Роман

Глава 22

Вера

Месяц медленно катился к финалу. На строительной площадке Шестакова дела наконец-то продвигались без лишней нервотрепки и споров. Новая технология фундамента, которую мы так жарко защищали в переговорной, работала идеально: монолитная плита была успешно залита, Костя и Савельев полностью контролировали процесс, и стройка двигалась вперед как по маслу Профессиональный шторм утих, уступив место размеренным рабочим будням, но в моей личной жизни тишиной даже не пахло.

Всё моё существо теперь было устремлено к Андрею. После тех сумерек на парковке, когда он бережно коснулся моей щеки кончиками пальцев и попросил больше не называть его по отчеству, между нами словно растаяла последняя невидимая стена . Я ловила себя на мысли, что каждую свободную минуту жду встречи с ним. Мы стали часто ужинать вместе после работы, много разговаривали, гуляли по вечерней Москве, и рядом с ним я впервые за много лет чувствовала себя защищенной, нужной и бесконечно счастливой. Моё сердце сделало свой окончательный выбор: я любила его. И хотела быть с ним.

Но над этим зарождающимся, хрупким счастьем тяжелой грозовой тучей продолжало висеть моё прошлое.

Марк всё ещё находился в реанимации. Его состояние оставалось стабильным, но врачи по-прежнему не давали никаких долгосрочных прогнозов. Он медленно приходил в себя, но большую часть времени спал под воздействием сильных лекарств. И этот факт связывал меня по рукам и ногам, рождая тяжелую, изматывающую внутреннюю дилемму.

Больше всего на свете мне хотелось свободы. Мне было душно, физически невыносимо носить фамилию человека, который меня предал, и официально оставаться его женой. Тот конверт с заявлением на развод, который я приготовила к нашей встрече в бистро, жег мне руки. Я хотела немедленно дать делу юридический ход, отнести документы в загс, чтобы навсегда отрезать это пепелище.

Но я понимала, что не могу этого сделать. Не сейчас.

Возбудить бракоразводный процесс прямо сейчас, когда Марк находится на волоске между жизнью и смертью — это значило просто добить его. Мой адвокат предупредил, что извещение в любом случае будет отправлено по месту прописки или его матери. И даже несмотря на то, что Марк находился в полузабытьи, в стерильной тишине реанимационного бокса его израненное, изношенное сердце на каком-то тонком, подсознательном уровне всё равно почувствовало бы этот удар. Он бы понял, что его окончательно вычеркнули из жизни, лишили последней опоры. И этого ментального толчка его организм мог просто не перенести. Я не могла взять на душу такой грех. Моё человеческое милосердие и сострадание требовали подождать, пока он хотя бы окрепнет и покинет реанимацию.

В пятницу вечером, когда мы с Андреем сидели в маленьком, уютном ресторанчике на Арбате, я решила открыться ему. Мне было важно, чтобы он знал всё, что творится у меня в душе.

Я крутила в руках бокал с минеральной водой, долго смотрела на пламя свечи, а потом подняла глаза на Андрея. Он сидел напротив, в расстегнутом вороте рубашки, внимательно и тепло наблюдая за мной.

— Андрей… Мне нужно кое-что тебе сказать, — тихо произнесла я, чувствуя, как перехватывает горло. — Относительно Марка и моих документов.

Андрей накрыл мою ладонь своей широкой, горячей рукой:
— Я слушаю, Вера. Говори как есть.

— Я подготовила заявление на развод, ты знаешь. И я больше не считаю себя его женой ни единой секунды, — я сделала глубокий вдох, заставляя себя говорить твердо. — Но я не могу дать бумагам ход прямо сейчас. Марк в реанимации. Если я запущу процесс, это дойдет до больницы. Адвокаты, суды… Даже если он без сознания, он почувствует, что я его оставила окончательно. Это убьет его, Андрей. Его сердце не выдержит повторного приступа. Я должна повременить с разводом. Ради его жизни. Мне невыносимо оставаться в этом статусе, но… я не могу стать причиной его смерти.

