Театральные страсти

– Ну-ка сделай контровый свет поярче... Вот так. Как я выгляжу, ничего? Ну, с Богом, как говорится. Погнали!

Здравствуйте, друзья! С вами канал «Театральные страсти» и его ведущий, точнее, не побоюсь этого слова, хозяин, – Вениамин Гордеев. Не смотрите с улыбкой на мои ранние седины, были и мы рысаками, да-да. Доказать? Легко. История, которую я вам расскажу, как раз об этом.

У меня в руках журнал, точнее, общая тетрадь, если кто-нибудь ещё помнит, что это такое... надеюсь хорошо видно? Это не просто тетрадь, а книга отзывов. Её страницы пахнут пылью, гримом и чужими руками. Это отзывы зрителей на спектакли одной театральной труппы, совершившей в 1989 году единственное гастрольное турне по городам нашей необъятной родины. Создателем и режиссёром труппы был ваш покорный слуга, которому тогда исполнилось двадцать три года. Он был молод и самоуверен. В последнем отношении, как видите, почти не изменился.

Прежде чем читать отзывы, расскажу саму историю. Итак, представьте или вспомните 1989 год, разгар «перестройки». Питер ещё называется Ленинградом. Все слегка контужены новизной и необычностью происходящего и не успели прийти в себя. Открываются театры и видеосалоны. Молодёжь ставит иностранные пьесы, а в видеосалонах показывают американские боевики, комедии и фильмы, где сюжет служит исключительно рамкой для раздевания.

Я, молодой журналист, познакомился на радио с интересным человеком – театральным критиком Еленой, девушкой стремительной и беспокойной. Она быстро говорила, быстро ходила и даже думала, по моим наблюдениям, с некоторым опережением действительности. И она была одержима идеей создать собственный театр.

Теперь прошу причастных на пять секунд заткнуть уши. У нас с Леной случился короткий роман, но не срослось. В её голове постоянно роились мысли и планы на предстоящий день и час, в то время как у меня любовь вызывала острый приступ прокрастинации. Да и вообще, от первого ощущения до идеи и тем более до её воплощения у меня проходили недели, Елена же умудрялась уложиться в пару дней. Мы были как поезд и станционный смотритель: она проносилась мимо, а я, обеспечив зелёный путь, задумчиво смотрел ей вслед.

А экраны тем временем наводняла дешёвая обнажёнка, по сути, та же порнография. Меня это бесило, ведь я мечтал показать людям эротику высшего порядка – оживить холодное совершенство эллинских статуй теплом нежностью и доверием. Так родился спектакль, в котором под музыку зарождались и развивались отношения между двумя молодыми людьми. Не стриптиз, боже упаси, а история любви – от сотворения мира до грехопадения, без единого слова и без единого касания. Это был мой личный протест против расплодившейся пошлости.

– Что же мы будем показывать без слов и касаний? – заинтересовалась Елена. – Пантомиму? Балет? Варьете?
–  Неважно, назови, как хочешь. Важно, чтобы зритель почувствовал больше, чем увидел. В этом суть эротики.
– А кто будет показывать?

Ответа Лена дожидаться не стала. Меньше чем за месяц она собрала труппу: три девчонки и трое парней, все студенческого возраста, все с горящими глазами. Как она их уговорила, не знаю, но к нам пришли две молодые актрисы известного ленинградского театра и одна многообещающая танцовщица.

Я отказался от пошлого кастинга, когда циничные мужики отбирают артисток по пропорциям. Отбор доверил Лене, а окончательное решение принял сам, посмотрев на претенденток «из-за занавески», почти через замочную скважину. Чего только не сделаешь, чтобы не смущать зелёную молодь.

Репетировали в вестибюле одного из дворцов культуры с восьми до десяти утра, там же, в малом зале, сыграли пять премьерных спектаклей. Не всё получалась, но после третьего выступления моя молодёжь перестала чувствовать себя жертвами, отданными на заклание публике. Реакция зрителей была самая положительная, и слухи о нас понеслись по околотеатральной среде, как курьерский поезд.

К моему удивлению, в отличие от публики, театральный мир великого города, не был готов принять инновации от какой-то самозванной труппы, хотя формально мы числились при дворце культуры театральной студией. Их вполне устраивало добросовестное, старательное раздевание на уважаемых академических сценах. В газетках, которые раздавали в метро, появились несколько разгромных рецензий, муссировавших про нас самые гадкие сплетни. После этого дворец культуры расторг договор.

