминавшая бронетранспортер, но совершенно иной, чуждой конструкции. На её боку красовался символ, не похожий ни на один флаг мира — переплетенные кости и геометрический узел.

— Где люди? — прошептал Костик.

Вдалеке послышался звук — низкий, вибрирующий гул, напоминающий молитвенный стон тысяч голосов. По тротуару, сгорбившись, прошла фигура в длинном сером балдахоне. Вместо лица у существа была сложная маска с множеством окуляров, а движения были дергаными, почти птичьими.

Щукин опустил голову, глядя на свои руки. — Мы вернулись домой, господа, — проговорил он голосом, в котором не осталось жизни. — Но это больше не наш дом. Мы убили не годенотию. Мы убили человечество. И то, что заняло его место... нам лучше бы не знать, что это такое.

На путешественников внезапно налетели сверху двое существ , шелестя прозрачными крыльями. Оба хищно щелкнули мандибулами и оглушили всех четверых прибором, похожим на электрошокер .



Инсектоиды


Их не бросили в сырую темницу и не заковали в кандалы. В этом мире «биологического совершенства» не было нужды в железе. Путешественников поместили в сегмент хранения — овальную комнату с мягкими, полупрозрачными стенами, которые слабо пульсировали в такт дыханию города. Пол был упругим и липким, а из потолка сочился тусклый янтарный свет, погружавший всё в марево болезненного полусна.

Они сидели на полу, чувствуя себя микробами под предметным стеклом микроскопа. Костик тщетно пытался проковырять стену, но она мгновенно затягивалась, выделяя едкий бесцветный сок. Щукин молчал, уставившись в одну точку.

Тишину прервал голос Стасика. Он сидел, обхватив колени, и на его лице блуждала странная, отрешенная улыбка.

— А знаете, — тихо начал он, — я ведь всё пытаюсь представить их... Там, в той ветке реальности, которую мы только что стерли.

Он повернул голову к Мише, его глаза в янтарном свете казались неестественно большими.

— Вот Полина. Та, из 1829 года. Мы горевали, что она изменится, но ведь правда куда страшнее. В этой хронологии, где млекопитающие пошли по пути инсектоидного симбиоза, никакой Полины никогда не существовало. На её месте в девятнадцатом веке, вероятно, было какое-то существо с хитиновым панцирем, которое не читало стихов и не ждало писем. Вместо балов — коллективное гудение в ульях. Вместо любви — обмен феромонами и генетическими цепочками. Твоя Полина, Миш, теперь даже не призрак. Она — ненаступившая возможность.

Стасик вздохнул, и этот человеческий звук показался в живой комнате чем-то кощунственным.

— Или Соломония Сабурова. Мы так переживали о её бесплодии. А в этом мире бесплодия нет — здесь есть только репликация. В её шестнадцатом веке, наверное, не было монастырей и разводов. Были матки-инкубаторы. И великий князь Василий Иванович не наследника ждал, а приказа от «Высшего Роя» на обновление популяции. Представляете этот Кремль? Не из белого камня, а из черного пульсирующего хитина...

Костик содрогнулся. — Замолчи, Стас. И так тошно.

— Нет, ты послушай! — Стасик разгорячился. - Ярослав Мудрый. Мы видели его в зените величия. Он строил храмы, чтобы дотянуться до Бога. А здесь? Здесь его мудрость была бы направлена на то, чтобы быстрее срастить человеческую нервную систему с грибницей Днепровских лесов. Его София была бы не собором с мозаиками, а гигантским нервным узлом, хранящим память предков в виде химических соединений.

Стасик посмотрел на свои руки — обычные человеческие руки с пятью пальцами, которые в этом мире выглядели как эволюционный атавизм.

— Мы искали преемственность, искали корни. А оказалось, что вся наша история — это тончайшая пленка, которую легко порвать одним случайным выстрелом. Те, кого мы любили и кем восхищались, превратились в... это. — Он обвел рукой живые стены их тюрьмы. — Теперь здесь правят те, кто не знает ни милосердия Ярослава, ни гордости Сабуровой, ни чистоты Полины. Здесь есть только Целесообразность. И мы в неё не вписываемся.

— Хватит лингвистики, — глухо отозвался Щукин, наконец поднимая голову. — Нас не для философских бесед здесь держат. Они изучают наш код. И как только они поймут, где в нашей спирали ДНК произошел «сбой», который привел к нашему появлению,  нас... подправят.

В стене открылось отверстие, напоминающее сфинктер. В камеру вошел Хранитель. В его фасетчатых глазах отразились четверо испуганных людей — последние свидетели мира, которого больше никогда не будет.



