Роман

Глава 13

Марк

Проснувшись в воскресенье утром, я первым же делом почувствовал дикую, раскалывающую головную боль — расплату за вчерашнюю слабость. Бутылка дорогого виски на кухонном столе была пуста. Я посмотрел на нее с глухим отвращением к самому себе. Впервые в жизни я глушил алкоголь стаканами, пытаясь сбежать от реальности, и сейчас мне было до судорог стыдно за эту минутную трусость.

Я сел на кровати, сжав виски ладонями, и в памяти вдруг отчетливо всплыли слова Верочки, сказанные ею еще на четвертом курсе:

-Марк, ты добьешься всего, чего захочешь. В тебе есть эта редкая, упрямая сила — подниматься с нуля и ломать любые стены. Именно за это я тебя и люблю.

Она полюбила меня сильным, независимым, голодным до побед, а не жалким неудачником, ищущим утешения на дне бутылки. Папка детектива с ее новым адресом и номером телефона лежала на тумбочке. Жалкие розы на подоконнике у тестя остались в прошлом. Теперь у меня был четкий ориентир. Но звонить или ехать к ней прямо сейчас, в воскресенье, или караулить в понедельник утром у подъезда не было никакого смысла — Вера выходила на работу, у нее начиналась новая жизнь, а мне нужно было вернуть свою.

Ледяной душ вернул меня к реальности. Я тщательно побрился, надел безупречно отглаженную белую рубашку, дорогой костюм и выпил чашку смертельно крепкого черного кофе. Внутри вместе с кофе разлился долгожданный прилив сил. Яростный, холодный азарт мужчины, который намерен вернуть свое, вытеснил ночную панику.

В понедельник в восемь тридцать утра я переступил порог нашего архитектурного бюро. Мое появление произвело эффект разорвавшейся бомбы — всю прошлую неделю я фактически отсутствовал, и сотрудники уже успели заживо похоронить и меня, и наши проекты. В приемной все заметно оживились, но первой, как и следовало ожидать, из своего угла выпорхнула Лика. На ней было облегающее платье, а на лице сияла фальшивая, заискивающая улыбка. Она шагнула в мой кабинет следом за мной и попыталась закрыть дверь.

— Маркуша, любимый… Ты так меня испугал! — приторно защебетала она, протягивая ко мне руки. — Ты целую неделю не брал трубку, я так переживала…

Внутри меня словно сорвало предохранитель. Весь этот накопившийся за неделю ад, вся брезгливость к ее циничному поступку выплеснулись наружу.

— Пошла вон отсюда! Пошла! — яростно заорал я и с такой силой рубанул кулаком по массивному дубовому столу, что в чашке выплеснулся недопитый чай, а я сам внутренне испугался собственного бешеного голоса.

Лику буквально сдуло ветром. Ее победная спесь слетела в ту же секунду, лицо перекосилось от страха, и она пулей выскочила в коридор. Через секунду в кабинет, бледная как полотно, влетела секретарь Марина:

— Марк Александрович! Что случилось? Вам плохо?

— Марина, послушай меня сейчас очень внимательно, — я говорил тихо, но от моей стальной интонации она вздрогнула. — Никогда. Слышишь меня? Никогда больше не пускать эту дрянь ко мне в кабинет. Если она подойдет к этой двери ближе, чем на метр — пиши приказ о ее увольнении по статье, мне плевать на Министерство торговли. А сейчас — обзвони всех замов. Бегом. Я жду их у себя через пять минут.

Мариночка испуганно закивала:
— Хорошо, хорошо, Марк Александрович! Всё сделаю!

Следующие девять часов превратились в сплошной, интенсивный рабочий марафон, который меня и спас. Я словно вернулся в те времена, когда мы соревновались за лучшие заказы. Я крушил неудачные эскизы замов, заставлял переделывать узлы конструкций, лично проверял расчеты по нашему главному объекту — жилому комплексу Шестакова. К концу рабочего дня я наконец-то почувствовал себя живым человеком, мужчиной, который крепко держит штурвал своего бизнеса.