Мы успели сыграть несколько подпольных спектаклей, в том числе для демократических «отцов» города. Оттуда и пришёл ценный совет, который транслировал известный режиссёр академического театра.

– Здесь у вас нет шансов, – сказал он, – да и вообще в больших городах. Тут свои отношения и договорённости. Рынок можно считать отрегулированным. К тому же вы кое-кому наступили на больную мозоль, отбив перспективных артисток.
– Перспективных во всех отношениях, – подчеркнул он, подмигнув мне. Лене пришлось сделать вид, что она не услышала последней реплики.
– А вот в маленьких городах перспектива есть. Где нет своих богов и некому вас топить из цеховой ревности. Там люди чертовски соскучились по чуду, особенно если чудо прибыло из культурной столицы.

Он помолчал и добавил:
 – Так что, пока вы ещё свеженькие, не заматерели, не растолстели и не потеряли веру в себя, я бы рекомендовал отправиться в путешествие гастролирующей труппой. Пусть даже с одним единственным спектаклем. Начать можно, например, с Прибалтики, пока они не отделились. Народ там европейский, продвинутый, да и туристы из России ещё не перевелись. Только не в столицах и не в государственных театрах. Поезжайте в курортные городишки, где есть дома культуры или клубы. Города красивые, погода тёплая, отношение к нам пока терпимое. Обкатаете материал. Лично мне вы понравились, поэтому могу закинуть информацию знакомым. А там уж сами. Если придётесь по вкусу, слух пойдёт быстро, опыт наживёте, денег заработаете.

Словом, – очаровательный мужчина из старых советских. Жаль, не пережил «культурную революцию» 90-х.

В тот же день мы, возбуждённые, сели придумывать название труппы.
– «Прикосновение», – объявила Лена.
– Не пойдёт, – возразил я, – на сцене наши артисты друг к другу не прикасаются.
– Тогда просто «Театр пластической драмы», – обиделась Лена. – Начальство решит, что это что-то вроде производственной гимнастики, а молодёжь повалит, как на стриптиз. Спорили мы долго и сошлись на «Театре пластической драмы «Доверие».

...Друзья, тут, я вижу, идут просьбы рассказать подробнее о труппе, об артистах. Извольте. Любой театр покоится на трёх китах: на мифах, на имени режиссёра и, естественно, на артистах. Ни первого, ни второго у нас не было. С третьим дело обстояло немного лучше.

В труппе лишь одна актриса подходила под определение перспективной «звезды». Звали её Зоя. У Зои была безупречная фигура и редкий дар движения: поворот головы у неё становился событием. Лёгкое движение кисти заменяло ей монолог, а один взгляд приковывал внимание публики сильнее, чем крик или запальчивая реплика. К этому добавлялась сексапильность, но не подростковая, не «лолитство», которое я, честно говоря, не переношу, как, впрочем, и знаменитый роман (ценителей прошу не обижаться).

Всё, что делала Зоя, подчинялось её воле и при этом выглядело невинно-свежим. Её эротика не переступала грани страсти, не увлекала в омут. К тому же у неё был спокойный нрав, что редко встречается у исполнительниц главных ролей. Словом, труппа сразу и безоговорочно признала в ней приму. Я тоже. Сомнения Лены оставим за скобками.

У Зои была потенциальная соперница: Ира – девушка тоже из театральных, стройная, но при этом какая-то мягонькая, уютная. Если Зоя была девушкой влекущей, то Ира – девушкой успокаивающей. Конкуренции между ведущими актрисами практически не было – слишком разные амплуа.

Третьей была Валя, из балетных. Карьера у неё не задалась, несмотря на годную фактуру: худенькая, гибкая, хрупкая – всё как у настоящей танцовщицы. На нашей сцене ей полагалось быть «просто девушкой», оттеняющей отношения двух прим.   
Главным парнем у нас был Василий. Его амплуа – скрытый герой. Есть такие: зритель точно знает, что он герой, хотя тот ничем себя не проявляет до конца. Потом достаточно одного слова или жеста, как зал взрывается благодарными овациями.
 
Второй парень Юра – длинный, узкоплечий, обладавший завидной пластикой, приправленной модными тогда движениями из арсенала карате.  Парень был с юмором, к тому же тайком сочинял душераздирающие декадентские верлибры, отрывки из которых, мы иногда вставляли между музыкальными номерами.

