Роман

Глава 10

Марк

Я поднимался по стоптанным бетонным ступеням старой панельной пятиэтажки, и каждый шаг давался мне с трудом, словно к ногам привязали гири. Внутри меня всё сильнее разгоралась упрямая, отчаянная надежда. Я был абсолютно уверен, что Вера здесь. Ну где ещё ей быть в этом огромном, залитом субботним ливнем городе? Она сидит на кухне, пьёт чай с мамой, плачет, и сейчас я войду, упаду на колени и заберу её домой.

На площадке третьего этажа я остановился перед дерматиновой дверью с пожелтевшим пластиковым номером квартиры. Рука с огромным букетом роз предательски задрожала. Я посмотрел на эти цветы — идеальные, длинные, багровые импортные розы в дорогой крафтовой бумаге. Их лоск сейчас казался чужим и неуместным в этом тусклом подъезде. И вдруг меня пронзила мысль, от которой внутри всё болезненно сжалось: Господи, почему я купил розы? Ведь Вера их никогда не любила. Она всегда замирала от восторга при виде простых, полевых ромашек. Я вспомнил, как на втором курсе дарил ей охапки этих копеечных цветов, и она улыбалась так, словно я принёс ей все звёзды с неба. А потом пошли деньги, статус, и я стал покупать ей только пафосные, дорогие букеты, безмолвно требуя от неё соответствия моему новому положению. Я жалел об этих розах так остро, будто в них была сосредоточена вся моя семилетняя слепота. Но что-то исправлять или бежать назад к машине было уже поздно.

Я набрал в лёгкие побольше воздуха, как перед прыжком в ледяную воду, и решительно нажал на кнопку звонка.

За дверью послышались мягкие шаги, щёлкнул замок, и створка распахнулась. На пороге стояла тёща, Ольга Васильевна. На ней был простой домашний халат, а в воздухе из глубины квартиры пахло выпечкой и какими-то травами. Увидев меня, она не нахмурилась и не захлопнула дверь, а даже мягко, немного устало улыбнулась.

- Уже хорошо», — пронеслась в моей голове трусливая, облегчённая мысль. Я приготовил дежурные слова извинений, но Ольга Васильевна опередила меня. Она окинула взглядом мой промокший дорогой плащ, букет роз и тихо спросила:

— Проходи, Марк. Что-то случилось? Где Вера?

После этого простого вопроса у меня внутри всё оборвалось. Сердце с размаху ухнуло куда-то вниз, в ледяную пустоту, и застряло в горле. Её здесь не было. Стены квартиры Матвеевых не прятали мою жену.

— Я… я думал, она у вас, — тихо, почти беззвучно добавил я, опуская букет. Розы теперь казались невыносимо тяжелыми.

Ольга Васильевна внимательно посмотрела на мое побелевшее лицо. Её улыбка растаяла, уступив место глубокой, вековой женской грусти. Она отступила в сторону, освобождая проход в узкую, чистую прихожую.

— Понятно, — спокойно, без упрёка произнесла она. — Я не стану спрашивать, поругались ли вы. По твоему лицу и так всё видно. Я просто лишний раз утверждаю, что мы с отцом были правы все эти восемь лет. Ты так и не научился её беречь, Марк. Ну что стоишь на пороге? Проходи на кухню. Поговорить не хочешь?

Я посмотрел на неё, на этот тёплый свет из кухни, где на стене висели старые детские фотографии Веры, и неожиданно для самого себя глухо ответил:

— Хочу.

Я разулся, оставив свои дорогие туфли у порога, и пошёл вслед за матерью женщины, которую я так безжалостно потерял в эту пятницу…

Я прошел на маленькую кухню и сел на угловой диванчик — тот самый, на котором сидел еще студентом, когда мы с Верой только мечтали о будущем. Здесь ничего не изменилось: те же простенькие обои в цветочек, та же старенькая, но чистая скатерть. Букет роскошных роз я неловко примостил на край стола, и они смотрелись здесь как чужеродное, кричащее пятно. Ольга Васильевна молча налила в чашку горячий чай, пододвинула ко мне плюшки, сахарницу и села напротив.

— Пей, Марк, на тебе лица нет, — негромко произнесла она, всматриваясь в мои глаза. — Где ты её потерял? И главное — как?