Я замолчала, испуганно всматриваясь в его лицо, боясь увидеть там мужскую обиду, ревность или непонимание. Андрей долго молчал. Его суровое, волевое лицо оставалось сосредоточенным. Он медленно убрал руку, откинулся на спинку кресла и глубоко вздохнул, глядя куда-то мимо меня. Внутри меня всё сжалось от страха.

Но когда Андрей снова посмотрел на меня, в его синих глазах не было ни капли эгоизма. Там читалось такое безграничное, глубокое уважение ко мне, от которого у меня перехватило дыхание.

— Вера, — его голос прозвучал удивительно мягко и надежно. — Если бы ты поступила иначе и побежала разводиться с мужчиной, лежащим под капельницами в реанимации, ты не была бы той Верой, которую я полюбил. Твоё милосердие — это то, что делает тебя настоящей. Я взрослый человек, Вера. И я умею ждать. Мы не станем его добивать. Пусть Красовский выкарабкивается, встает на ноги, и тогда вы закроете этот счет цивилизованно. А штамп в паспорте… он ничего не меняет между нами. Для меня ты уже давно моя. И я буду ждать твоей свободы столько, сколько потребуется.

Он снова взял мою руку, крепко сжав пальцы, и я почувствовала, как огромный, удушающий груз, который я тащила последние дни, окончательно рухнул с моих плеч. Его Величество Случай соединил нас в придорожном кафе, но теперь наша любовь стояла на таком прочном, благородном фундаменте, который не смог бы разрушить ни один шторм из прошлого…. Между нами наметилась такая идиллия, от которой на душе впервые за долгое время стало по-настоящему тепло.

*****

Но Его Величество Случай в этот вечер приготовил для нас еще одно, последнее и самое грязное испытание.

Не успела я перевести дыхание, как воздух в уютном полумраке ресторанчика словно заледенел. К нашему столику внезапно подошла Элеонора Андреевна. От её привычного аристократичного лоска не осталось и следа — пальто расстегнуто, укладка слегка растрепана ветром, а на бледном лице горели два яростных, безумных пятна румянца. Она, видимо, выследила нас от самого офиса или случайно увидела в окно, и её сдерживаемая злость наконец-то прорвалась наружу.

— Я так и знала, дрянь! — громом среди ясного неба прозвучал её дрожащий от бешенства голос на весь зал. Посетители за соседними столиками испуганно обернулись. — Я так и знала, что ты изменяешь Марку с этим… со своим застройщиком!

Свекровь опёрлась ладонями о край нашего стола, тяжело дыша и глядя на меня с такой ненавистью, словно хотела испепелить на месте.

— Мой мальчик, мой несчастный сын сейчас лежит в реанимации, беспомощный, слабый, на волоске от смерти! — исходила она ядовитой слюной, срываясь на вульгарный, базарный визг. — А его законная жена в это время крутит хвостом по ресторанам с богатым любовником! Тебе нужен здоровый мужик, да, Матвеева?! Избавилась от мужа, довела его до инфаркта своими претензиями, а сама уже пристроила свою прыть в теплый карман?! Стерва, какая же ты расчетливая стерва! Всю жизнь ты Марку испортила, всю жизнь из него деньги тянула, а теперь…

От этого дикого, несправедливого потока грязи у меня внутри всё оцепенело. Слова свекрови били наотмашь. Мне хотелось крикнуть ей в лицо, что прямо сейчас её «гениальный» сын жив только потому, что я пожалела его и не отнесла документы на развод в загс! Но гордость заставила меня молчать. Я лишь сильнее сжала зубы, чувствуя, как к горлу подступают слезы унижения.

Но Элеоноре Андреевне не дали закончить её грязный перформанс.

Андрей поднялся со своего кресла медленно, бесшумно, но в этом движении было столько опасной, сокрушительной мужской силы, что свекровь невольно осеклась на полуслове и испуганно сделала шаг назад. Андрей встал между нами, полностью закрыв меня своей широкой спиной от её ядовитого взгляда. Его суровое, волевое лицо превратилось в каменную маску, а синие глаза потемнели до цвета грозового неба.

