Роман

ГЛАВА 19.

Вера

Вторник встретил столицу блеклым, едва пробивающимся сквозь серую пелену солнцем. На часах было девять утра, когда я зашла в лифт офисного центра «Соболев-Групп». Прошедшая ночь в служебной квартире снова была соткана из обрывков тяжелых мыслей. Несмотря на то что вчерашнее рабочее совещание с Костей и Савельевым вернуло мне профессиональный азарт, внутри всё равно жила глухая, тревожная пустота. Я не могла перестать думать о Марке. Каким бы эгоистом он ни был, как бы безжалостно ни растоптал наши семь лет — я не желала ему смерти.

Я зашла в приемную. Марина, увидев меня, понимающе и очень уважительно кивнула:
— Вера Николаевна, доброе утро. Андрей Игоревич у себя, ждет вас.

Я глубоко вздохнула, поправила строгий жакет и толкнула массивную дверь кабинета. Андрей стоял у кофейного автомата. Увидев меня, он молча налил чашку крепкого эспрессо и пододвинул по столу. Его взгляд был собранным, но в нем читалась та самая надежная, мужская опора, которая заменяла мне сейчас весь мир .

— Доброе утро, Вера, — тихо произнес он, садясь в кресло напротив. — Как вы? Удалось поспать?

— Немного, Андрей… Спасибо, — я пригубила горячий кофе, чувствуя, как пальцы мелко дрожат. — Самойлов не звонил? Сегодня вторник, пошли третьи сутки.

Андрей бросил быстрый взгляд на свои дорогие наручные часы и покачал головой:
— Еще нет. Олег обещал набрать меня сам, как только закончит утренний обход реанимации. Не изводите себя, Вера. Худшее позади, операцию он выдержал. Сейчас всё зависит от его собственного организма.

В этот самый момент тяжелый селектор на рабочем столе Андрея резко и требовательно зажужжал. Звук показался мне оглушительным. Я замерла, вытянувшись в струну и едва не выронив чашку. Андрей мгновенно нажал кнопку громкой связи:

— Да, Марина.

— Андрей Игоревич, на линии Самойлов из Первой Городской. Подключать?

— Да, конечно.

В динамике раздался тяжелый вздох главврача, а затем его глубокий, уставший голос заполнил пространство кабинета:
— Андрей? Приветствую еще раз. Я по твоему вопросу. Только что вышел из палаты интенсивной терапии Красовского.

Я подалась вперед, впившись пальцами в край стола. Дыхание перехватило.

— Говори, Олег, мы слушаем, — жестко произнес Андрей, не сводя с меня внимательного взгляда.

— Динамика тяжелая, но стабильная, — начал Самойлов, и я услышал, как шуршат бланки его утреннего отчета. — Критический рубеж первых трех суток мы миновали. Сердечный ритм удалось стабилизировать, показатели давления пришли в относительную норму. Около семи часов утра Красовский начал приходить в сознание. Из состояния комы мы его вывели, от аппарата искусственной вентиляции легких отключили, он дышит сам.

У меня из груди вырвался судорожный, всхлипывающий вздох облегчения. Жив. Марк выкарабкался. Он дышит сам.

— Но радоваться рано, — тут же охладил мой пыл сухой, бескомпромиссный голос главврача. — Обширный инфаркт бесследно не проходит. Пациент крайне слаб, почти не говорит, находится под сильными седативными препаратами. К нему сейчас никого не пускают, даже мать — Элеонора Андреевна тут со вчерашнего вечера под дверями истерики устраивает, но я дал жесткий приказ - её не впускать. Марку нужен абсолютный покой, малейший всплеск эмоций — и будет повторный приступ, который он уже не переживет. Ближайшие три дня он проведет исключительно реанимации. Жена рядом с тобой?

Андрей коротко кивнул

— Да, Вера Николаевна здесь, всё слышит.

— Вера Николаевна, — обратился Самойлов напрямую ко мне, и в его тоне промелькнуло искреннее человеческое сочувствие. — Ваш муж жив. Хирурги совершили чудо. Но сейчас ваша главная задача — держаться подальше от больницы и от его матери. Не устраивайте сцен под дверями. Посещения будут возможны только тогда, когда мы переведем его в общую палату кардиологии. Это случится не раньше конца недели, а может и позже. Я держу руку на пульсе.