Третий парень Николай – качок, пришедший по объявлению чуть ли не с Кировского завода, изображал на сцене сокрушающий рок, причём с такой звериной органикой, какой не научат ни в одном ГИТИСе.

Все мои артисты и артисточки, само собой, были в отличной форме, им было что показать. Хотя показывали мы не всё: девчонки оголялись постепенно и в конец концов оставались в одних трусиках, а парни раздевалась до плавок. В финале часового представления мои примы, если атмосфера в зале позволяла, спускались и подсаживались к кому-нибудь в первом ряду. Если подходящих кандидатур не находилось, подсаживались ко мне. Я вегда сидел с краю справа, у ступенек на сцену, контролируя ситуацию: мало ли что.

Декораций не было. Нашим коньком был свет, который я формировал и настраивал сам. Неправильный свет ведь способен изуродовать даже античную статую, не говоря уж о начинающей артистке.
Я глядел на собранную нами стаю и чувствовал себя легкомысленным вожаком, уводящим своих в тёмную чащу, из которой попахивает дымом. Но в глазах у всех горел голодный, отчаянный огонь. А за окном трещала страна: кооперативы, Брюс Ли, «греческая смоковница», талоны на сахар, алкоголь, сигареты. И тут мы с нашей нежной эротикой. Момент, однако, оказался выбранным идеально.

Через месяц у труппы появился первый договор, а также старенький «рафик» от пригородный автобазы и водитель Гриша, который был одновременно механиком, охранником, грузчиком и человеком, который в нужную минуту говорил:
– Спокойно, разберёмся.
Фраза не означала ничего, но действовала магически.

В «рафик» погрузили костюмы, магнитофон, прожекторы, две коробки грима и несколько чемоданов. Я напомнил труппе о дисциплине, и мы двинулись на запад.
Первые спектакли были почти домашними – в маленьких клубах с залами на тридцать-сорок человек. Денег особых мы не заработали, зато искупались в ледяной майской Балтике и, что важнее, получили время подготовиться к главному выступлению во дворце культуры большого портового города.

ДК принадлежал рыболовецкому колхозу, который был государством в государстве: вёл промысел по всей Атлантике и свободно торговал с Европой. Рыбаки жили не бедно, в домах, отдалённо напоминавших современные коттеджи средней руки, только без глухих заборов и злых собак.

Дворец культуры на пятьсот мест стоял на главной улице, одним концом, упиравшейся в католический храм, построенный в виде маяка, а другим – в площадь с памятником вождю мирового пролетариата. Организаторы оказались людьми воодушевлёнными и добросовестными: ещё бы эротическая труппа из Ленинграда – событие. Развесили даже скромные афиши, напоминавшие рекламу секции аэробики. Зал заполнили рыбаки и портовые работники, по случаю надевшие галстуки; интеллигенция, приехавшая аж из столицы республики; военные, которые ещё квартировались на побережье, группы живших здесь поляков. Сцена была огромной, и мы с осветителем изрядно помучились, ограничивая светом казавшееся бесконечным пространство.

Первый спектакль прошёл, как говорят политики «в спокойной дружественной атмосфере». Никаких неприличных реплик, пошлых смешков или свиста, с чем, признаюсь, приходилось сталкиваться раньше. Публика внимала, улыбалась и культурно аплодировала. В конце спектакля Зоя и Ира вышли в зал. Зоя подсела к седому капитану, который, не обращая внимание на завистливые взгляды, смотрел строго перед собой, словно вёл корабль в густом тумане. Ира, уклоняясь от зовущих глаз, в результате, решила подсесть ко мне. 

Всего дали три представления, о нас написала местная газета, взяли интервью. Был банкет. Радушный приём вскружил наши буйные головы: неплохо заработав, мы решили, что перед нами открыты дороги во все маленькие города великого тогда ещё Советского Союза. Строили планы, сидя в кафе у моря: в Ленинград не возвращаться, чтобы не растерять форму, а махнуть сразу на юг, где только начинался курортный сезон

 Первый облом произошёл, когда Лена связалась с южными курортными городами. Про нас уже слышали, но всерьёз не восприняли. В санаториях и домах отдыха дали понять, что голые девицы среди уважаемых отдыхающих и больных чиновников – идея не вполне уместная. В профессиональной среде выразились точнее:

– Женщины у нас ревнивые, на язык острые. Облают и засмеют. А могут и потолкать. Так что нечего мужиков развращать. К тому же, гастролёров и без вас хватает, размещать негде.
– Что-то боязно, – сказала Лена. – Это не задумчивые прибалты и уставшие от службы военные.