Хранитель приблизился к Мише и наклонился. От существа исходил тонкий, едва уловимый запах формалина. Тонкий костяной отросток, похожий на хирургический скальпель, коснулся щеки Миши, считывая температуру и химический состав пота. Страж издал серию щелчков, которые отозвались вибрацией в полу, и, не проронив ни звука, скользнул обратно в открывшееся отверстие. Сфинктер стены сомкнулся, оставив их в душном янтарном полумраке.

— Мы для них как лабораторные мыши, которые вдруг заговорили на латыни, — прошептал Костик, вытирая лицо.

Миша резко поднялся. Его глаза лихорадочно блестели. — Слушайте меня. Мы не будем здесь сидеть и ждать, пока нас препарируют ради «улучшения кода». У нас есть один шанс. Один.

— О чем вы, Михаил? — Щукин поднял на него усталый взгляд.

— Мы должны вернуться к аппарату. Прямо сейчас. Прорваться через этот живой кошмар, запустить машину и уйти обратно в эоцен. В ту самую секунду, когда мы вышли на то проклятое плато.

— И что дальше? — Стасик горько усмехнулся. — Опять выстрелить?

— Нет! — Миша ударил кулаком по мягкой стене. — Остановить самих себя. Не дать мне нажать на курок. Сбить прицел, перехватить руку — что угодно. Мы должны помешать «прошлым нам» совершить этот выстрел. Даже если возникнет временной парадокс, даже если нас аннигилирует — это лучше, чем оставить мир во власти этих инсектоидов.

Щукин медленно выпрямился. Его лицо, доселе выражавшее лишь поражение, вдруг обрело жесткие черты. — Вы понимаете, на что идете? Встреча с самим собой в одном временном потоке — это теоретический предел катастрофы. Но... — он посмотрел на пульсирующий потолок, — глядя на это «торжество биологии», я признаю: риск оправдан. Если мы вернем всё как было, Полина, Ярослав и даже тот пьяница-дружинник снова получат право на существование.



Прорыв начался через час, когда ритм пульсации стен замедлился — город погрузился в фазу «метаболического сна». Миша использовал единственный инструмент, который у него остался — зажигалку. Он не зажигал её, а использовал острый край крышки, чтобы методично подрезать края сфинктера. Живая ткань дергалась, выделяя липкую лимфу, но Миша был неумолим.

Они вывалились в коридор, который больше напоминал пищевод гигантского кита. Стены были выстланы ворсинками, которые пытались удержать их за ноги.

— Быстрее! — шептал Щукин. — Пока иммунная система города не распознала нас как инфекцию!

Им пришлось пробираться через «Центральный Узел» — огромный зал, где в коконах из полупрозрачной слизи зрели новые поколения инсектоидов. Тысячи личинок шевелились за тонкими перегородками. Запах там стоял невыносимый — смесь гнили и приторного цветочного нектара.

На выходе из Узла их заметил Патрульный. Он не стал щелкать, он сразу выбросил вперед костяное лезвие. Костик, проявив чудеса реакции, перехватил «руку» существа и, используя вес своего тела, швырнул стража в питательный бассейн с личинками. Раздался леденящий душу визг, и поверхность бассейна вспенилась — город начал реагировать.

Марш-бросок по Инсектополису

Они бежали по улицам, которые теперь казались им живыми венами. Над головой небо цвета запекшейся крови прорезали лучи прожекторов — «глаза» города искали беглецов.

— Вон там! Наша поляна! — выкрикнул Стасик.

Хронодрон стоял там же, где они его оставили, но он уже начал зарастать. Живые лианы, похожие на щупальца, обвивали стальной корпус, пытаясь «переварить» инородный металл. На крыше машины сидели двое «Хранителей», методично нанося удары лезвиями по обшивке.

— Миша, пистолет! — крикнул Щукин.

Миша выхватил ТТ. Он знал, что каждый выстрел здесь — это еще один шрам на теле истории, но сейчас выбора не было. Три сухих хлопка разорвали влажный воздух изменившегося 21-го века. Стражи, не ожидавшие такой примитивной, но мощной кинетической энергии, рухнули с машины.

— Запрыгивайте! — Костик рванул люк, разрывая липкие нити.

Внутри кабины всё еще пахло эоценом и потом. Щукин прыгнул в кресло, его руки летали по пульту. — Координаты те же! Точность до секунды! Михаил, держитесь за что-нибудь — Пятый модуль на пределе!



Машина вывалилась из временного разлома за несколько минут до рокового момента. Щукин, сжимая штурвал до белизны в костяшках, посадил Хронодрон в густых зарослях папоротника, в сотне метров от того места, где «прошлые» они вот-вот должны были выйти на плато.