— Спасибо вам большое, доктор… — прошептала я, чувствуя, как по щекам катятся слезы — на этот раз слезы колоссального избавления от удушающего чувства вины.

Андрей поблагодарил Самойлова и отключил связь. В кабинете снова воцарилась тишина, но теперь она была чистой и легкой. Андрей медленно поднялся, подошел ко мне и осторожно, но очень крепко сжал мои плечи своими широкими ладонями.

— Ну вот и всё, Вера. Слышали? Он жив, он дышит, — его сильный голос прозвучал над самой моей головой, унимая последнюю дрожь. — Вы свободны от этого груза. Марк Красовский получил свой второй шанс в этой жизни. А теперь — утрите слезы. У нас в одиннадцать часов авторский надзор по переработанным чертежам паркинга, и Костя с Савельевым уже ждут вашего вердикта. Пора возвращаться к жизни, Вера Николаевна.

Я подняла на него глаза, полные слез, и впервые за всё это безумное время открыто, тепло улыбнулась Андрею Соболеву. Его Величество Случай вырвал меня из кошмара, и теперь я точно знала: мой рассвет наступил.

...Андрей поблагодарил Самойлова и отключил громкую связь. В просторном кабинете снова воцарилась тишина, но теперь она была совершенно другой — чистой, легкой, прозрачной. Я медленно опустилась обратно в глубокое кожаное кресло, чувствуя, как по щекам катятся горячие, крупные слезы. Но это были слезы колоссального, долгожданного избавления.

Марк жив. Он выкарабкался. Его сердце, изношенное амбициями и эгоизмом, все-таки выдержало этот страшный субботний разлом.

Я сидела, тупо глядя на чашку с остывающим эспрессо, и внутри меня медленно, слой за слоем, укладывались новые смыслы. Наверное, Элеонора Андреевна и её любимица Лика сейчас исходили злобой под дверями реанимации, искренне считая меня хладнокровной стервой, которая спит и видит, как уничтожить их «гения». Но мне было все равно на их яд. Самойлов был прав: мне нечего делать в той больнице. Моё присутствие там сейчас — это не благо, а смертельный риск для Марка. Малейшее напоминание о нашей встрече на Покровке, о той правде, которую я ему высказала, могло спровоцировать новый, фатальный приступ.

Но самым удивительным и пугающим было другое чувство, которое я открыла в себе в эту минуту. Вместе с удушающей виной из моей души окончательно улетучились последние капли прошлого. Я испытывала к Марку огромную человеческую жалость, я искренне желала ему выздоровления, но я ловила себя на мысли, что больше не чувствую себя его женой. Семь лет брака словно отрезало хирургическим ножом Самойлова прямо на том операционном столе.

Я вспомнила, как совсем недавно моё утро начиналось с судорожной проверки его расписания, с глажки его безупречных рубашек и молчаливого сноса капризов свекрови. Каким же далеким, чужим и ненастоящим казался мне теперь тот морок. Его Величество Случай выдернул меня из золотой клетки, заставил пройти через ледяной шторм, но взамен дал мне нечто бесценное — мою собственную свободу и моё имя. Я больше не была «женой Красовского», бесплатным приложением к его блестящему архитектурному бюро. Я была Верой Николаевной. Архитектором, чьего вердикта прямо сейчас ждал весь проектный отдел огромного холдинга.

Я подняла глаза на Андрея. Он не торопил меня. Он спокойно стоял у окна, давая мне время пережить этот внутренний переворот, и в его сильном, собранном силуэте было столько мужского благородства, что у меня в груди впервые за долгое время разлилось настоящее, живое тепло. Андрей Соболев не просто спас меня в ту субботу — он заставил меня вспомнить, что я имею право на защиту, на уважение и на собственную, отдельную от Марка жизнь.

Я достала из сумочки салфетку, решительно вытерла слезы и сделала глубокий, свободный вдох. Дрожь в пальцах наконец-то утихла.

