Жулька и сердце сантехника гаврилова

Глава 1

  Сантехник Гаврилов Иван Палыч был человеком старой закалки. Руки у него были как клещи, а сердце — как старая, но еще крепкая труба, по которой давно течет не вода, а воспоминания. Работал он в ЖЭКе, чинил краны, менял прокладки, и все в доме его знали.

  Жил он один в маленькой квартирке на первом этаже. Жена умерла давно, дети разъехались кто куда. Тишина в квартире стояла такая, что звенела в ушах. И вот, чтобы эту тишину заглушить, завел себе Иван Палыч друга.

— Жулька, — говорил он мягко, открывая дверь после смены. — Ну, где ты там, моя хорошая? Заждалась?

  И, клянусь, соседи слышали, как в ответ раздавался топот когтей по линолеуму и радостное поскуливание. Гаврилов доставал из сумки куриную ножку или косточку, клал в миску.

— Кушай, кушай, — приговаривал он, глядя на пустой угол комнаты. — Худая ты у меня стала. Все ждешь меня, ждешь...

  Соседи — баба Нюра и Петрович — сначала удивлялись. Собаку они не видели, но слышали, как Палыч с ней разговаривает. Иногда он выходил во двор, садился на лавочку и делал вид, что бросает палку.

— Апорт! — кричал он. — Молодец, Жулька! Умница!

  Люди переглядывались. Кто-то крутил пальцем у виска, кто-то жалел старика. А Гаврилов расцветал. Он стал чище одеваться, перестал пить горькую, даже начал улыбаться.

— Жулька — это мое спасение, — говорил он Петровичу. — Понимаешь, брат, собака — это не просто животное. Это душа. Она чувствует, когда тебе плохо. Ляжет рядом, голову на колени положит, вздохнет — и легче становится.

  Петрович кивал, но смотрел на пустое место рядом с ногой Гаврилова.

Глава 2

  Шли месяцы. История Гаврилова и его невидимой Жульки стала местной достопримечательностью. В ЖЭКе над ним посмеивались, но по-доброму. Диспетчерша Люда, женщина одинокая и тоже не молодая, начала заглядываться на Палыча.

— Иван Палыч, — сказала она однажды, заваривая чай в подсобке. — А привел бы ты свою Жульку показать. Что это вы всё вдвоем, да вдвоем?

  Гаврилов замер. Рука с бутербродом дрогнула.

— Она у меня... пугливая, — тихо сказал он. — Людей не любит. Только меня.

  Люда вздохнула. Ей так хотелось тепла. Она видела, как этот старый сантехник говорит о своей собаке — с такой нежностью, с какой обычно говорят о любимой женщине. Это была ревность. Ревность к существу, которого нет.

  Вскоре Гаврилов и сам поверил в свою ложь настолько, что она стала его реальностью. Он покупал дорогой корм, ошейники, поводки. В его квартире появилась лежанка. Он даже ругал Жульку за то, что она "опять на ковре налила".

— Сколько можно? — кричал он на пустоту. — Я же тебя воспитывал!

  И соседи верили. Потому что Гаврилов плакал. Настоящими слезами. Он садился на пол и гладил пустоту, приговаривая:

— Прости меня, старую сволочь. Прости. Я тебя люблю.

Глава 3

  Однажды случилась беда. Ночью Гаврилову стало плохо. Сердце схватило так, что он не мог встать. Он лежал на полу и хрипел. И первое, о чем он подумал — не о скорой, не о детях.

— Жулька... — прошептал он. — Жулька, помоги...

  Он пополз к телефону. Рука не слушалась. Он упал лицом вниз и потерял сознание.

  Очнулся он в больнице. Рядом сидела Люда. Она держала его за руку и плакала.

— Иван Палыч, — всхлипывала она. — Я пришла утром, дверь открыта. Вы лежите... А я думала, вы с собакой гуляете. Я искала ее. Звала. Жулька! Жулька! А ее нет.

  Гаврилов смотрел в потолок. В глазах его стояли слезы, но не от боли в сердце.

— Нет, — сказал он тихо. — Ее нет.

— Как нет? — не поняла Люда. — Убежала?

— Никогда не было, — прошептал сантехник.

  В палате повисла тишина. Только капельница стучала. Люда отшатнулась. Она смотрела на этого старика, который только что признался в самом страшном — в том, что его жизнь была пустой, и он заполнил ее вымыслом, чтобы не сойти с ума от одиночества.

Глава 4

  Через месяц Гаврилова выписали. Он вернулся в свою квартиру. Но это была уже не та квартира. Это была берлога. Тишина стала оглушительной. Жульки не было. И никогда не будет.