Весь день мой личный мобильный вибрировал на краю стола. Экран без конца вспыхивал одним и тем же словом: «Мама». Она звонила каждые полчаса, но я методично сбрасывал звонки. Мне было тошно даже думать о том, что она скажет.

Ровно в шесть вечера, когда замы, наконец, разошлись, тяжелая дубовая дверь моего кабинета распахнулась без стука. На пороге стояла Элеонора Андреевна. Как всегда, безупречно одетая, в дорогом пальто, с идеальной укладкой и ледяным, застывшим лицом. Она плотно закрыла за собой дверь, прошла к столу и изящно опустила на стул свою дизайнерскую сумочку.

— Ну здравствуй, Марк, — процедила она сквозь зубы, и в ее аристократичном голосе звенящим металлом отозвалась ярость. — Может, ты, наконец, соизволишь объяснить мне, почему мой сын ведет себя как базарный хам, сбрасывает мои звонки и прилюдно унижает Лику Воронову? Ты в своем уме?

Я медленно откинулся на спинку кресла, прямо и холодно глядя в глаза женщине, которая всю жизнь пыталась лепить мою судьбу по своим чертежам.

— Здравствуй, мама, — тихо ответил я. — Садись. Нам давно пора поговорить без твоих сценариев.

Мать даже не дрогнула под моим ледяным взглядом. Она лишь презрительно приподняла безупречно очерченную бровь и скрестила руки на груди, всем своим видом показывая, что считает мою вспышку лишь нелепой детской истерикой.

— Сценариев? — сухо переспросила она, и в её голосе послышался привычный, ранящий сарказм. — Марк, я всю жизнь выстраивала для тебя лучшее будущее. Я сделала тебе имя! И теперь ты смеешь обвинять меня в том, что твоя провинциальная Верочка устроила драму на пустом месте и сбежала? Скажи спасибо, что эта серая мышь сама освободила пространство. Лика Воронова — девочка совсем другого полета. Её отец в Министерстве торговли на прошлой неделе прямо намекнул мне, что готов пролоббировать для твоего бюро государственные заказы такого уровня, о которых ты и мечтать не смел! А ты орёшь на неё при подчиненных? Ты ломаешь то, что приносит тебе колоссальную выгоду!

Я смотрел на неё — на женщину, которая родила меня, но в которой, казалось, не было ни грамма живого тепла, только холодный, математический расчёт и непомерная гордыня. И в эту минуту мне стало противно. До тошноты.

— Послушай меня, мама, — я заговорил очень тихо, но так твердо, что Элеонора Андреевна против воли замолчала и подалась вперед. — Твоя «серая мышь» Вера была единственным человеком, который любил меня самого, а не мои звания, контракты и успешный лоск. Семь лет она ночами правила мои косяки в чертежах, пока я спал. Она создавала мне тыл, из-за которого я казался тебе и твоим элитным друзьям гением. А твоя «породистая» Лика — обычная хищница. Она не просто переспала со мной в той командировке, куда ты так ласково меня выпроваживала, зная обо всём. Она своими руками слила эти откровенные снимки Вере на телефон со скрытого номера. Она цинично, за моей спиной, разрушила мою семью, чтобы занять вакантное место. И ты… ты её в этом благословила.

Лицо матери на секунду побледнело, её холеные пальцы крепче сжали ручку дизайнерской сумки, но она мгновенно вернула себе маску абсолютного превосходства:

— Если Лика это сделала, то поступила как умная, смелая девочка, которая знает чего хочет! Она расчистила тебе путь к настоящему успеху. Вера никогда не соответствовала нашему кругу, Марк. Смирись с этим. Ну поплачет твоя бывшая жена, вернется к своим родителям-инженерам, найдет себе кого-нибудь попроще. А тебе нужно расти дальше. Прекрати эту глупую гордыню, извинись перед Ликой и займись делом.

Я медленно поднялся из-за стола, оперся ладонями о дубовую поверхность и посмотрел на мать сверху вниз. Внутри меня больше не было страха перед её авторитетом. Мамин морок, который управлял мной все эти годы, рассеялся без следа.