— Пришли фотографии… со скрытого номера, — я выдавил эти слова с огромным трудом, чувствуя, как лицо заливает краска стыда. Мне, успешному, ослепительному Марку Красовскому, было невыносимо признаваться собственной теще в такой банальной и грязной измене. — Вера увидела их вчера утром. Собрала один чемодан и уехала. Телефон отключен. Я думал, она сразу бросится к вам, к маме…

Ольга Васильевна горько покачала колыхающейся в чашке заваркой и тихо вздохнула:

— К маме? Нет, Марк. Ты за семь лет так и не понял, какая у тебя жена. Вера слишком гордая, чтобы прибежать сюда со своими слезами и заставить нас с отцом страдать. Она знает, что у Николая Петровича больное сердце, и поберегла нас. Она ушла в никуда, потому что в твоем доме ей не оставили даже капли воздуха.

В этот момент дверь кухни скрипнула, и вошел тесть. Николай Петрович Матвеев. Высокий, подтянутый, несмотря на свои годы, с тяжелым взглядом инженера старой закалки, который привык верить фактам, а не глянцевым фасадам. На нем была простая фланелевая рубашка с закатанными рукавами, обнажающими крепкие, рабочие руки. Увидев меня, он не стал кричать и не схватился за грудки. Он просто подошел, молча взял со стола мой пафосный букет роз и брезгливо переложил его на подоконник, подальше от чайной посуды.

— Здравствуй, зять, — его голос прозвучал как удар кувалды, тяжело и сухо. — Значит, ищешь?

— Ищу, Николай Петрович, — я сглотнул ком, силясь выдержать его прямой, буравящий взгляд. — Помогите мне. Если она позвонит или приедет… я должен вернуть её. Я совершил глупость, я запутался, но я люблю Веру! Я жить без неё не могу, понимаете? Я всё исправлю, я маму заставлю извиниться, мы о ребенке заговорили…

Николай Петрович медленно сел на стул рядом с женой, положил свои огромные ладони на стол и пристально посмотрел на меня. В его серых глазах не было злости — там было глубокое, уничтожающее презрение.

— Ты не Веру любишь, Марк, — весомо отчеканил тесть, и от его тона у меня мороз по коже прошел. — Ты любишь себя рядом с ней. Ты любишь то, как удобно и красиво она устроила твою жизнь, пока ты строил из себя гения архитектуры. Ты ведь палец о палец дома не ударил, верно? Она вела твой быт, она ночами правила твои чертежи, она терпела ледяной тон твоей высокомерной матери. Вера отдала тебе свою молодость и свою карьеру, заперла свой талант в четырех стенах, чтобы ты ослепительно улыбался на своих выставках. А ты? Ты принял её великую любовь за бесплатную услугу. Попользовался и решил, что тебе теперь можно всё?

Я хотел возразить, открыть рот, сказать, что это не так, но Николай Петрович жестко пресек мою попытку, приподняв руку:

— Помолчи. Слушай, раз приехал разговаривать. О ребенке он вспомнил… Да твоя мать костьми бы легла, чтобы у вас не было детей, потому что Верочка для вашей «элитной» семьи всегда была браком, не из ваших! И ты, трус, подпевал своей мамочке все эти годы, ломая девчонке жизнь. А теперь, когда она наконец-то прозрела и сбросила этот морок, ты прибежал сюда с этим букетом? Думаешь, розами откупишься?

Я вздрогнул. Откуда он знает, что Вера не любит розы? Или это просто совпадение? Николай Петрович поднялся со стула, показывая, что аудиенция окончена.

— Веры здесь нет, Марк Александрович. И даже если она появится, я сделаю всё, чтобы она к тебе больше никогда не вернулась. Ты её не достоин. Ты пустой, вылизанный фасад, за которым нет ничего, кроме эгоизма. Уходи. Ищи её по своим глянцевым отелям. А от рабочих людей тебе помощи не будет.

Я молча побрёл в узкую прихожую, чувствуя себя абсолютно раздавленным, и начал натягивать туфли дрожащими руками. Николай Петрович остался на кухне, а Ольга Васильевна тихо пошла меня проводить. Она стояла рядом, скрестив руки на груди, и смотрела на мои жалкие попытки сохранить остатки былой уверенности.