— Послушайте меня внимательно, Элеонора Андреевна, — произнес он. Голос Андрея звучал негромко, почти шепотом, но от этой стальной, леденящей интонации у меня самой мороз по коже прошел. — Я не бью женщин. Но если вы сейчас же не закроете свой рот и не исчезнете из этого зала, я вызову службу безопасности, и вас вышвырнут отсюда на асфальт, как обычную привокзальную хабалку.

— Да как вы смеете… Я все скажу Шестакову!.. — попыталась было пискнуть свекровь, но её аристократическая спесь стремительно испарялась под его тяжелым, уничтожающим взглядом.

— Шестаков вчера лично популярно объяснил вам, кто вы такая и где ваше место, — жестко отчеканил Андрей, сделав к ней еще один короткий шаг. — Вера Николаевна — мой ведущий архитектор и женщина, которую я люблю. И я больше не позволю вам приближаться к ней ближе, чем на километр. А теперь — вон отсюда. Пока я еще держу себя в руках.

Элеонора Андреевна глотнула ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Она беспомощно посмотрела на Андрея, поняв, что её связи и слезы против этого монолитного мужчины не значат ровным счетом ничего. Резко развернувшись, стуча каблуками и пряча лицо в воротник пальто, она пулей выскочила из ресторана.

В зале повисла тишина. Андрей глубоко вздохнул, успокаивая дыхание, и тут же повернулся ко мне. Он снова сел на корточки перед моим креслом, бережно взял мои дрожащие ладони в свои горячие руки и тихо, с бесконечной нежностью произнес:

— Всё кончено, Вера. Её больше нет. Посмотри на меня… Ты ни в чем не виновата. Слышишь? Я рядом.

Я посмотрела в его глаза, и внутри меня окончательно улетучился весь страх перед прошлым. Его Величество Случай столкнул нас с этой грязью в последний раз, но теперь я точно знала: рядом с Андреем Соболевым мне не страшна ни одна буря.


Глава 23.

Вера

Элеонора Андреевна, в своей слепой и ядовитой ненависти ко мне, даже близко не способна была осознать, какую колоссальную услугу она нам только что оказала. Пытаясь растоптать меня публичным скандалом, обвиняя в несуществующих грехах и брызгая слюной посреди уютного арбатского ресторанчика, свекровь сделала то, на что у нас с Андреем ушли бы недели, а может, и месяцы сомнений. Она до предела сократила путь наших двух любящих сердец друг к другу .

Когда за ней захлопнулась стеклянная дверь и в зале наконец-то стих этот базарный крик , внутри меня словно лопнула натянутая струна. И вместе с этим звоном меня окончательно покинуло убийственное чувство вины. Совесть больше не мучила меня. Ни единой секунды. Я посмотрела на Андрея, который всё еще сжимал мои ладони в своих горячих руках, и поняла: я больше ничего не должна той семье. Я сделала для Марка всё, что могла как человек, — я оберегала его жизнь, остановив развод в самый критический момент для него . Но свою жизнь я дарить этому пепелищу больше не собиралась.

Андрей мягко поднял меня за плечи, помог одеться, и мы молча вышли на прохладную, умытую дождем московскую улицу. Город сиял отражениями неоновых вывесок в лужах. Возле его внедорожника Андрей остановился, открыл для меня пассажирскую дверь, но прежде чем я села, он внимательно заглянул мне в глаза:

— Вера, — его голос звучал низко, с какой-то особенной, глуховатой хрипотцой. — Я не хочу отпускать тебя сегодня в эту пустую служебную квартиру. Я не хочу, чтобы ты караулила там свои тяжелые мысли. Поехали ко мне. Пожалуйста. Поехали домой.

Я посмотрела на него — на этого сильного, надежного мужчину, который полчаса назад без тени сомнения встал между мной и ураганом чужой злобы . Одиночество в четырех стенах сейчас казалось мне невыносимым. Сердце больше не сомневалось и не искало оправданий.

