Роман

Вера

Я всегда думала, что предательство пахнет грозой, громким скандалом или бьющейся посудой. Оказалось, оно пахнет клубничной помадой и чужими духами, которые я отчетливо уловила на воротнике рубашки Марка, когда гладила её утром.

Марк всегда был безупречен. Умный, ослепительно красивый, успешный — из тех мужчин, на которых оборачиваются на улице. Марк Александрович Красовский строил карьеру с холодным азартом, и я долгие годы была уверена, что его эгоизм — это просто оборотная сторона гениальности. Он был талантливым архитектором, и я гордилась им, создавая надежный тыл все наши семь лет брака. Он держал свою жизнь под абсолютным контролем и ни за что на свете не прокололся бы сам. За него всё решила она та, вторая.

В эту пятницу утром Марк ушел на работу, как обычно, поцеловав меня в щеку. А потом... потом мой телефон на кухонном столе завибрировал. Пришло сообщение со скрытого номера. Ни имени, ни цифрового следа. Только два медиафайла и короткие строчки под ними.

Я открыла их и забыла, как дышать. Это было так просто, до банальности, как в дешевом сериале.

На первой фотографии был Марк. Он сидел в полумраке роскошного гостиничного номера, расстегнув ворот рубашки, а на его коленях устроилась молодая тоненькая девушка — его новая сотрудница. Его пальцы были вплетены в её волосы. Но страшнее всего был его взгляд — полузакрытые глаза, поцелуй, застывший на её губах. На этом снимке дикое, выпирающее на первый план желание двух людей буквально ослепляло. Марк никогда не смотрел так на меня. Подпись под фото гласила: «Он говорит, что ты его привычка. А я — его воздух».

На втором снимке они были в постели. Девушка снимала селфи сверху, победно улыбаясь в камеру, а Марк спал рядом, абсолютно расслабленный. Мой муж. Человек, с которым я делила жизнь, спал на чужом плече в свои «важные бизнес-выходные». Вторая приписка била наотмашь: «Он никогда не наберется смелости уйти сам. Сделай это за него. Не позорься».

Всё было кончено. Без криков и объяснений. Я собрала один чемодан, забросила его на заднее сиденье и уехала в пустоту.

Когда я уже мчалась по трассе, а осенний ливень стеной заливал лобовое стекло, телефон на пассажирском сиденье начал надрывно звонить. Экран высвечивал: «Марк». Он звонил без остановки. Пять, десять, пятнадцать раз. Телефон вибрировал, словно сумасшедший, и этот звук набатом бил мне по натянутым нервам. В какой-то момент я не выдержала. Я резко свернула на обочину, остановила машину и дрожащими руками схватила мобильный. Но я не собиралась слушать его ложь. Я просто зашла в галерею, переслала эти две откровенные фотографии обратно Марку и нажала кнопку «отправить».

Наступила оглушительная тишина. Звонки прекратились в ту же секунду. Марк Александрович всё понял. Ему с его великим умом, просто нечего было сказать в ответ. И эта звенящая тишина стала окончательной точкой. Я снова завела мотор и поехала дальше, пока силы не иссякли, а пальцы на руле не свело от напряжения. Только тогда я увидела тусклую вывеску придорожного кафе. Мне просто нужно было где-то согреться и не сойти с ума от этой новости.

Я вошла, села у окна и впервые за этот бесконечный день позволила себе заплакать. Тихо, в кулак, чтобы не напугать сонную тетеньку за прилавком.

— Извините, я не хотел вас тревожить, — раздался вдруг над ухом низкий, чуть хрипловатый мужской голос. — Но в такую пятницу никто не должен плакать в одиночестве.

Я подняла глаза. Напротив меня стоял мужчина с чашкой кофе. В его глазах было то, что я меньше всего ожидала увидеть в незнакомце — понимание. И такая же, как у меня, смертельная, выжигающая изнутри усталость.

Андрей

Ещё вчера я выбирал обручальное кольцо. Маленькое, с аккуратным бриллиантом, как любила Кристина. Мы были вместе три года, и я думал, что знаю о ней всё. Я летел из командировки на день раньше, чтобы устроить ей сюрприз. Сюрприз получился, вот только для меня.