— Извиняться я не стану, — отчеканил я, и мой голос звенел сталью. — Лику я отстраняю от всех ключевых проектов, а после сдачи объекта Шестакова — уволю к чертовой матери, и мне плевать на её отца в министерстве. Моё бюро заработает имя само, как и раньше. А Веру… Веру я найду и верну. Даже если мне придется ради этого пойти против тебя, против отца и против всей вашей элиты. Я больше не буду говорить твоими словами, мама. Наш разговор окончен. Извини, у меня много работы.

Элеонора Андреевна резко встала со стула. Её лицо перекосилось от такой ярости, какой я не видел у неё никогда. Она поняла, что окончательно потеряла контроль над своим идеальным сыном.

— Ты пожалеешь об этом, Марк, — ледяным шепотом произнесла она, забирая сумку. — Ты приползешь ко мне обратно, когда твоя гордость оставит тебя у разбитого корыта. Без моих связей ты никто.

Она резко повернулась и на высоких каблуках вышла из кабинета, с силой захлопнув за собой дверь. В комнате воцарилась оглушительная тишина.

Я тяжело опустился в кресло и глубоко вздохнул. Руки слегка подрагивали, но это была не трусость — это была свобода. Я выдержал этот натиск. Я посмотрел на лежащую на краю стола папку частного детектива, где был записан её новый адрес служебной квартиры. За окном в шесть вечера уже сгущались хмурые сумерки, а я чувствовал, как внутри меня медленно разгорается упрямое субботнее пламя. Я верну тебя, Верочка. Чего бы мне это ни стоило.


Глава 14

Вера

Вторник выдался сумасшедшим, но работа в «Соболев-Групп» стала моим спасением. Весь день мы с проектной группой провели на объекте, перепроверяя чертежи жилого комплекса. Когда внедорожник Андрея мягко затормозил у ворот моего дома, на часах было начало первого ночи. Мы въехали на охраняемую территорию.

...Я уже хотела поблагодарить Андрея за тяжелый, но интересный день, как вдруг мой телефон на панели приборов яростно зажужжал. На экране высветился незнакомый номер. Я замерла, но интуиция мгновенно подсказала мне, кто это. Дрожащим пальцем я провела по экрану и поднесла трубку к уху

.— Вера! — хриплый, надрывный голос Марка в тишине салона прозвучал так громко, что Андрей тоже его услышал. Муж буквально задыхался от отчаяния. — Вера, я стою у твоего дома! Охрана не пускает меня внутрь... Пожалуйста, скажи им, чтобы открыли ворота, нам нужно поговорить!

Я оцепенела, не в силах вымолвить ни слова. Андрей, заметив мой испуг и мгновенно всё поняв, мягко коснулся моего плеча и тихо произнес:

— Вера, чего вы испугались? Если хотите, я сам поговорю с ним - и АНдрей протянул руку, чтобы взять телефон.

Я глубоко вздохнула и покачала головой:

— Нет, Андрей. Спасибо вам, но я должна сама. Я обязана лично поставить точку не только в этом разговоре, но и во всей своей прошлой жизни.

Марк в трубке буквально задыхался от злости и ревности, требуя, чтобы я немедленно вышла к нему на улицу.

— На улице разговаривать мы не будем, Марк, — спокойно прервала я его поток уязвленного эго. — И караулить меня у подъезда не нужно. Если тебе действительно нужен этот разговор… я жду тебя завтра в два часа дня. В нашем старом студенческом бистро на Покровке. Помнишь его? Вот там и поговорим.

Я нажала отбой, не слушая возражений, попрощалась с Андреем и поднялась в квартиру. Но сна не было ни в одном глазу.

Всю оставшуюся ночь я не могла уснуть. Я ходила по темной комнате, куталась в плед и пила остывший чай. Меня колотило от внутреннего напряжения. Завтра мне предстояло вернуться туда, где мы когда-то сидели молодыми, влюбленными первокурсниками, делили одну порцию картошки на двоих и строили грандиозные планы. Зачем я выбрала это место? Наверное, потому, что именно там зародилась та Вера, которую он так безжалостно уничтожил в прошлую пятницу. Я ужасно нервничала, внутри всё сжималось от страха не выдержать его напора, но я упрямо повторяла про себя нужные, жесткие слова. Возврата не будет. Точка должна быть поставлена именно там, где всё начиналось.