Как раз в это время «проснулись» соседние с Прибалтикой российские области. Они посчитали себя отставшими, чуть ли ни обиженными, и с жаром пригласили нас дать несколько спектаклей.

За пару дней до отъезда Зоя вдруг захромала, всем своим видом показывая, что играть главную роль не сможет. У меня, естественно, был запасной вариант – Ира. Я, конечно, подозревал какую-то хитрость моей лисички, но разбираться было некогда. Выступать предстояло в маленьких залах, так что потеря одного бойца не была критичной. Просто гонорар примы будет получать Ирина.

После Прибалтики русские области показались нам родными, но Богом забытыми, чуть ли ни брошенными. Маленькие городки словно замерли в ожидании то ли полного развала, то ли пробуждения от сна. Дорог практически не было, в магазинах пусто, церкви без колоколов, люди без улыбок. Мы должны были принести им счастье.

 Первые ряды зала скромного дома культуры заняли дамы, преподавательницы техникума и школьные учительницы. В центре расположились полтора десятка мужиков разного возраста и достатка. На галёрке громко переговаривались парни в турецких свитерах «Boys» и кожаных куртках, явно пришедшие «позырить на голых баб из Питера».

Когда погас свет и зазвучало тягучее потустороннее Адажио Альбинони, зал замер. Не от восторга – от шока. Луч софита выхватил полупустую сцену, никаких декораций, только черный бархат и две одинокие фигуры: Зоя и Василий. Ни единого резкого жеста, руки, ощупывающие пространство в поисках друг друга. Шаг навстречу. Первый взгляд. Мучительное, почти религиозное целомудрие первых минут знакомства-открытия.

Шестьдесят человек сидели, вжавшись в дерматиновые кресла, и не шевелились, словно боясь спугнуть. Впереди было самое главное – раздевание.
Когда Ирина скинула топик, по залу прошла волна, которую я, сидя в первом ряду, ощутил как пощёчину. Раздался смех, послышались отдельные хлопки, потом наступило угрюмое молчание.

– Срам, – сказали за спиной.
Застучали кресла – это уходили разъярённые преподавательницы средних лет. Мы, с трудом, преодолевая безумное напряжение, всё-таки доиграли спектакль. Когда артисты вышли кланяться, начались прения.

– Ты же будущая мать! – кричала женщина в первом ряду, сжимая побелевшими пальцами носовой платок. – Что ты детям потом расскажешь?
– Отстань от девки, – вступил в дискуссию пожилой мужчина. – Она актриса. У неё работа такая. Ты когда на уборке пахала, тебя кто спрашивал, как ты рожать будешь?
– Если уж спрашивать, то с режиссёра, – послышался рассудительный мужской баритон. – Где режиссёр?
Я вышел на сцену и толкнул короткую речь о борьбе с западной порнографией:
– Мы не продаём тело, мы показываем человеческие отношения, основанные на любви и доверии.

– А нельзя было сказать это до раздевания? – спросили из зала.
Я сделал вид, что не услышал, но к сведению принял.

– Платишь ты им? Не обижаешь? – поинтересовался коренастый мужичок с хитрым взглядом много повидавшего человека. – Я тут фильм смотрел: господи, что в Голливуде творится, это ужас.  Вам до них пахать и пахать.
– Я бы на вашем месте об охране подумал, – посоветовал ещё один доброхот. – Леса здесь глухие…

Пока я вёл дружескую беседу с активом, в гримёрку к моим артистам ворвался местный комсомольский начальник – красивый молодой карьерист в импортной куртке.
– Это что за бордель?! – загремел он, брызнув слюной.  Взгляд его упёрся в Иру, только-только успевшую набросить халат.

От неожиданности все замерли, изобразив гоголевскую немую сцену.
– В следующий раз прошу стучаться, – строго сказал Василий, закрывая собой растерявшихся девчонок. Тут вперёд шагнула Лена. Я представляю, как это было: спокойная, как айсберг в Баренцевом море.

– Товарищ, – произнесла она негромко, но так, что комсомольский вожак умолк на полуслове и прислушался. – Если в библейском сюжете о чистоте первого прикосновения вы разглядели бордель, то это проблема не нашего спектакля. Это диагноз тому, что крутится у вас в голове. Вы, видимо, в видеосалонах пересидели, товарищ секретарь. Спектакль одобрен всеми инстанциями. Давайте позовём журналистов из «Смены», они как раз в нашей гостинице живут. Расскажем, как комсомол душит передовое молодёжное искусство.