Я поднялась из кресла, поправила жакет и впервые за всё это время открыто, уверенно посмотрела на Андрея:
— Я готова, Андрей Игоревич. Идемте запускать нашу стройку. Я спокойна, а работа ждет.

Мы вошли в переговорную, где нас ждали уже коллеги Марка. По их довольным лицам я поняла, что они все сделали.

Глава 20.

Вера

В одиннадцать часов утра большая переговорная холдинга «Соболев-Групп» напоминала штаб перед решающим наступлением. На длинном столе из темного дуба были развернуты огромные листы переработанных чертежей нулевого цикла. Замы Марка — Костя и Савельев — сидели бледные, но собранные, готовые защищать наши общие трехдневные расчеты. Андрей сидел во главе стола, сохраняя абсолютное спокойствие

Главный инвестор проекта, Виктор Данилович Шестаков, вошел без стука. За ним тенью следовала его личная охрана. Это был тяжелый, жесткий мужчина старой закалки, чье слово на строительном рынке Москвы весило слишком много. Шестаков не любил терять время. Он бросил на стол свой дорогой портфель, даже не присел и с ходу, вместо приветствия обрушил на нас свой громовой голос:

— Соболев, что за цирк у тебя тут происходит?! Мне звонит Элеонора Красовская, рыдает в трубку, говорит, что её гениальный сын при смерти, проект заблокирован, а его команду выгнали со стройплощадки! Вы что, срываете мне сроки сдачи комплекса? Если плита не будет залита до конца месяца, я разрываю контракт и забираю свои деньги!

— Виктор Данилович, успокойтесь и присядьте, — спокойно, с едва заметной улыбкой произнес Андрей, жестом указывая ему на кресло рядом со мной. — Элеонора Андреевна — искусствовед, она далека от сопромата. А сроки мы не срываем, мы спасаем ваш объект от катастрофы. Знакомьтесь, это Вера Николаевна — наш ведущий архитектор со стороны застройщика. Она координирует проект. И сейчас она вам предметно объяснит, почему чертежи Красовского были сырым браком.

Шестаков тяжело опустился в кресло, нахмурился и с откровенным, колючим скепсисом посмотрел на меня:
— Вера Николаевна? Жена Марка? Женщина, при всем уважении, Красовский — имя с мировым весом, его фасады покупает вся Европа. Его бюро проектировало этот комплекс под моим личным контролем. А вы хотите сказать, что умнее своего мужа? Что там, может, быть не так?

Внутри меня на секунду поднялась привычная, старая волна робости, но я поймала спокойный, ободряющий взгляд Андрея и мгновенно взяла себя в руки. Хватит быть тенью]. Я резко нажала кнопку пульта, и на огромном настенном экране вспыхнула трехмерная расчетная модель фундамента.

— Виктор Данилович, фасады Марка Александровича действительно безупречны, — ровно и твердо начала я, поднимаясь со своего места и подходя к экрану. — Но дома стоят не на фасадах. Они стоят на грунте. Посмотрите вот на этот узел в осях «Г» и «Д». Ваше элитное здание планируется строить в пойме реки, здесь колоссальное давление грунтовых вод и коэффициент плавучести занижен в бюро Марка вдвое. Они торопились сдать вам визуализацию для получения транша. Заливая бетон по их старым чертежам, через два года монолитную плиту паркинга выгнуло дугой, по несущим пилонам пошли бы сквозные трещины, и двадцатиэтажный комплекс просто признали скорей всего аварийным. Вы хотите вложить миллиарды в будущую уголовную статью?

В переговорной воцарилась оглушительная тишина. Шестаков замер, его тяжелые надбровные дуги сошлись у переносицы. Он был жестким человеком, но он был профессиональным инвестором и умел читать чертежи. Он перевел взгляд на Костю и Савельева:
— Костя, это правда? Вы подсунули мне сырой расчет?

Главный конструктор бюро Марка, Савельев, мужественно поднялся:
— К сожалению, Виктор Данилович, Вера Николаевна права на все сто процентов. Марк Александрович требовал скорость, мы не успели перепроверить геологическую привязку. Плита бы лопнула.