. Внутри всё дрожало от невыносимого напряжения. Завтра мне предстояло встретиться с Марком в нашем бистро на Покровке, и я мучительно, до звона в ушах, репетировала свои твердые, холодные ответы.

Но в какой-то момент, остановившись у зеркала в темной прихожей, я посмотрела на свое бледное отражение, и мой собственный внутренний голос вдруг задал мне один хлёсткий, пугающий и до ужаса честный вопрос. Он прозвучал в тишине квартиры так отчетливо, словно кто-то произнес его вслух:

«Вера, а если бы ты в ту проклятую пятницу не встретила Андрея Соболева? Если бы его машины не оказалось на той заправке? Простила бы ты тогда Марка? Была бы ты сейчас так непреклонна и категорична?»

Я замерла, и чашка чуть не выскользнула из моих пальцев. Этот вопрос вонзился в меня как ржавый нож. Я прижалась лбом к прохладному зеркалу и заставила себя посмотреть правде в глаза, без гордости и напускной силы.

И я поняла: нет, я не была бы такой категоричной.

Если бы не Андрей, я осталась бы один на один со своим обугленным миром в этом холодном городе. Без крыши над головой, без работы, с огромным семилетним пробелом в резюме и выжженной душой. Меня бы просто раздавил, уничтожил первобытный страх перед будущим. И когда Марк приехал бы ко мне — бледный, растерянный, умоляющий простить его и обещающий все исправить, моё израненное сердце подсознательно ухватилось бы за него, как за спасательный круг. Под мягким давлением мамы, которая обязательно начала бы жалеть зятя, ради призрачного покоя и страха остаться у разбитого корыта, я бы… вернулась.

Я бы простила его. Но это прощение стало бы моей медленной смертью. Я бы вернулась в нашу огромную, пафосную квартиру, но больше никогда не смогла бы дышать там полной грудью. Я бы всю жизнь жила со сжимающимся от ужаса сердцем, вздрагивая от каждого писка его телефона и выискивая на его воротниках следы чужой помады. Марк со временем снова вернулся бы к своему эгоизму, его мать продолжала бы читать мне лекции о моей происхождении, а я бы просто тихо угасала, превращаясь в покорную домашнюю мебель. Моё прощение не спасло бы наш брак, оно бы просто окончательно уничтожило меня как личность.

И только сейчас, в этой ночной тишине, до меня дошел истинный масштаб того, что сделал для меня Андрей Соболев. Он ведь не просто дал мне ключи от квартиры и подставил свое мужское плечо. Он совершил гораздо большее — он вернул мне меня саму. Мои чертежи, мой проект, мой стержень, мою профессию. В его глазах я снова увидела себя не блеклой тенью преуспевающего мужа, а талантливым, сильным архитектором Верой Николаевной. Андрей вернул мне почву под ногами и независимость. И именно эта независимость, это знание, что я могу стоять на ногах сама и имею право на собственное будущее, и дали мне силы быть такой категоричной. Я иду на Покровку не мстить. Я иду защитить ту Веру, которую Андрей помог мне отыскать под обломками моей прошлой жизни…

Марк

Когда Вера оборвала звонок, я со злостью швырнул телефон на пассажирское сиденье и с размаху ударил руками по рулю. Соболев привез её в полночь. Охрана не пустила меня за ворота. Меня трясло от бешенства, ревности и унижения, но её слова о встрече в бистро на Покровке мгновенно сбили с меня всю спесь.

Наше старое студенческое бистро… Маленькое, шумное, безумно уютное место, где стены были обклеены старыми чертежами, а в воздухе всегда пахло корицей и крепким кофе. Мы сбегали туда с пар, целовались у окна и были абсолютно, безоговорочно счастливы. У меня внутри всё перевернулось от острой, щемящей тоски. Вера не потащила меня в ресторан, не осталась говорить у подъезда. Она выбрала место нашей юности, и от этого мне стало по-настоящему страшно.