Дверь в нашу строящуюся загородную усадьбу была не заперта. В прихожей стояла чужая мужская обувь. Из спальни доносился её смех — тот самый, которым она смеялась только со мной. Я не стал заходить. Слишком брезгливо. Просто аккуратно прикрыл дверь, спустился к машине и поехал прочь из города. Кольцо я выбросил в придорожную канаву ещё на первой заправке.

В это придорожное кафе я зашел, чтобы переждать стену дождя, сквозь которую ничего не было видно. Я сидел, тупо глядя в темнеющее окно, и пытался понять: в какой именно момент моя жизнь превратилась в чужую фальшивку?

А потом дверь скрипнула, и вошла она. Промокшее пальто, растрепанные волосы и взгляд… взгляд человека, у которого только что отобрали всё. Она села в углу и заплакала. Так, тихо и отчаянно, что у меня сжалось сердце. Я допил свой остывший кофе, взял чистую салфетку и пошел к её столику. Я не знал, что ей сказать. Но я точно знал, что прямо сейчас мы — два самых одиноких человека на этой трассе.

Глава 1

Вера

Дождь за окном не утихал, он с силой барабанил по стеклу, отрезая наше маленькое круглосуточное кафе от всего остального мира. Здесь, под тусклым светом пожелтевших ламп, время словно остановилось. Пожилая продавщица тихонько перебирала ложки за стойкой, и нас никто не собирался выгонять.

Мужчина — Андрей — так и стоял у моего столика, терпеливо ожидая ответа. В его позе не было навязчивости, только спокойная, мягкая сила. Я сделала глубокий вдох, вытерла слезы кончиками пальцев и посмотрела ему прямо в глаза. Не знаю, что я пыталась там отыскать, но увиденное заставило меня взять себя в руки, чтобы снова не расплакаться. В его взгляде не было жалости, которая обычно так унижает. Там было отражение моей собственной боли. И я почему-то ему поверила. Сразу. Без оглядки.

— Присаживайтесь, Андрей, — тихо сказала я, указав на стул напротив.

Он сел, поставив свою чашку на потрепанную пластиковую скатерть. Несколько секунд мы молчали. Я смотрела, как он крутит чашку в руках. Мне до смерти нужно было выговориться, иначе эта ночь просто разорвала бы меня на части.

— Знаете… — я горько усмехнулась, разглаживая пальцами бумажную салфетку. — Сейчас я чувствую себя пассажиром ночного поезда. А вы — мой случайный попутчик по купе. Наверное, это странно звучит. Но мне кажется, если я расскажу вам всё, что произошло со мной сегодня, мне станет легче. Ведь мы доедем до конечной станции, я сойду на перрон, и мы больше никогда не увидимся. Вы останетесь там, в моей разбитой пятнице, а я смогу поехать дальше.

Андрей внимательно посмотрел на меня, чуть прищурившись, и на его губах появилась едва заметная, понимающая улыбка.

— Самые честные разговоры всегда случаются именно в таких поездах, — негромко ответил он, пододвигая к себе чашку. — Я готов слушать. И обещаю: на вашей станции я останусь в вагоне. Рассказывайте. Как зовут вашего проводника в этот ад?

Я сглотнула подступивший к горлу ком. Образ идеального, ослепительного Марка, который еще утром целовал меня в щеку перед уходом на работу, вспыхнул в памяти слишком ярко.

— Его зовут Марк, — произнесла я, и имя бывшего мужа обожгло губы, как раскаленный свинец. — И сегодня он разрушил всё, во что я верила семь лет...

Андрей молчал, давая мне время переварить его слова. То, что этот сильный, уверенный в себе мужчина оказался в такой же ловушке предательства, странным образом сблизило нас. В кафе по-прежнему было тихо, только дождь за окном монотонно отсчитывал минуты нашей случайной встречи.

— Знаете, Андрей, — тихо произнесла я, глядя в окно, где в темноте размывались огни редких машин. — Самое горькое — это вспоминать, с чего всё начиналось. Ведь мы с Марком буквально пошли против всего мира, чтобы быть вместе. Нам было всего по двадцать лет. Глупые, упрямые, ослепленные друг другом. Кто в этом возрасте слушает родителей? Нам казалось, что они старые, ничего не понимают в настоящих чувствах и забыли, каково это — когда от одного взгляда перехватывает дыхание.

Я слабо улыбнулась, воскрешая в памяти те дни, которые теперь казались кадрами из чужого старого кино.