Я обулся, выпрямился и посмотрел в её добрые, полные скрытых слёз глаза. Сдерживаться больше не было сил.

— Ольга Васильевна… Ну вы-то, вы мне верите, что я действительно люблю Верочку? — в моём голосе послышалась отчаянная, почти детская мольба.

Тёща горько, грустно усмехнулась и покачала головой

— Как же можно так сильно любить женщину, Марк, и при этом изменять ей?

Я отвёл взгляд в сторону, чувствуя, как внутри всё сгорает от стыда. На этот вопрос у меня не было готового, красивого архитектурного ответа.

— На этот вопрос вам не ответит ни один мужчина на свете, Ольга Васильевна, — глухо произнёс я, глядя в пол. — Я и сам не знаю… Честно, не знаю, как это вышло. Но я могу вам сказать совершенно точно: та женщина, Лика, она для меня ничего не значит. Вообще ничего. Это была секундная, глупая слабость.

Ольга Васильевна посмотрела на меня с такой невыносимой, щемящей жалостью, что мне захотелось выть.

— И вот из-за этого «ничего не значит» ты потерял Веру? — тихо, но с сокрушительной точностью спросила она. — Как же это глупо, Марк… Я ведь знаю, что она тебя очень любит. И именно поэтому она тебя не простит. Для любящего сердца осознать, что его предали ради пустоты — это приговор. Но ты пробуй, ищи её. Что я ещё могу тебе сказать?

Тёща тяжело вздохнула и открыла передо мной входную дверь.

Я вышел на лестничную площадку, и дверь за моей спиной закрылась с глухим, окончательным стуком. Я остался один в тёмном, холодном подъезде. Веры не было у подруг. Веры не было у родителей. Паника, липкая и омерзительная, окончательно сжала моё горло. Где же ты теперь, Верочка?..

Глава 11.

Марк

Что имеем — не храним, потерявши — бегаем по городу и ищем. Эта банальная, избитая фраза всю следующую неделю набатом стучала в моей голове, пока я колесил по разбитым осенним дождем улицам Москвы.

Оставшись один в нашей огромной, пустой и до ужаса безжизненной квартире, я впервые за семь лет по-настоящему понял, что я потерял. Без Веры этот вылизанный, дорогой интерьер казался склепом. Я забросил всё. В архитектурном бюро горели сроки, замы умоляли меня утвердить чертежи для серьезных, миллионных проектов, но я не мог выжать из себя ни одной линии. Я тупо смотрел в монитор, а видел только её промокшее пальто и этот проклятый букет роз на подоконнике у тестя.

Всю неделю я обрывал её телефон, но механический голос оператора каждый раз равнодушно твердил, что номер не существует. Вера просто сменила сим-карту, вычеркнув меня из сети. Я прекрасно понимал, что Николай Петрович и Ольга Васильевна знают, где прячется их дочь. Но после того жесткого мужского разговора на кухне я точно знал: Матвеевы скорее костьми лягут, но мне никогда ничего не скажут. Для них я умер.

Лика, кажется, наконец-то почувствовала всю серьезность и глупость своего поступка. Её победный триумф обернулся катастрофой. В бюро я демонстративно не разговаривал с ней, проходя мимо как мимо пустого места, а её попытки зайти ко мне в кабинет пресекал ледяным: «Вон». Звонки матери я сбрасывал, не желая слушать её приторные, поучающие лекции о том, как мне «повезло избавиться от обузы». Я ринулся в бой. Я не собирался никому отдавать свою Веру, и если ради её поисков мне нужно было перевернуть этот город — я был готов.

Поняв, что своими силами я ничего не добьюсь, на исходе четвертого дня я переступил через остатки гордости и пошел к частному детективу. Заплатил сумасшедшие деньги за срочность, отдал её старые фотографии, номер машины. Детектив позвонил мне ровно через пять дней, в следующую субботу. Его сухой голос в трубке заставил моё сердце бешено забиться:

- Марк Александрович? …Мы нашли вашу жену. Она в городе. Но, думаю, вам не очень понравятся подробности. Завтра в десять утра жду вас в офисе. Всего доброго.