— Поехали, Андрей, — тихо, но очень уверенно ответила я.

Мы ехали через вечернюю, засыпающую Москву почти в полной тишине, но эта тишина больше не была гнетущей. Она была наполнена теплым, приятным предвкушением. Андрей уверенно вел машину, изредка перехватывая мою руку и крепко сжимая пальцы, словно проверяя, здесь ли я, не сбежала ли в свои прежние страхи.

Его квартира встретила нас тишиной, запахом бергамота, лимона, мандарина, - я знала, что это парфюм Андрея.. Это было то самое место, где жил мой любимый мужчина и Его Величество Случай привел меня сюда, в то место где меня любят и всегда будут ждать.

Андрей помог мне снять пальто, запер тяжелую входную дверь, отрезая нас от всего остального мира, от больниц, свекровей, Лик и прошлых обид. Он обнял меня сзади, бережно прижав к своей широкой, горячей груди, и уткнулся лицом в мои волосы.

— Спасибо тебе, — прошептал он над самым моим ухом, и я почувствовала, как его сильные руки мелко, едва заметно дрожат. Этот всесильный строительный магнат сейчас волновался как мальчишка. — Я так долго тебя ждал, Вера.

Я развернулась в его объятиях, положила ладони на его жесткие плечи и открыто, без тени прежней робости посмотрела в его синие, бездонные глаза:

— Я тоже тебя ждала, Андрей. Просто сама этого долго не понимала.

В этот вечер в его доме не было места призракам прошлого. Наш рассвет, который мы так трудно выстрадали среди темных ночей, наконец-то наступил в полную силу, соединив наши судьбы в одно чистое и честное целое…

Андрей ничего не ответил. Вместо слов он просто подхватил меня на руки — легко, уверенно, словно я весила не больше пушинки, — и понес в свою просторную, залитую мягким лунным светом спальню. В этом движении не было грубости, только непреклонная, чистая мужская сила человека, который наконец-то донес свое сокровище до безопасной гавани.

Когда он бережно опустил меня на широкую кровать, у меня на секунду перехватило дыхание. Вся моя прошлая жизнь, в которой секс давно превратился в супружескую обязанность и холодный ритуал, растаяла без следа. Я посмотрела на Андрея, который медленно, не сводя с меня полыхающего синим пламенем взгляда, снимал рубашку. Его мощный, рельефный силуэт в полумраке комнаты казался монолитом. Но в его руках, когда он снова приблизился ко мне, не было ни капли эгоизма.

Он опустился рядом, и его губы накрыли мои. Этот первый поцелуй был голодным, глубоким и невероятно горячим, сокрушающим все мои последние ментальные барьеры. Андрей целовал меня так, словно пытался силой своей страсти выжечь из моей памяти каждую секунду прошлых обид, каждую каплю брезгливости и одиночества. Его широкие, горячие ладони скользнули под ткань моей блузки, обжигая кожу, и по моему телу мгновенно пронеслась бешеная, сладостная судорога.

Я ответила ему со всей той нерастраченной страстью, которую копила внутри долгие годы. Последнее время я не чувствовала настоящей, искренней мужской ласки. Меня перестали замечать как женщину. И сейчас, в его сильных, жадных руках, я словно рождалась заново. Я впивалась пальцами в его крепкие плечи, притягивала его к себе ближе, ближе, плавясь от той дикой, первобытной энергии, которая бушевала между нами.

Каждое его прикосновение, каждый выдох над моим ухом были наполнены такой абсолютной, безоговорочной любовью, от которой кружилась голова. Андрей владел мной уверенно, мощно, как настоящий мужчина, который точно знает, что эта женщина принадлежит ему до последней капли. А я отдавала себя без остатка, со стонами, срываясь в блаженное и приятное чувство, растворяясь в его силе и его тепле. Это была не просто ночь любви — это было наше взаимное исцеление. Хрустальная чистота его чувств смывала с меня грязь прошлого, возвращая мне мою женскую суть.