— Его родители были категорически против меня. Интеллигенция в третьем поколении, отец — профессор, мать — известный искусствовед. Они спали и видели Марка рядом с дочерью какого-нибудь своего высокопоставленного друга. А тут я — девчонка из простой семьи, без связей и перспектив. Мать Марка при встрече смотрела на меня как на досадное недоразумение, случайно прилипшее к подошве её безупречного сына. Но Марк тогда проявил характер. Он впервые в жизни пошел наперекор их воле, хлопнул дверью и ушел из дома, заявив, что сам построит свою жизнь. И я боготворила его за эту смелость.

Я сделала глоток уже совсем остывшего кофе. Горько.

— Мои родители тоже не радовались. Отец сразу разглядел в Марке то, что я отказывалась замечать за его идеальной внешностью. Он говорил мне:

- Вера, посмотри, как он держится. Он ведь любит не тебя, он любит то, как причудливо и красиво он выглядит рядом с тобой. Этот парень слишком эгоистичен, он перешагнет через тебя и не заметит.

Мама плакала, умоляла подождать, проверить чувства. Но разве нас можно было остановить? Стоило нам с Марком остаться наедине в нашей крошечной съемной комнатке, как всё остальное переставало существовать. Нас так будоражила эта близость, эта запретность, эта мнимая победа над целым миром… Мы засыпали и просыпались счастливыми, готовыми делить один бутерброд на двоих.

Я подняла глаза на Андрея.

— Семь лет я жила этим воспоминанием. Я думала, что мужчина, который когда-то отказался от благополучия ради меня, просто не способен на подлость. Я баловала его, прощала ему холодность, его вечную занятость на работе, его растущий эгоизм. Я думала — он ведь столько пережил, чтобы пробиться наверх, стать успешным, доказать своим родителям, что он сам чего-то стоит. А оказалось… оказалось, что папа был прав. Марк просто вырос. И его эгоизм стал огромным, безжалостным монстром, которому стало мало меня одной.

Андрей слушал меня очень внимательно, не отводя взгляда. По его лицу пробежала тень, и он медленно произнес:

— Самая страшная измена — это когда предают не просто тебя, а того человека, которым он сам был рядом с тобой в начале пути. Ваш Марк предал того двадцатилетнего парня, который когда-то умел любить по-настоящему.

Я вздрогнула от его слов. Как точно он выразил то, что я сама не могла сформулировать

***

Глава 2.

Вера

Андрей понимающе кивнул, не прерывая моего затянувшегося монолога. Женщина за стойкой тихонько зевнула и выключила один из настенных светильников — кафе погрузилось в полумрак, оставив наш столик в уютном круге желтого света. Мне казалось, что если я замолчу, то реальность этой страшной пятницы снова накроет меня с головой. Поэтому я продолжала говорить, цепляясь за прошлое, как за спасательный круг.

— Первые годы нашей жизни были похожи на партизанскую войну, где нашей главной крепостью была съемная однокомнатная квартира на окраине, — тихо произнесла я, крутя в руках пустую чашку. — Мы оказались заперты в собственном коконе. Наши родители… о, это было самое тяжелое. Они общались между собой от силы раза два или три за все семь лет. И каждое такое редкое свидание напоминало встречу послов двух враждующих, но временно заключивших перемирие государств. Отрепетированные улыбки, ледяной тон и звенящая, невыносимая сдержанность.

Я вспомнила нашу скромную свадьбу — если её вообще можно было так назвать. Просто роспись в ЗАГСе и тихий ужин в небольшом ресторанчике, на который мы сами скопили деньги.

— На том ужине моя мама изо всех сил старалась казаться гостеприимной, суетилась, передавала горячее, а свекровь, Элеонора Андреевна, смотрела на столовые приборы с таким выражением лица, будто её заставили обедать на вокзале. Отец Марка весь вечер молчал, изредка бросая на моего отца снисходительные взгляды профессора, вынужденного слушать лепет первокурсника. Мой папа, человек прямой и гордый, это чувствовал. Он замыкался в себе, крепче сжимал челюсти, и я видела, как на его висках проступали вены. Они были из разных миров. Мои родители — простые рабочие люди, привыкшие ковать свое счастье мозолями и честностью. Родители Марка — старая элита, измеряющая людей количеством публикаций, званиями и родословной.

Я грустно усмехнулась, вспоминая, как нас с Марком это тогда забавляло.