В трубке раздались короткие, равнодушные гудки, а я так и остался стоять посреди гостиной с прижатым к уху телефоном. Эти слова сыщика обрушились на меня как бетонная плита. Что значит «не понравятся подробности»? Что этот наемный ищейка имел в виду? В голову тут же полезли самые грязные, самые омерзительные и пугающие мысли, от которых внутри всё переворачивалось.

Эта ночь стала для меня самой страшной и мучительной за всю жизнь. Я так и не смог сомкнуть глаз. Я мерил шагами пустую квартиру, то и дело подходил к окну, курил одну сигарету за другой и тупо смотрел на расплывающиеся огни ночной Москвы. Впервые в жизни моё хваленое самолюбие и лоск не защищали меня — они превратились в труху. Я, успешный архитектор, привыкший просчитывать каждый шаг, сейчас чувствовал себя беспомощным ребенком, потерявшимся в темноте. Часы на стене тикали невыносимо громко, отсчитывая минуты до утра, а я сходил с ума от неизвестности. Неужели Вера… неужели она уже не одна? Неужели она так быстро нашла мне замену, просто чтобы отомстить? От одной этой мысли мне хотелось крушить мебель. Меня душила дикая ревность, смешанная с паническим страхом потерять её навсегда.

Когда субботнее утро, наконец, наступило, хмурое, серое и холодное, я поймал себя на том, что мне… страшно. Мне, Марку Красовскому, было до судорог в затылке страшно ехать в офис к детективу. Я сидел за рулем своей машины, и у меня отчетливо дрожали пальцы. Я боялся услышать сухие, профессиональные слова человека, который за мои же деньги сейчас разрушит последнюю иллюзию того, что Вера всё еще принадлежит мне. Этот ищейка не станет щадить мои чувства, он просто выложит на стол факты, фотографии, адреса. И эта определенность пугала меня сильнее, чем вся неделя бесплодных поисков по городу. Набрав в легкие побольше воздуха, я заглушил мотор у невзрачного офисного здания, заставил себя выйти из машины и пошел навстречу своей новой реальности, даже не подозревая, какой сокрушительный удар меня ждет за дверью…

Вера

А в это самое время, пока Марк безуспешно пытался напасть на мой след, я училась жить заново. Вторая неделя в моей новой служебной квартире началась со странного, забытого чувства умиротворения. За окнами хмурая осенняя суббота медленно перетекала в сумерки, серые штормовые облака все также низко висели над верхушками деревьев, но ливень наконец-то прекратился.

Я сидела на просторной, светлой кухне, укутавшись в теплый плед, и лениво помешивала ложечкой горячий чай. Первые дни после побега я помнила смутно — они прошли в каком-то глухом беспамятстве и свинцовой усталости. Но сейчас дикая, разрывающая грудную клетку боль утихла. Осталась лишь пустота. Наверное, так чувствует себя человек после тяжелой операции: шок прошел, и ты просто заново учишься дышать, понимая, что прежней жизни больше нет.

Мой новый телефон, номер которого знали только родители и Андрей, тихо звякнул. Мама звонила каждый день. Я знала, что Марк оборвал все связи, замучил её подруг и, скорее всего, окончательно сошел с ума от своего уязвленного эгоизма. Но мне было все равно. Я заблокировала его старый мир навсегда. Пусть он и его высокомерная мать варятся в собственной лжи. Из-за его циничного «ничего не значит» я больше не пророню ни единой слезы.

За эту неделю я сделала то, чего не могла позволить себе целых семь лет брака. Я вышла на работу в «Соболев-Групп». Когда Андрей Игоревич завел меня в проектный отдел и представил команде как ведущего архитектора, у меня от волнения дрожали руки. Но стоило мне разложить на столе чертежи того самого жилого комплекса, который проектировал Марк, как весь страх исчез. Я знала здесь каждую линию, каждую ошибку мужа, которую он допустил из-за своей вечной спешки и самоуверенности. Всю неделю мы с Андреем пропадали на объекте. Он оказался потрясающим руководителем — сильным, надежным и удивительно чутким. От его молчаливых, уверенных рук по-прежнему веяло той самой защитой и теплом, которые я так долго искала.