Всю ночь перед этой средой я не спал. Я глушил чашку за чашкой черный кофе, мерил шагами пустую гостиную и судорожно, до боли в висках придумывал нужные слова. Я репетировал свою речь, подбирал аргументы, которые должны были растопить её лед. Я собирался сказать ей, что уволил Лику, что закрою бюро, если она захочет, что готов к ребенку… Но мысль о том, что я увижу её в нашем бистро, лишала меня всякого мужества. Мои руки предательски дрожали, когда я представлял её холодный, чужой взгляд на фоне тех стен, где она когда-то смотрела на меня с обожанием.

К утру я был измотан психологически гораздо сильнее, чем за всю прошлую неделю поисков. Часы неумолимо отсчитывали время до двух дня. Я безумно нервничал, мой безупречный лоск трещал по швам, оставляя лишь растерянность. В эту среду на Покровке решалась моя жизнь, и я впервые понятия не имел, смогу ли я выйти из этой битвы победителем…

Вера вошла в бистро ровно в два часа дня. В новом, строгом пальто, с аккуратной укладкой, бледная, но невероятно гордая. Когда она села напротив меня за наш старый угловой столик у окна, я попытался улыбнуться своей прежней, обезоруживающей улыбкой и тихо произнес:

— Давно не виделись, Верочка… Мы с тобой никогда не расставались так надолго, если ты помнишь.

— Я помню, Марик, — также тихо, но удивительно ровно ответила она, и от этого старого студенческого имени у меня внутри болезненно ёкнуло. — Я всё помню. Так о чем ты хотел поговорить? Я тебя слушаю.

Её ледяное спокойствие лишало меня почвы под ногами. Наша прошлая жизнь, где она ловила каждое моё слово и безропотно сносила любые капризы, словно испарилась. Я судорожно сжал пальцы на пластиковой скатерти, чувствуя, как отрепетированные за ночь фразы застревают в горле.

— Вера, я знаю, что совершил чудовищную, грязную ошибку, — лихорадочно начал я, подаваясь вперед и пытаясь поймать её ускользающий взгляд.

Я собирался сказать ей про Лику. Собирался кричать, что та девчонка ничего для меня не значит, что это была минутная, глупая слабость, и что я уже убрал её из всех проектов… Но в последний момент в моей голове набатом вспыхнули слова Ольги Васильевны, сказанные мне у порога: «И вот из-за этого "ничего не значит" ты потерял Веру?

Для любящего сердца осознать, что его предали ради пустоты — это приговор». Я вовремя прикусил язык. Я понял, что эти дешевые оправдания и рассказы о том, как я наказываю любовницу в офисе, прозвучат мелко, не по-мужски, и лишь сильнее унизят Веру.

Я должен был говорить только о нас. Только о себе и о той глухоте, которая поразила меня в последние годы.

— Вера, я кругом виноват перед тобой, — лихорадочно начал я, подаваясь вперед и отчаянно пытаясь поймать её ускользающий взгляд. — Я ослеп, я заигрался в собственный успех и статус, принимая твою преданность как должное. Я запер тебя в четырех стенах, заставлял слушать чужие сценарии и послушно повторял слова матери, не желая слышать то, о чем ты так отчаянно просила меня каждый вечер. Я проклинаю свою эгоистичную слепоту. Я всю неделю сходил с ума в нашей пустой квартире, Вера. Без тебя там нет жизни, там просто склеп. Прости меня. Пожалуйста, дай мне один единственный шанс всё исправить. Я готов ломать любые стены. Я заставлю мать извиниться, мы уедем куда угодно, мы родим нашего малыша… Я сделаю всё, слышишь? Я изменю всю нашу жизнь, только вернись домой, умоляю тебя…

Я выложил всё, что горело у меня внутри. Я готов был растоптать собственную гордость, пойти против всего мира — лишь бы увидеть в её глазах хотя бы тень прежней нежности.