— Мы прятали улыбки под салфетками. Нам казалось, что их чопорность и глупые предрассудки — ничто по сравнению с тем, что происходило между нами. После этого ужина Марк твердо сказал

- Больше никаких совместных посиделок. Мы сами по себе, Вера

. И мы закрыли эту дверь. Мы жили бедно, но отчаянно счастливо. Марк брался за любую подработку в своем архитектурном бюро, засиживался до трех ночи над чертежами. Я разрывалась между институтом и подработками на полставки, чтобы вечером приготовить ему ужин. Помню, как мы радовались нашей первой крупной покупке — недорогому дивану, который жутко скрипел, но был нашим собственным, купленным на свои деньги.

Я замолчала, чувствуя, как к горлу снова подступает ком.

— Марк тогда часто обнимал меня со спины, утыкался носом в мои волосы и шептал: Это было незабываемое ощущение. Я когда-то читала об этом и прекрасно помню эти строчки: Когда мужчина тихо подходит сзади и обнимает свою женщину, то Он своими руками замыкает Круг. Круг нежности, тепла, понимания и защиты. В самый центр этого живого круга он помещает женщину, тем самым он невольно показывает, что сейчас Она - центр его Вселенной. . Она ощущает, как теплые токи исходят от этих горячих и молчаливых рук. Когда мужчина обнимает женщину, то у нее вырастают в этот миг - корни. В этом кругу ей спокойно и уютно. Она тает от этой молчаливой нежности, как сахарный песок. Эти такие родные и знакомые руки иногда напоминают ей другие. Руки ее отца.

Она чувствует себя сейчас той маленькой смешной девочкой, лежащей в своей кроватке и ждущей, что вот сейчас откроется дверь, и войдет ее любимый папа пожелать ей спокойной ночи. Круг нежности, тепла, понимания и защиты. В самый центр этого живого круга мужчина трепетно помещает свою женщину. Тем самым он невольно показывает, что сейчас Она - центр его Вселенной Женщина или девочка? Мать или Ребенок? Любимая или любящая? Тишина, легким пледом недосказанности нежно укрывает голые плечи женщины, и скрывает от мужчины все ее, самые заветные мысли. А может быть, уже не скрывает. Ведь он сейчас просто обнимает ее, защищает ее от внешнего мира, где сейчас так холодно и зябко. А здесь, в его руках- тепло и уютно. Защищено, надежно и спокойно.

Все то, что женщина так невольно ищет, так ждет и всегда надеется. Мужчины! Всегда и везде обнимайте своих Женщин. Введите Её в центр своего круга. Возвышайте их всегда своей щемящей дрожью чувственной нежности. Просто любите ее! Ей так это необходимо. В равной степени, как это необходимо сейчас, и вам ….

Я замолчала и почему-то заплакала, потом посмотрела на Андрея, было видно, что он ошеломлен таким строчками.

-Да , Андрей Марк был таким, единственным мужчиной, который мог меня успокоить, только он мог так любить и заботиться.

- Верочка, мы им всем докажем. Они придут к нам и признают, что я был прав

- И знаете, Андрей… он ведь доказал. Спустя четыре года его проект победил на крупном конкурсе, его заметили, посыпались заказы, деньги, признание. Мы купили квартиру. Родители Марка сменили гнев на милость, стали приглашать нас на свои званые обеды. Свекровь начала сквозь зубы хвалила мой пирог, а тесть благосклонно похлопывал Марка по плечу. И вот тогда мой муж начал меняться. Он получил то, чего ему так не хватало — признание своей идеальности. Он вернулся в свой мир лоска и эгоизма, из которого когда-то ушел ради меня. Только вот меня он взять в этот мир позабыл. Я так и осталась для него той девчонкой со съемной квартиры, которая была нужна лишь для того, чтобы подавать патроны, пока он воевал со всем миром.

Андрей молча слушал, его пальцы медленно поглаживали край стола. В его взгляде появилось что-то новое — глубокое уважение вперемешку с горьким узнаванием.

- Я слушал её и не мог оторвать взгляда. Вера не была идеальной глянцевой красавицей с обложки журнала, вряд ли ее лицо можно было назвать эталоном золотого сечения, но для меня в ту минуту она была первой красавицей, к какому типу женщин я привык в своей прошлой, столичной жизни. Её очарование было другим — редким, ускользающим, идущим из самой глубины души. В полумраке засыпающего кафе, когда она говорила об этом живом круге мужских объятий и о том, как женщина рождает весну, в ней проступала какая-то первозданная, щемящая чистота. Меня поражало, насколько красиво и тонко она мыслит, несмотря на ту боль, что ей только что причинили. Её предали, её мир сожгли дотла, но она не озлобилась — она осталась Женщиной с большой буквы. И в эту минуту мне до безумия захотелось стать тем, кто защитит её от этого холода.