Когда всё утихло, мы лежали, намертво переплетясь руками и ногами под мягким одеялом. Огромное панорамное окно спальни смотрело на верхушки деревьев, за которыми медленно, капля за каплей, разгорался нежно-розовый рассвет. Самый чистый и настоящий рассвет в моей жизни. Андрей бережно прижимал меня к своей спящей, мерно вздымающейся груди, а я слышала стук его сердца и улыбалась в темноту. Моя темная ночь закончилась навсегда. Наступило утро нашей новой, выстраданной и бесконечной любви.

Глава 24.

Вера

Первое совместное утро в новой, просторной квартире Андрея встретило меня мягкими лучами осеннего солнца, пробивающимися сквозь плотные шторы спальни. Я проснулась от едва слышного шороха и обнаружила, что подушка рядом со мной пуста. Из кухни доносился едва уловимый, манящий аромат свежезаваренного кофе.

Я медленно поднялась на кровати, накидывая на себя банный халат, другого пока у меня в этой квартире ничего не было и замерла перед большим зеркалом шкафа-купе. Внутри мгновенно поднялась волна женского смущения. Настоящее утро после бурной, безумно страстной ночи любви всегда обнажает нас до предела. Я смотрела на свое отражение: абсолютно не накрашенная, с растрепанной после сна прической, бледная… После семи лет брака с Марком, который требовал от меня безупречного глянцевого вида даже за завтраком, мне было панически неловко предстать перед Андреем в таком естественном, «домашнем» виде. Мне казалось, что я выгляжу нелепо.

Но все мои страхи испарились в ту же секунду, когда дверь спальни тихо приоткрылась. Андрей вошел в комнату, держа в руке чашку с дымящимся кофе Он по-мужски был привлекателен: статен, силен духом и телом, даже сексуален в этой уверенной манере все держать под контролем.

На нем были только домашние брюки, и в утреннем свете его мощная фигура казалась еще более монолитной. Заметив мой растерянный взгляд у зеркала, он мягко улыбнулся — так тепло и открыто, как умел только он. Поставив чашечку на столик, Андрей бесшумно подошел ко мне со спины. Его широкие, невероятно горячие ладони легли на мою талию, и он бережно прижал меня к своей груди, заключая в тот самый надежный, спасательный круг, где женщина мгновенно забывает обо всех условностях мира. Он уткнулся лицом в мое плечо, вдыхая запах моих растрепанных волос.

— Доброе утро, моя Вера, — низко, с хрипотцой прошептал он, и его кончики пальцев чуть сильнее сжали мою талию . — Ты даже не представляешь, какая ты сейчас красивая. Настоящая. Моя.

Я закрыла глаза, полностью растворяясь в его силе и безопасности. Моё смущение растаяло, уступив место абсолютному счастью. Я больше не боялась быть неидеальной. Рядом с этим мужчиной я наконец-то была собой.

Марк

Белая стерильная тишина. Оглушительный, мерный писк медицинских мониторов где-то над головой. Резкий, бьющий в нос запах спирта и лекарств.

Я открыл глаза и тупо уставился в безупречно чистый потолок реанимации Первой Городской больницы. Сознание возвращалось медленно, болезненными толчками, а мысли всё еще иногда путались в наркотическом тумане. Я попытался пошевелиться, но тело отозвалось парализующей слабостью, а в груди глухо, предупреждающе заныло. В горле пересохло так, словно туда засыпали песок.

Я попытался позвать на помощь, открыть рот, сказать хоть слово, но из искусанных губ вырвался лишь жалкий, едва слышный хрип. Мышцы лица не слушались. Я с ужасом поймал себя на том, что говорить пока физически не могу. Аппарат ИВЛ уже отключили, но мое тело всё еще оставалось живой, безмолвной тюрьмой.

Зато я мог думать. Мой раскаленный мозг, вопреки немоте, работал на удивление ясно. В памяти яркими, безжалостными вспышками начали восстанавливаться события той роковой среды. Наше старое студенческое бистро на Покровке… Ледяной, чужой взгляд Веры… Её слова о том, что она ушла работать к моему застройщику Соболеву и возврата назад не будет. И эта дикая, разрывающая боль за грудиной, которая сбила меня со стула прямо на глазах у испуганного официанта.