— Действуем ювелирно, — прошептал Профессор. — Никаких встреч с самими собой. Никаких диалогов. Мы просто должны убрать птицу с их пути.

Отвлекающий маневр

Они увидели их через просвет в листве: «первый» Миша уже доставал ТТ, «первый» Щукин что-то горячо доказывал, а гасторнис, расправив крылья, готовился к броску. Секунды таяли.

— Костик, Миша — работаем! — скомандовал «будущий» Щукин.

Костик и Миша выскочили с противоположной стороны поляны, оставаясь вне поля зрения своих двойников. Они начали изо всех сил бить палками по стволам деревьев и швырять в сторону гасторниса куски тяжелого дерна. Костик с силой швырнул в чудовище камнем, который задел его по ноге так, что птица-переросток вздрогнула.

Гасторнис, чье внимание было сосредоточено на «первой» группе, замер после удара камнем. Почуяв новую, шумную угрозу с фланга, хищник решил, что рисковать не стоит. Птица издала разочарованный клекот, взмахнула куцыми крыльями и, ломая кусты, рванула вглубь леса, подальше от непонятного шума.

«Первая» группа замерла в недоумении. Они видели, как их преследователь просто исчез в джунглях. — Ушел? — донесся до беглецов удивленный голос «прошлого» Стасика. — Видимо, нашел добычу поинтереснее, — ответил «прошлый» Миша, медленно убирая пистолет в карман.

Маленькая годенотия, так и не дождавшаяся своей пули, ловко прыгнула на верхнюю ветку дерева и принялась невозмутимо жевать плод, почесывая бок. Цепочка ДНК осталась неразрывной.

— Уходим, — выдохнул Щукин. — Быстро! Пока они не решили проверить, что там шумело.

Возврат домой

Прыжок домой на этот раз прошел мягко, без той раздирающей вибрации, которая сопутствовала полету в мир инсектоидов. Хронодрон  материализовался в подмосковном лесу, на окраине поселка.

Миша с замиранием сердца толкнул люк. На него пахнуло не серным смогом, а обычным, пыльным и родным запахом подмосковного леса.  Вдалеке слышался гул настоящей электрички, а на ветке березы заливался зяблик. Небо было обыкновенным — нежно-голубым, с редкими белыми облаками.

— Мы дома, — прошептал Стасик, выходя на траву. — Посмотрите! Обычный асфальт, обычные мусорные баки... Никогда не думал, что буду так рад пластиковому пакету на ветке.

Они дошли до окраины поселка. Мимо проехал обычный «Солярис», водитель которого даже не взглянул на четверых мужчин в грязных, странных одеждах. Жизнь текла своим чередом: кто-то жарил шашлыки, кто-то ворчал на цены в магазине. Мир был спасен.

Конец стресса.

Вечером того же дня они сидели в старой лаборатории Щукина. На столе стоял электрочайник , чайные чашки , а рядом — запотевшая бутылка и нехитрая закуска: докторская колбаса, черный хлеб и соленые огурцы.

Щукин обвел команду тяжелым взглядом.

— Значит так, — начал он, и в его голосе снова прорезались те самые «фельдфебельские» нотки. — Я по-прежнему считаю вас бандой безответственных авантюристов. Один стреляет в предков, другой спасает девиц в одиннадцатом веке, третий спорит с митрополитами... Мое решение о расформировании группы остается в силе! После такого стресса мне нужны не физики, а тибетские монахи.

Он замолчал, глядя на притихших Мишу, Костика и Стасика. Затем вздохнул, взял бутылку и разлил прозрачную жидкость по маленьким стопкам.

— Но, — Щукин поднял свою рюмку, и его очки на мгновение лукаво блеснули,  — должен признать: вы — самые талантливые идиоты, которых я встречал за все свои сорок лет в науке. Вы вернули мне этот несовершенный, шумный и дурацкий мир. И за это я готов вас не только не увольнять, но и... — он запнулся, подбирая слово, — обмыть этот наш фантастический провал, ставший успехом.

— За годенотию? — улыбнулся Миша. — За человечество, Михаил, — отрезал Щукин. — И за то, чтобы в следующий раз вы пользовались зажигалкой только по прямому назначению. Ну, будем!

Они выпили. В открытое окно врывался вечерний воздух родного им, знакомого 21 века, где так и не появились жуткие инсектоиды, и где-то в глубине души каждый из них знал: завтра они снова начнут спорить, снова полезут в Хронодрон, но сегодня... сегодня они просто были людьми, вернувшимися домой.