Шестаков багровел на глазах, его кулак тяжело опустился на дубовый стол:
— И что вы мне предлагаете?! Заморозить стройку на полгода и полностью переписывать проект?! У меня неустойка по контрактам!

— Никакой заморозки не будет, — в обсуждение плавно вступил Андрей, подаваясь вперед. — Последние трое суток Вера Николаевна вместе с ребятами Марка работала ночами. И они нашли гениальный компромисс. Вера, покажи инвестору наше решение.

Я перелистнула слайд:
— Мы предлагаем применить метод пост-напряженного монолитного бетона. Протянем высокопрочные стальные тросы внутри плиты фундамента прямо во время заливки и дадим плите искусственный обратный выгиб. Это полностью компенсирует давление грунтовых вод, сэкономит нам две недели на толщине бетона и позволит не менять общую архитектурную концепцию Марка. Мы пройдем по вашему бюджету тютелька в тютельку, Виктор Данилович.

Спор разгорелся с новой силой. Шестаков въедливо, шаг за шагом проверял каждую цифру, требовал экономические обоснования, ругался, вызывал по телефону своих личных независимых экспертов. Мы с Костей и Савельевым отбивали каждую его атаку фактами, формулами и графиками. Андрей координировал финансовую сторону, гарантируя, что его холдинг берет на себя все технические риски по новой технологии. Это была потрясающая, жаркая битва настоящих профи, от которой у меня сладко горели щеки. Я впервые чувствовала, что меня слушают как равную.

Ближе к двум часам дня Шестаков, наконец, откинулся на спинку кресла. Его тяжелое лицо медленно разгладилось. Он внимательно посмотрел на меня, затем на Андрея, и на его губах появилась жесткая, но уважительная мужская усмешка.

— Ну Соболев… Ну жук, — качнул он головой. — Каких людей ты у себя собираешь. Вера Николаевна, признаю, я был неправ. Вы не просто умнее своего мужа, вы спасение этого чертова проекта. Бумаги по новой технологии я утверждаю. Костя, Савельев, чтобы к вечеру все синьки с подписью Веры Николаевны были на стройке. Даем старт заливке!

Конструкторы окрыленные согласием Шестакова, выдохнули.А сам он поднялся, крепко пожал руку Андрею, а затем повернулся ко мне и уважительно, по-особенному склонил голову:

— …Рад знакомству, Вера Николаевна, — Шестаков уважительно, по-особенному склонил передо мной голову. — Передайте Марку, когда он придет в сознание, что его бюро выжило сегодня только благодаря его жене. Бумаги по новой технологии я утверждаю. Даем старт заливке!

В переговорной наконец-то спало это безумное, трехсуточное напряжение. Костя и Савельев спешно начали закрывать свои ноутбуки, собираясь бежать на стройку, но Андрей, мягко улыбнувшись, приподнял руку, останавливая их у самого выхода.

— Подождите, коллеги. Не торопитесь, — негромко произнес он. — Такой финал жаркой битвы и начало грандиозного проекта нужно закрепить как подобает настоящим партнерам.

Андрей уверенно подошел к небольшому встроенному бару в углу переговорной. Раздался глухой, благородный хлопок, и через минуту он вернулся к столу, неся на серебряном подносе хрустальные бокалы. Золотистые пузырьки дорогого шампанского весело заискрились под лампами, отражаясь в стекле. Андрей аккуратно разлил пенящееся вино, подав первый бокал мне, затем Шестакову, Косте и Савельеву, а последний взял сам.

Мы все встали, образовав единый круг прямо над разложенными чертежами фундамента. Жесткий, авторитарный Шестаков поднял свой бокал, тепло глядя на меня:

— За ваш безоговорочный триумф, Вера Николаевна! И за надежность «Соболев-Групп». Пусть этот дом стоит веками.

— За новую технологию и за нашего ведущего архитектора! — с безграничным мужским восхищением добавил Андрей, поймав мой взгляд.