Но Вера лишь горько, едва заметно улыбнулась. В её глазах, внимательно изучавших мое бледное лицо, не было ни капли злости или торжества. Она видела, какой страшной ценой мне дается каждый этот выдох, как дрожат мои пальцы на столе и как лопаются сосуды в моих глазах. И Вера… она просто не стала меня добивать. Она не принесла с собой заявлений, не кричала о разводе, не швыряла мне в лицо обвинений. Её благородная, чистая душа оказалась выше мести. И от этого её сострадательного, тихого молчания мне стало еще страшнее.

— Как же ты опоздал, Марк… — тихо, почти шепотом произнесла она, и этот её ровный тон прозвучал как окончательный приговор. — Ты говоришь, что готов исправить ошибки и начать сначала. Но ты пытаешься воскресить то, чего больше нет. Того Марика, которого я любила все эти семь лет и ради которого дышала, больше не существует. Ты сам уничтожил его в прошлую пятницу. Назад дороги нет, Марк. Не потому, что я хочу тебе отомстить, а потому, что внутри меня просто ничего не осталось. Всё выгорело. Тянуть этот фарс дальше и мучить друг друга я не вижу смысла.

Она сделала глубокий вдох, бережно, словно прощаясь с кем-то близким, посмотрела на меня в последний раз и медленно поднялась из-за столика.

— Вера, стой! Не уходи! Я ведь люблю тебя! — почти закричал я, чувствуя, как паника вперемежку с глухой яростью начинает затапливать грудную клетку. — Да, я оступился, я признаю! Но неужели одна ошибка перечеркивает всё, что между нами было? Вспомни, как мы сидели за этим самым столиком, как мечтали! Ты ведь верила в меня больше, чем кто-либо на свете!— в панике выкрикнул я, пытаясь перехватить её руку, но она мягко отстранилась. В груди в этот момент тяжело, горячо давило, словно туда заливали свинец. — Ты ведь работаешь у Соболева, ты ушла к моему застройщику… Ты решила полностью вычеркнуть меня?

— Андрей Игоревич просто вернул мне мою профессию, Марк. Ту самую, которую ты у меня отобрал, — тихо ответила она, поправляя сумочку. — В пятницу на объекте Шестакова мы с тобой встретимся как коллеги. Я официально веду авторский надзор за твоим проектом от лица компании-застройщика. Пожалуйста, Марк… давай хотя бы на строительной площадке обойдемся без сцен и поведем себя профессионально, как взрослые люди. Прощай.

Она повернулась и быстрым, уверенным шагом пошла к выходу. Дверь бистро тихо звякнула, и Вера исчезла в осенней московской суете, навсегда закрыв за собой дверь в мое прошлое.

А я так и остался сидеть у окна, тупо глядя на пустой стул напротив. Моей привычной жизни больше не существовало. Внезапно дикая, разрывающая боль с новой, сокрушительной силой полоснула меня прямо за грудиной. Дышать стало абсолютно нечем, воздух застрял в легких, в глазах потемнело, а левую руку прошило ледяным, мертвенным онемением. Я судорожно схватился за край стола, пытался сделать хотя бы один короткий вдох, но сердце словно сжала раскаленная железная рука. Стакан с недопитой водой со звоном покатился по полу, разбиваясь вдребезги, а я медленно сползал со стула в темноту, понимая, что моя ночь эгоиста закончилась настоящей, непоправимой катастрофой


Глава 15.

Вера

Я шла по Покровке не оглядываясь. Дверь студенческого бистро закрылась за моей спиной, но звенящая тишина этого прощания продолжала гудеть в ушах. Было бы странно и глупо думать, что этот разговор дался мне легко. Когда я шла навстречу Марку, я казалась себе каменной, железной, несгибаемой. Но сейчас, подставляя лицо под холодные капли московского дождя, я чувствовала, как внутри всё дрожит.