Я подошла к окну и прижалась лбом к прохладному стеклу. Где-то там, в центре города, Марк, наверное, искал меня по старым адресам. Но он не понимал главного: той покорной Веры, которая правила его чертежи и терпела унижения, больше не существовало. Моя самая темная ночь осталась позади, а впереди, вместе с компанией Андрея Соболева, меня ждал мой собственный, выстраданный рассвет.


Глава 12.

Марк

Я толкнул тяжелую дверь кабинета и переступил порог. В носу сразу ударил стойкий запах сигарет. Частный детектив — мужчина лет пятидесяти с усталым лицом и глубокими морщинами у глаз — сидел за своим заваленным папками столом. Увидев меня, он не стал картинно улыбаться или деловито протягивать руку для рукопожатия. Он просто замер на секунду, и на его лице проступило то, что я меньше всего ожидал увидеть в человеке его профессии.

Жалость. Настоящая, нескрываемая человеческая жалость.

Внутри у меня всё сжалось от этого взгляда. По-видимому, сначала он даже не хотел говорить мне всё, что узнал за эти пять дней. Он медленно перебирал пальцами края плотной картонной папки, словно раздумывая, стоит ли вообще открывать этот ящик Пандоры прямо сейчас. Но потом он поднял голову, внимательно посмотрел на меня — на парня, который ещё неделю назад ввалился сюда, ослепляя всех своей безупречной дорогой внешностью и уверенностью в собственной неотразимости, а теперь стоял перед ним бледный, с темными кругами под глазами и дрожащими пальцами. Моя былая спесь испарилась, оставив лишь оголенные нервы.

Сыщик тяжело вздохнул, подвинул папку к себе и начал говорить. Голос его звучал на удивление спокойно, ровно, но он упорно не глядел мне в глаза, уставившись куда-то в сторону оконного стекла, по которому уныло барабанил мелкий субботний дождь.

— Присаживайтесь, Марк Александрович, — негромко произнес он, слегка качнув головой в сторону свободного стула. — Разговор будет непростым, так что лучше сядьте. Факты — штука упрямая, и у меня для вас есть полная картина. Ваша жена в абсолютном порядке. Она в городе. Но… вы искали её не там.

Я послушно опустился на стул, чувствуя, как ладони мгновенно стали ледяными. Сердце бешено колотилось в груди, отдавая глухими ударами в ушах.

— Говорите как есть, — вытолкнул я из себя, впиваясь пальцами в деревянные подлокотники. — Не нужно ничего смягчать. Где Вера? С кем она?

Детектив, наконец, открыл папку, но его взгляд по-прежнему скользил мимо моего лица. Он выложил на стол несколько глянцевых фотографий, сделанных на профессиональную оптику. На первой из них была Вера. Она выходила из здания какого-то современного офисного центра. На ней было новое пальто, волосы аккуратно собраны, а в руках она держала плотную папку с чертежами. Но добило меня не это. На фото она… улыбалась. Той самой своей чистой, спокойной улыбкой, которую я не видел у неё дома последние года два. Она выглядела живой. Без меня.

— Вера Николаевна не останавливалась ни в отелях, ни у знакомых, — спокойно продолжал детектив, монотонно постукивая ручкой по столу. — В прошлую субботу утром она уехала из того придорожного кафе, где переждала грозу. И уехала она не одна. Её сопровождал Соболев Андрей Игоревич. Глава крупного строительного холдинга «Соболев-Групп».

Имя Соболева ударило меня под дых такой сокрушительной силой, что из легких словно разом вышибло весь воздух. Андрей Соболев! … Глава строительного холдинга „Соболев-Групп“ — той самой компании, которая выступает генеральным подрядчиком на нашем объекте! Человек, с которым моё архитектурное бюро связано крупнейшим контрактом в моей карьере! Этого просто не могло быть. Это какой-то бред, безумное совпадение!

…— Что значит «сопровождал»? — хрипло выговорил я, подавшись вперед. — Откуда они знакомы? Они… они вместе?