Мы негромко, со звоном чокнулись. Хрустальный перезвон в тишине переговорной подкрепил всё это — нашу общую победу, долгожданное единое решение и начало совершенно новой страницы в жизни каждого из нас. Костя и Савельев, сияя от гордости, сделали по глотку холодного, колючего вина и, попрощавшись, выскочили из кабинета — теперь они летели в бюро не как виновники, а как победители. Шестаков, допив шампанское, пожал Андрею руку и, подмигнув мне на прощание, вышел вместе со своей охраной.

Дверь закрылась. В просторном зале остались только мы вдвоем с Андреем. Я сделала последний глоток, чувствуя, как приятное тепло разливается по телу, а ватные от усталости ноги наконец-то обретают опору. Я смотрела в синие глаза Андрея Соболева и отчетливо понимала: Его Величество Случай больше не правил моей судьбой. Теперь свой рассвет я строила сама


Глава 21

Вера

После того триумфального совещания с шампанским в офисе «Соболев-Групп» темп нашей жизни превратился в сплошной, стремительный водоворот. Контракт с инвестором Виктором Даниловичем Шестаковым был официально спасен, Костя и Савельев со своей проектной командой буквально дневали и ночевали на стройплощадке, а на нулевом цикле наконец-то закипела реальная, масштабная работа. Тяжелая техника ревела с утра до ночи, огромные бетономешалки непрерывным потоком заезжали в ворота, а я впервые за семь лет чувствовала себя частью этого огромного, живого организма.

Марк по-прежнему оставался в реанимации Первой Городской больницы. Главврач Самойлов регулярно через Андрея передавал нам короткие сводки: состояние оставалось стабильно тяжелым. Муж изредка приходил в сознание, но из-за сильных седативных препаратов его мысли оставались спутанными. Ему был нужен абсолютный, идеальный покой. И я, бережно выполняя жесткий наказ врачей, не приближалась к больничным корпусам.

.Но дело было не только в запретах докторов. В глубине души, оставаясь наедине со своими мыслями в тишине служебной квартиры, я ловила себя на странной, звенящей мысли: я хочу быть с Андреем. Он именно тот мужчина, который меня спас. Моё сердце больше не оглядывалось назад, оно тянулось к его силе, к его надежности и к тому теплу, которое он так щедро подарил мне в самый темный момент моей жизни.

Зато Элеонора Андреевна разумом не отдыхала. В своей слепой ярости свекровь, привыкшая всю жизнь управлять чужими судьбами и ломать людей под свои стандарты, решила нанести удар с другой стороны. Не сумев прорваться к сыну в реанимацию из-за жесткого отпора охраны Самойлова, она задействовала все свои старые связи в министерских и культурных кругах Москвы, чтобы выйти напрямую на главного инвестора комплекса — Виктора Даниловича Шестакова.

Об их разговоре я узнала в четверг вечером от самого Шестакова, когда он лично приехал на строительный объект, чтобы проверить, как идет заливка монолитной плиты по нашей новой технологии пост-напряженного бетона. Мы с Андреем стояли у самого края огромного, подсвеченного прожекторами котлована, сверяя рабочие графики, когда к нам тяжелой, уверенной походкой подошел Виктор Данилович. Его суровое, волевое лицо светилось искренним весельем.

— Ну и семейка у твоего архитектора, Соболев, — громогласно хохотнул Шестаков, доставая дорогую сигару и щелкая зажигалкой. — Вчера на закрытом приеме в министерстве ко мне подплыла эта пава… Как её там? Элеонора Красовская. Вся в бриллиантах, губы дрожат, а глаза злые, как у гадюки. Начала мне на ухо конфиденциально шептать, какая вы, Вера Николаевна, страшная, непорядочная женщина. Дешевка из нищей провинциальной семьи, которая сначала довела её гениального сына до инфаркта, а теперь пытается прибрать к рукам его авторский проект. Советовала мне гнать вас в шею и не связываться с этой «аферисткой».

У меня внутри всё сжалось от привычного, застарелого чувства стыда и беззащитности — точно так же она уничтожала меня все семь лет нашего брака. Но Андрей мгновенно, не раздумывая ни секунды, сделал шаг вперед. Его плечо крепко коснулось моего, даря мгновенное ощущение абсолютной, железобетонной защиты. Его синие глаза превратились в две ледяные щели.