  Люда приходила к нему. Приносила суп, пирожки. Она пыталась его спасти.

— Иван Палыч, — говорила она, садясь напротив. — Ну, зачем вы так? Зачем вы врали всем? Мне? Себе?

  Гаврилов молчал. Он смотрел в тот самый угол, где лежала лежанка, которую он не выбросил.

— Я не врал, — сказал он наконец. — Я жил. Понимаешь? Я жил с ней. Она была настоящая. Она была лучше, чем люди. Она не предавала. Она ждала меня. Она любила меня таким, какой я есть — старым, больным, никому не нужным.

— А я? — тихо спросила Люда. — Я разве тебя не люблю?

  Гаврилов посмотрел на нее. Впервые за долгое время он увидел живого человека. Женщину. Которая была рядом. Которая была плотью и кровью.

— Ты — настоящая, — сказал он. — А Жулька... Жулька была моей совестью. Моим сердцем. Я убил ее, когда признался.

Глава 5

  Люда переехала к нему. Она ухаживала за ним. Готовила. Они вместе смотрели телевизор. Гаврилов потихоньку оживал. Казалось, жизнь налаживается.

  Но однажды ночью Люда проснулась от странного звука.

  Тук. Тук. Тук.

  Когти. Царапают по линолеуму.

  Она открыла глаза. В темноте комнаты, у кровати Гаврилова, сидел силуэт. Собака. Большая, лохматая. Она смотрела на Люду немигающими глазами.

  Люда хотела закричать, но не могла. Она толкнула Гаврилова.

— Иван... Иван Палыч! Проснись! Там... там собака!

  Гаврилов открыл глаза. Он посмотрел в ту сторону, куда показывала Люда. Потом посмотрел на Люду. И улыбнулся. Улыбкой, от которой у Люды по спине побежали мурашки.

— Что ты, дурочка, — сказал он ласково. — Это не собака. Это Жулька пришла. Она за мной пришла.

  Он встал с кровати. Босиком, в пижаме, он пошел в темноту, туда, где сидел силуэт.

— Иван Палыч! — закричала Люда. — Стой!

  Но он не остановился. Он присел на корточки и протянул руку в пустоту.

— Ну, здравствуй, моя хорошая, — прошептал он. — Заждалась?

  И тут Люда увидела то, что заставило ее сердце остановиться.

  Тень на стене. От Гаврилова падала тень. И от собаки тоже. Тень собаки была четкой, реальной. Она виляла хвостом.

  Люда включила свет.

  Никого не было. Только старик, сидящий на полу, гладящий пустоту. Он обернулся на Люду. В его глазах была абсолютная ясность.

— Ты видела? — спросил он.

— Нет, — прошептала Люда. — Я ничего не видела.

— И не увидишь, — сказал Гаврилов. — Потому что ты — настоящая. А она — нет. Но она есть. Понимаешь? Она есть для тех, кто умеет любить по-настоящему. Для тех, кто готов отдать душу за пустоту, чтобы она стала полной.

  Он лег на пол, на то место, где когда-то была лежанка. И уснул. Спокойно, как ребенок.

  Люда стояла посреди комнаты. Она смотрела на спящего старика. И вдруг ей показалось, что в углу, в темноте, кто-то вздохнул. Тяжело, по-собачьи.

  Она вышла на кухню и налила себе водки. Выпила залпом.

***

  На следующий день Гаврилов умер во сне. Тихо, с улыбкой на лице.

  Люда вызвала скорую. Когда санитары выносили тело, один из них спросил:

— А собака где? В квартире же собака была. Мы когда заходили, слышали, как лает кто-то.

  Люда посмотрела на пустой угол.

— Ушла, — сказала она. — Ушла с хозяином.

  Санитар пожал плечами. Они уехали.

  Люда осталась одна. Она оглядела квартиру. Пустую. Гулкую.

  И тогда она сделала то, чего никогда не делала раньше. Она села на пол, в тот самый угол. И заплакала.

  И в этот момент она почувствовала, как что-то теплое и шершавое коснулось ее руки. Она опустила глаза.

  Никого не было.

  Но на ее ладони осталась шерсть. Настоящая, собачья шерсть. И царапина от когтя.

  Люда сжала кулак. И улыбнулась.

— Значит, есть, — прошептала она. — Значит, не соврал.

  Она встала, вытерла слезы и пошла на кухню. Надо было жить дальше. Но теперь она знала: одиночество — это не пустота. Одиночество — это когда тебе есть кого любить, даже если этого кого-то нет.

  И в этом была вся суть. Вся правда жизни. И вся правда любви.