Я лежал под капельницами, опутанный проводами, и меня накрыла настоящая, удушающая паника. Я даже боялся предположить, сколько времени прошло с того дня. Час? Сутки? Неделя? Но страшнее всего была мысль о Вере. Раз я здесь, раз я беспомощен и заперт в этой стерильной палате, значит… значит, у неё теперь полностью развязаны руки. Моя упрямая гордость Красовского была растоптана. Я до судорог в затылке боялся представить, что пока я нахожусь между жизнью и смертью, она уже запустила этот проклятый бракоразводный процесс. Что извещение уже пришло по адресу прописки, и сейчас весь город обсуждает мой позор. Боялся подумать, что она уже свободна от меня. Полностью. Навсегда.

Дверь реанимационного бокса тихо скрипнула, нарушая мерный писк приборов, и к моей койке подошел дежурный врач в белом халате. Он бегло взглянул на мониторы, перевернул страницу в пластиковой папке назначения и, заметив, что я смотрю на него в упор, ободряюще улыбнулся.

— Ну что, Марк Александрович, вы пришли в сознание окончательно, — негромко, по-отечески произнес он, поправляя трубку капельницы на моей руке. — Ну, с возвращением вас с того света. Вы большой молодец, выдюжили. Сердце у вас, конечно, знатно сбоит, но хирурги сотворили чудо. Как вы себя чувствуете? Голова не кружится?

Я судорожно глотнул сухой, застрявший в горле воздух. Мой разум кричал, умолял спросить, где Вера, звонила ли она, сколько дней я здесь провалялся… Но из моей груди вырвалось лишь невнятное, сиплое мычание. Я попытался напрячь связки, попытался вытолкнуть хотя бы один членораздельный звук, но губы лишь беспомощно задрожали, выпуская наружу свистящий хрип.

Врач замер. Ободряющая улыбка мгновенно сползла с его лица. Я отчетливо увидел, как по его лбу пробежала тень, а в глазах на долю секунды мелькнул самый настоящий, неподдельный испуг. Этот мимолетный страх профессионала, который повидал на своем веку сотни инфарктников, подействовал на меня как ледяной душ. Внутри меня всё похолодело от ужаса. Неужели это конец? Неужели я навсегда останусь овощем, запертым в этом онемевшем теле? Я, Марк Красовский, чей голос на совещаниях заставлял замолкать лучших инженеров города, теперь не мог выдавить из себя даже «да» или «нет». Паника удушающей волной сдавила виски, монитор над головой испугано и часто запищал, фиксируя скачок пульса.

Заметив мою панику, доктор тут же взял себя в руки. Его лицо снова стало спокойным и собранным — маска опытного реаниматолога вернулась на место. Он мягко, но крепко положил руку на моё плечо, заставляя меня успокоиться.

— Так, Марк Александрович, тихо, тихо. Без паники. Смотрите на меня и дышите ровно, — твердо приказал он, сверяясь с показаниями кардиомонитора. — Это ничего. Это временный побочный эффект после тяжелейшего наркоза и экстренной интубации легких. Кровообращение восстанавливается, функции мозга в абсолютном порядке, я это вижу по вашим глазам. Это всё восстановится, слышите меня? Через день-два речь вернется, связки придут в норму. Сейчас ваша единственная задача — лежать неподвижно и не сметь нервничать. Повторный приступ нам не нужен.

Я послушно закрыл глаза, заставляя себя делать медленные, глубокие вдохи. Писк прибора над головой стал ровнее. Слова врача немного успокоили мою паническую бурю, но главный, самый страшный вопрос по-прежнему оставался без ответа. Я молчал, запертый в своем безмолвии, а перед глазами упрямо стоял тот белый конверт на пластиковом столе кофейни. Где Вера? Свободна ли она? И как мне узнать правду, если я не могу произнести даже её имя?..

Продолжение