Марк был моей первой любовью. Моим первым мужчиной. Мы вместе росли, вместе голодали в студенчестве, делили один бутерброд на двоих и вдвоем, шаг за шагом, постигали этот сложный взрослый мир. Семь лет законного брака и год до этого — огромный кусок жизни, замешенный на моих надеждах, слезах и чертежах. Мне было безумно, до крика в груди жаль этих потерянных лет, жаль того чистого, искреннего Марика, которого я когда-то полюбила. Но возвращаться к нему, в эту золотую, душную клетку его эгоизма, я не собиралась. Решение было принято. Точка поставлена.

Я дошла до остановки и села в полупустой автобус, чтобы вернуться в офис «Соболев-Групп». Дождь барабанил по стеклу, а я смотрела на пролетающие мимо серые улицы и пыталась унять дрожь в пальцах.

Я не могла знать, что в эти самые минуты в нашем маленьком бистро разворачивается настоящая трагедия.

Автобус довез меня до офисного центра. Я поднялась на лифте, на автомате кивнула Алине в приемной и прошла к своему рабочему столу. Вокруг кипела жизнь: шуршали ватманы, замы обсуждали узлы фундамента холдинга, но я не успела даже разложить свои линейки и сесть за чертежи, как мой новый телефон в сумке яростно зазвонил.

На экране высветился номер свекрови. Сердце испуганно сделало кувырок. Я нажала кнопку ответа, и динамик буквально взорвался от удушливого, змеиного шипения:

— Это ты, гадина, довела Марка до инфаркта! — сорвалась на дикий, ультразвуковой визг Элеонора Андреевна. В трубку кричала испуганная, злая и мстительная женщина. — Стерва! За что он только тебя любит?! Ни рожи , ни кожи, из нищей семьи приползла, всю жизнь моему мальчику испортила! Ты его убить решила, дрянь?! Его прямо из твоего чертова кафе на скорой в реанимацию повезли! Если с моим сыном что-то случится, я тебя уничтожу, Матвеева, ты под суд у меня пойдешь!

В трубке раздались короткие гудки, а я так и осталась стоять посреди проектного отдела, чувствуя, как стены офиса начинают медленно кружиться перед глазами. Инфаркт... Марк в реанимации. Земля уходила у меня из-под ног.

Дрожащими, непослушными руками я подняла мобильный со стола. Рассудок соображал туго, но я понимала: несмотря на весь этот яд свекрови, несмотря на то, что между нами всё кончено, Марк не чужой мне человек. Я не могу просто закрыть глаза.

Кое-как справившись с дрожью, я набрала номер городской справочной скорой помощи. Минуты ожидания на линии казались вечностью. Наконец, сухой женский голос ответил. Назвав имя мужа и его год рождения, я затаила дыхание.

— Да, Красовский Марк Александрович, тридцать один год, — безэмоционально зачитала оператор. — Забрали с Покровки час назад. Доставлен в больницу скорой помощи. Госпитализирован.

Я мгновенно сбросила звонок и тут же набрала приемный покой указанной больницы. Мой голос срывался, я едва могла дышать, пока трубку переключали на отделение реанимации.

— Реанимация, дежурный врач, — ответил усталый мужской голос.

— Здравствуйте… Я жена Марка Красовского, его два часа назад привезли к вам. Пожалуйста, умоляю, скажите, что с ним? Какое его состояние? Можно ли приехать, какие часы посещения? — слова сыпались из меня лихорадочным градом.

В трубке повисла тяжелая пауза. Было слышно, как врач шуршит картами пациентов. Когда он заговорил снова, его тон стал предельно собранным и жестким:

— Послушайте меня внимательно, женщина. Ни о каких посещениях сейчас и речи быть не может. У вашего мужа обширный инфаркт. Прямо сейчас его экстренно оперируют. Состояние крайне тяжелое. Он без сознания, на искусственной вентиляции легких. Делаем всё возможное, но прогнозов никаких не даем. Часы посещения в реанимации отсутствуют, посторонних мы не пускаем. Звоните не раньше чем через три часа, узнавайте итоги операции. Всё, мне некогда.