— Мужчины часто ломаются на успехе, Вера, — негромко произнес он. — Когда доказываешь всему миру, что ты лучший, очень трудно удержаться от соблазна поверить, что тебе теперь дозволено всё. Кристина… моя невеста… она ведь тоже из таких. Только она не завоевывала этот мир, она просто очень хотела в нем закрепиться. За мой счет.

— Знаете, Андрей… — я нервно поправила воротник пальто, чувствуя, как внутри разливается ледяная горечь. — Самое страшное пришло ко мне не тогда, когда я увидела снимки. Это случилось чуть позже, по дороге сюда, когда я осталась один на один с пустой трассой. До меня вдруг дошло, как пазл в чертовой мозаике: его родители знали. Они обо всём знали!

Я посмотрела на Андрея, и в моём голосе зазвенели слёзы пополам с яростью.

— Свекровь в последний месяц вела себя подозрительно ласково, часто звонила, расспрашивала, не планирую ли я поехать к своей маме на выходные. А свёкор при встрече смотрел на меня с какой-то едва скрываемой, торжествующей жалостью. Они ведь так и не смирились со мной. Семь лет… Семь лет они улыбались мне в лицо, пили мой чай, а сами всё это время методично, капля за каплей, уничтожали то, что мы с Марком строили с таким трудом. Наверняка они сами и познакомили его с этой «правильной» девочкой из их круга. Промывали ему мозги, шептали, что он достоин лучшего, что я — лишь балласт из его бедного прошлого. Они не просто благословили его на эту измену, они её срежиссировали. И Марк, мой сильный, независимый Марк, с радостью вернулся в их теплое, сытое болото, перешагнув через меня, как через отработанный материал.

***

Глава 3.

Андрей

Когда Вера замолчала, в кафе снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным стуком капель по стеклу. Она сидела, опустив голову, бледная, опустошенная своей же собственной правдой. Я видел, как дрожат её тонкие пальцы, и понимал: сейчас её нужно вытащить из этого оцепенения. Ей нужно было согреться — и физически, и душой.

Я поднялся, подошел к стойке и тихо попросил сонную продавщицу сварить нам два свежих кофе. Заметив на витрине аппетитные домашние пирожные с кремом, я добавил:

— И два вот этих, пожалуйста.

Вернувшись к столику, я аккуратно расставил дымящиеся чашки. Вера подняла на меня уставшие, заплаканные глаза.

— Держите, — я мягко улыбнулся, пододвигая к ней тарелочку. — И пирожное обязательно съешьте. Шоколад помогает, когда кажется, что мир рушится. Давайте попробуем немного поднять вам настроение. Впереди ещё целая ночь.

Она несмело протянула руку к чашке, обхватив её ладонями, словно пыталась впитать всё тепло этого круга. Я заметил, как её плечи, наконец, расслабились. По её взгляду я понял: ей действительно стало легче. Женская исповедь, как очищающий ливень, смыла первый, самый страшный шок. Вера смотрела на меня уже без того дикого, загнанного страха, который я увидел в дверях. Наверное, она чувствовала, что от меня веет не угрозой, а спокойной силой и простой человеческой добротой, которой ей сейчас так не хватало.

Она сделала маленький глоток, зажмурилась на мгновение, а потом тихо произнесла:

— Спасибо, Андрей. Вы правы, стало чуточку теплее… Ну а теперь я готова слушать. Ваша Кристина… Почему вы сказали, что ей был нужен трамплин?

Я откинулся на спинку жесткого стула, глядя на узоры пены в своей чашке. Настала моя очередь сжигать мосты.

— Знаете, Вера, в отличие от вашего Марка, у моей Кристины не было богатых родителей. Зато у неё были непомерные амбиции и редкая, почти хирургическая расчетливость.