— Из того, что удалось выяснить моим людям, до этой пятницы они знакомы не были. Чистая случайность, их машины столкнулись на одной заправке во время грозы, — детектив наконец мельком взглянул на меня, и в его глазах снова промелькнула та самая щемящая жалость. — Но Соболев среагировал мгновенно. Он выделил вашей супруге двухкомнатную служебную квартиру своей компании в тихом спальном районе. Вот адрес, все данные в досье. Она живет там совершенно одна, Марк Александрович. Никаких мужчин в квартиру не заходило, здесь можете быть спокойны. Но есть другое…

Он выложил на стол еще одну фотографию. На ней Вера стояла посреди строительной площадки в каске, а рядом с ней стоял Андрей Соболев. Он что-то увлеченно показывал ей на развернутом ватмане, а его рука… его рука осторожно, но уверенно поддерживала её за локоть, словно защищая от порыва ветра. И Вера смотрела на него с абсолютным, безоговорочным доверием.

— С понедельника Вера Николаевна официально зачислена в штат «Соболев-Групп» на должность ведущего архитектора, — сухие слова детектива окончательно добили меня, превращая мой мир в бесформенное месиво. — Ей передали полное руководство над вашим общим проектом жилого комплекса. Она ведет авторский надзор. Соболев перетянул её к себе не как женщину, Марк Александрович. Он забрал её как вашего главного соавтора. Он вернул ей профессию, которую она когда-то оставила ради вас.

Детектив замолчал. Он аккуратно закрыл плотную картонную папку, пододвинул её к самому краю стола и протянул её мне.

— Распорядитесь этим правильно, Марк Александрович, — негромко, с какой-то отеческой укоризной произнес он, наконец посмотрев мне прямо в глаза. — Ваша супруга — женщина с редким, глубоким характером. Не наломайте дров, хотя… всё, что вы могли испортить, вы, кажется, уже сделали.

Его слова полоснули по моему самолюбию как бритва, но у меня даже не нашлось сил разозлиться. Наш престижный семейный лоск, мамины амбиции, профессиональная гордость — всё это сейчас казалось жалкими, никчемными осколками. Я молча поднялся со стула, забрал папку и вышел из кабинета, так и не попрощавшись. Мне было плевать на правила приличия. Внутри меня выла ледяная, пугающая пустота.

Я спустился на улицу, где мелкий субботний дождь продолжал уныло заливать асфальт. Кое-как дошел до своей машины, дернул дверцу и сел на водительское сиденье. Бросил папку на пассажирское место, попытался вставить ключ в замок зажигания и… не смог. Мои пальцы крупно, судорожно дрожали. Я попытался выжать педаль, но ноги сделались совершенно ватными, чужими, а руки просто отказывались слушать команды мозга. Меня накрыл такой дикий, парализующий стресс, что вести машину в таком состоянии было бы чистым безумием.

Стиснув зубы от бессилия, я достал мобильный и трясущимися пальцами вызвал такси. Свою дорогую, иномарку я так и оставил стоять сиротливым пятном на парковке возле невзрачного офиса детектива.

Машина приехала быстро. Желтый седан доставил меня через забитые субботние улицы прямо к моему дому на Проспекте Мира. Я поднялся на лифте, открыл тяжелую дверь и переступил порог нашей огромной квартиры. Внутри царил всё тот же мертвый, удушающий хаос, который я оставил утром. Навечно пустые вешалки в шкафу Веры словно безмолвно издевались надо мной.

Мой телефон в кармане плаща буквально разрывался от звонков. Экран непрерывно полыхал от уведомлений. Звонили испуганные замы с работы, умоляя утвердить чертежи, звонила мать со своими вечными поучениями, настойчиво и капризно обрывала линию Лика… Звонили все. Все, кроме Веры. Моей Верочке больше нечего было мне сказать.

С глухим рыком я нажал на кнопку питания и полностью выключил телефон, погружая квартиру в зловещую тишину. Швырнул его на диван, прошел на кухню и с размаху открыл домашний бар. Мне нужно было заглушить эту дикую, выжигающую изнутри правду. Я достал тяжелую бутылку дорогого виски, налил янтарную жидкость в стакан прямо до краев, даже не заботясь о льде, и сделал огромный, обжигающий глоток. Я сидел один в пустой темноте, сжимая в руке стакан, а перед глазами всё стояла фотография Веры в строительной каске. Нашего общего проекта больше не существовало. Моей привычной жизни больше не существовало. Я остался один на один со своей несчастной ночью. - Если бы можно было все вернуть - думал я, априори зная ответ.

Продолжение