Короткие, глухие гудки оборвали последнюю ниточку. Я медленно опустила руку с телефоном. Обширный инфаркт... Без сознания. В реанимации. Тот самый блестящий, самоуверенный Марк, который еще час назад сидел напротив меня в бистро и пытался диктовать свои условия, сейчас лежал на операционном столе между жизнью и смертью.

Я стояла посреди проектного отдела, не в силах сделать даже вдох. Вокруг меня шуршали ватманы, замы громко спорили по поводу чертежей фундамента, звенели чужие телефоны — эта привычная рабочая суета казалась теперь каким-то далеким, нереальным шумом. Земля уходила у меня из-под ног, в глазах плыли темные круги, и я, кажется, начала медленно оседать назад, теряя равновесие.

— Вера! Что с вами? — раздался над самым ухом резкий, встревоженный голос.

Я даже не заметила, как в отдел вошел Андрей. Он среагировал мгновенно, за долю секунды до того, как я упала. Его сильные, надежные руки железной хваткой обхватили меня за плечи, удерживая на весу. Я подняла на него глаза — полные дикого, застывшего ужаса. Из моих пальцев со звуком выскользнул мобильный, глухо стукнувшись о ковролин.

Андрей быстро окинул взглядом мое побелевшее лицо, поймал мой полуобморочный взгляд и всё понял без лишних слов. Он не стал ни о чем расспрашивать меня при подчиненных, не устроил лишнего шума.

— Так, всем продолжать работу, — негромко, но властно бросил он замам, которые уже начали испуганно оборачиваться в нашу сторону.

Андрей аккуратно поднял мой телефон с пола, сунул его к себе в карман, а затем, крепко придерживая меня за талию и буквально неся на себе, уверенно повел к выходу из отдела. Он вывел меня в тихий коридор, а оттуда — в свой личный, просторный кабинет, где пахло дорогим деревом и хорошим кофе.

Он аккуратно усадил меня в глубокое кожаное кресло, быстро подошел к небольшому шкафчику, достал стакан и налил туда простой прохладной воды.

— Пейте, Вера. Сделайте несколько глотков, — тихо, но очень твердо приказал он, поднося стакан к моим дрожащим губам. — Ну же, дышите. Сделайте глубокий вдох. Я рядом. Вы в безопасности.

Я сделала судорожный глоток, чувствуя, как ледяная вода немного возвращает меня к реальности. Зубы стучали о край стекла. Я подняла на Андрея полные слез глаза и прошептала пересохшими губами:

— Марк… Его увезли на скорой прямо из бистро. У него обширный инфаркт. Он сейчас на операционном столе, без сознания… Андрей, это я во всем виновата, это я его довела…

Андрей внимательно посмотрел на меня, бережно забрал из моих трясущихся рук стакан, поставил его на стол и сел на корточки прямо перед моим креслом, чтобы наши глаза были на одном уровне. Он накрыл мои ледяные пальцы своими горячими, широкими ладонями, заставляя меня смотреть только на него.

— Послушайте меня внимательно, Вера, — его голос звучал как монолит, унимая мою внутреннюю панику. — Вы ни в чем не виноваты. Слышите меня? Марк Красовский сам, шаг за шагом, строил эту бурю в своей жизни, которая его и закружила. И этот приступ — результат его собственного эгоизма и упрямства, а не ваших слов. Вы имели полное право сказать ему правду и защитить себя. Перестаньте казнить себя. Сейчас вы ничем не сможете ему помочь — там работают врачи. А здесь, в этом кабинете, вы можете просто выдохнуть и прийти в себя. Я закрою эту дверь, и никто вас не побеспокоит. Слышите? Дышите, Вера. Вы больше не одна.

Я посмотрела в его спокойные глаза, и внутри меня словно наконец-то прорвало плотину. Из глаз хлынули горячие, очищающие слезы, а Андрей просто молча сжал мои руки крепче, давая мне выплакать весь этот страшный, скопившийся за неделю кошмар. Его Величество Случай продолжал крутить колесо наших судеб, но теперь у меня был тот, кто готов был держать удар вместе со мной…

Продолжение