— И что ты ей ответил, Данилыч? — ледяным, опасным тоном спросил Андрей.

— Да забыл о вежливости и выдал всё, что думаю! — Шестаков жестко рубанул рукой воздух, и колечко сигарного дыма растаяло над котлованом. — Я ей прямо в её ухоженное лицо сказал: «Послушайте меня, Элеонора Андреевна. Эта женщина за трое суток исправила уголовный брак вашего сына и спасла мои миллиарды. Так что закройте рот и молитесь на неё». Её чуть удар прямо там, среди фужеров, не хватил! Зеленым цветом пошла!

Шестаков весело похлопал Андрея по плечу и пошел в сторону прорабов и инженеров. Он тяжело шагал по деревянным настилам, глубоко затягиваясь сигарой, и его мысли невольно вернулись к утреннему визиту в его личный офис, о котором Соболев не должен был узнать никогда.

«Эх, Соболев, какой же ты всё-таки молодец, что вовремя выгнал эту Кристину, — думал Виктор Данилович, глядя на копошащихся внизу строителей. — То, что эта хищная кошка сегодня утром приползала ко мне в кабинет, ты не узнаешь. Как она ластилась, как напоминала про нашу ночь в усадьбе, как шептала, какой я невероятный мужчина… А под конец умоляла убрать эту Матвееву из проекта, потому что та путает ей все планы на жизнь. Тьфу. Дешевка. Хороший ты мужик, Андрей, честный, и держись от таких баб подальше. А Вера проект вытащит, я теперь в этом уверен».

Когда Шестаков скрылся в строительном вагончике, на площадку тихо опустились мягкие, прохладные осенние сумерки. Затяжной московский дождь наконец-то прекратился, оставив после себя чистый, пахнущий озоном и влажной землей воздух. Мы с Андреем неторопливо возвращались к его машине по опустевшим деревянным настилам. Я зябко поёжилась от резкого порыва ветра, сильнее кутаясь в свое пальто, и вдруг почувствовала, как на мои плечи лег тяжелый, невероятно теплый пиджак Андрея, пахнущий дорогим табаком, кожей и кедром.

— Андрей Игоревич, не нужно, вы же сами простудитесь… — прошептала я, поворачиваясь и пытаясь снять пиджак, но его широкие, горячие ладони мягко, но очень крепко легли на мои плечи, останавливая меня.

Он аккуратно развернул меня к себе вплотную. В полумраке парковки его синие глаза казались темными, бездонными и непривычно близкими. Вся его привычная строгость крупного руководителя, эта вечная дистанция куда-то исчезли, оставив лишь пронзительную, чистую мужскую нежность.

— Вера, — его голос прозвучал низко, бархатисто, заставив мое сердце сделать испуганный, сладкий кувырок где-то в горле. — Пожалуйста, перестаньте называть меня по отчеству внерабочее время. И перестаньте закрываться от меня, как от чужого. Я ведь вижу, как вам тяжело, как вы вздрагиваете от каждого звонка. Я не просто застройщик этого объекта, Вера. Я мужчина, который хочет защищать вас. Не ради проекта. Ради вас самой.

Он осторожно, одними лишь кончиками пальцев коснулся моей щеки, убирая выбившуюся от ветра прядь волос. Его прикосновение было таким трепетным и бережным, словно я была сделана из тончайшего, хрупкого хрусталя. У меня перехватило дыхание. Тот леденящий, мертвый вакуум брезгливости, который оставил после себя Марк, вдруг начал медленно, капля за каплей, таять от этого живого, сильного мужского тела. Я посмотрела в его глаза и впервые за всё это безумное время поняла: Его Величество Случай не просто вырвал меня из шторма. Он привел меня к моему настоящему, надежному берегу.

— Хорошо, Андрей… — едва слышно выдохнула я, и на моих губах впервые за долгое время появилась робкая, но абсолютно искренняя улыбка.

Андрей тепло улыбнулся в ответ, так и не разжимая своих горячих рук на моих плечах, и в эту минуту сумерки над строительной площадкой показались нам обоим началом совершенно новой, чистой и небанальной истории нашей большой любви…

Продолжение