После моих слов мы замолчали. Это было долгое, оглушительное молчание, в котором больше не нужно было притворяться сильными. За окном всё так же монотонно шумел ливень, отгораживая нас от прошлого, а в полумраке круглосуточного кафе время словно окончательно остановилось. Вера изредка поднимала на меня свои заплаканные, потемневшие от горя глаза, и я встречал её взгляд своим. В этих мимолётных переглядах не было неловкости только немое, глубокое понимание двух людей, которые за один день лишились всего. Каждому из нас нужно было время, чтобы переварить услышанное, уложить в голове весь этот цинизм и как-то свыкнуться с мыслью, что прежней жизни больше нет.

Две сломанные судьбы сидели напротив друг друга, разделяя одну тишину на двоих, и в этой тишине медленно рождалось что-то новое.Я сделал большой глоток горячего кофе, чувствуя, как его горечь приятно обжигает горло. Вера сидела напротив, её бледные щеки чуть порозовели от тепла, а в глазах вместо прежней паники появилось ожидание. Она доверила мне свою рану. Настала моя очередь платить за искренность искренностью

.— Я уже говорил, что у Кристи были непомерные амбиции и редкая почти хирургическая расчетливость. — тихо продолжил я, глядя на то, как капли дождя лениво сползают по оконному стеклу.

- Когда мы познакомились три года назад, я уже твердо стоял на ногах. Моя строительная фирма начала выигрывать крупные тендеры, я жил работой, горел проектами. Кристина пришла к нам на стажировку — молодая, амбициозная, с голодным блеском в глазах. Она ловила каждое моё слово, заглядывала в рот и казалась такой искренней в своем желании учиться, что я не заметил, как влюбился.

Я горько усмехнулся и покачал чашку, разгоняя кофейную пенку.— Я окружил её заботой, о которой она, девочка из провинции, даже мечтать не могла. Перевёз в свою квартиру, ввёл в круг своих деловых партнеров, доверил ей ведение крупных объектов. Я думал, что строю наше общее будущее, защищаю её. Помните, вы говорили про живой круг объятий? Я ведь тоже замыкал этот круг вокруг неё. Я думал, что дарю ей безопасность. А Кристина… Кристина воспринимала мои объятия как страховку. Мои связи, мои деньги и моё имя стали для неё тем самым социальным трамплином, на который она так отчаянно стремилась запрыгнуть.

Я замолчал, чувствуя, как внутри ворочается тяжелая, холодная злость.— Год назад я сделал ей предложение. Мы начали строить загородный дом — она сама выбирала проект, капризничала, требовала панорамные окна и дорогую отделку. Я ни в чем ей не отказывал, ведь я работал ради неё. А сегодня я прилетел из командировки на день раньше. Хотел сделать сюрприз, привез кольцо… Дверь в наш строящийся дом была не заперта. В прихожей стояла дорогая мужская обувь. Из спальни на втором этаже доносился её смех. Тот самый смех, который я считал своим

.Я поднял глаза на Веру. Она слушала меня, затаив дыхание, и в её взгляде было столько сострадания, что мне на секунду показалось, будто моя рана стала болеть чуть меньше.…

Я не стал заходить и устраивать сцен, Вера. Слишком брезгливо. Вы спросите, откуда я узнал, кто там, наверху, если я даже не поднялся по лестнице? Всё было слишком очевидно.У ворот дома стоял огромный представительский лимузин с очень приметными, «красивыми» номерами правительственной серии — я этот автомобиль слишком хорошо знал, мы не раз пересекались на объектах. А в прихожей, рядом с изящными туфлями Кристины, валялся брошенный на столик кожаный портфель с золотым тиснением и логотипом инвестиционного холдинга. Из кармашка портфеля небрежно торчал контракт на наш последний строящийся объект, который мы должны были подписать в понедельник. На нём уже размашисто стояла его личная подпись.Мужчина, с которым она была, оказался Виктором Даниловичем Шестаковым — моим главным инвестором. Человеком намного старше меня, со связями в министерстве, до которых мне еще расти и расти. Кристина просто переросла мой трамплин…Я тихо закрыл дверь, швырнул обручальное кольцо в придорожную канаву у заправки и просто поехал куда глаза глядят. Пока ливень не привел меня в это круглосуточное кафе, к вашему столику.

Я замолчал и пододвинул к ней тарелку с нетронутым пирожным.— Вот и вся история, попутчик по купе. Две разбитые жизни на одну Богом забытую заправку. Ешьте пирожное, Вера. Нам обоим нужно копить силы, чтобы завтра начать жить заново.

Продолжение