Комсомолец побледнел и, благоразумно промолчав, тихо вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Первый прокол и первая победа – баланс, прямо скажем, не устойчивый. Следующим утром мы уже были в другом городе. Настроение так себе. Водитель Дима готовился поработать телохранителем, а я решил выступить перед спектаклем с разъяснительной речью – опыт, как известно, учит.

Только мы заехали в гостиницу, позвонили от организатора, и взволнованный мужской голос попросил:
– Вы уж не очень раздевайтесь, а то народу сразу непривычно будет. Давайте проведём спектакль с половинным раздеванием.
– Что такое половинное раздевание? – мрачно, под стать настроению, спросил я.
– Не знаю. Прикрыть самые срамные места.
– Мы срамные места и не открываем, ишь, чего захотели!
– Да нет, я не о том. Я, наоборот, чтобы прикрыть...

В трубке послышались гудки. Я собрал труппу.
– Здесь везде так будет, – с тоской в голосе сказала Зоя. – Это не Прибалтика и не юг. Здесь этого не любят.
– Откуда ты знаешь?
– Я родом с Псковщины.
– Потому и «заболела»? – догадался я. Зоя промолчала.
– Хорошо. Играем, как играли, но можно без лишнего энтузиазма. Чувствуешь, что не хочется раздеваться, – это уже Ирине, – не раздевайся.

Ирина всё же сбросила лифчик. Звучал Альбинони, но мне казалось, что стояла абсолютная тишина и в этой тишине послышался одинокий голос:
– А ничего!
Зал выдохнул, засмеялся, зароптал, зашикал. Сзади стукнули несколько кресел. В конце нам впервые похлопали.

Гастроли мы, как ни странно, не прервали. Нас ждали. Перед спектаклем я выходил с приветственной речью и заранее гасил возможное возмущение волшебным словом «доверие». У «другой» девушки Вали и «другого» парня Николая между тем обнаружились отношения. Спектаклю это пошло на пользу. Их близость на сцене была настоящей до дрожи. Зрители, ничего не подозревая, всё равно ощущали в их игре живое чувство, лишь слегка прикрытое пластикой.

Все актёры труппы, к моему удивлению, оказались стойкими – не жаловались на быт, не ныли по поводу гонораров, а просто делали своё дело с той отчаянной искренностью, которая иногда важнее мастерства.

С коммерцией дела обстояли хуже. Мы уже проедали деньги, заработанные у рыбаков, а это в планы не входило. Билеты стоили копейки, залы часто были наполовину пустые. Проект становился нерентабельным. Я уже собирался предложить труппе вернуться в Ленинград, когда до меня дошёл слух: нами заинтересовались за Уралом.
Гриша хлопнул дверью «Рафика» и заявил:
– В Сибирь – без меня.

Зоя «выздоровела», повеселела и готова была вернуться в примы, хотя там уже обосновалась Ирина. Оставив Лену разбираться с артистками, я договорился об условиях дальнейших гастролей, и через неделю плацкартный вагон пассажирского поезда уже вёз нас через Урал на восток. В Сибири, признаться, никто из нас не бывал. Девчонки, получив прививку глубинной России, вели себя подчёркнуто целомудренно, будто и не знали, что такое раздеваться перед публикой. Даже влюблённая парочка как-то притихла. Мы смотрели в окно на меняющиеся пейзажи и молчали.

Продолжение воодушивило: нас встретили на перроне и отвезли в общежитие, по-моему, консерватории. Разница с европейской Россией почувствовалась сразу: здесь царил порядок. Нам тут же объяснили, где можно репетировать и где предстоит выступать. Единственное условие – показать спектакль людям, отвечающим за местную культуру. Мы не возражали. Зритель за Уралом тоже отличался: то, что в городках европейской России вызывало мучительное неприятие или истеричный смех, здесь встречалось сдержанно. Публика не кричала, не свистела и скандалов не устраивала: она пыталась осознать. Наверное, играл роль и фактор Ленинграда – «окно в Европу» всё-таки.

После нескольких выступлений меня пригласили в городской комитет по культуре.
– Спектакль новаторский, – услышал я.
– Спасибо.
– Но ему не хватает драматургии.
– Другой жанр.
– И всё-таки. Пока у вас чистая идея, хоть и неплохо реализованная. Подумайте, а то потеряете аудиторию.

Подумать мы не успели. В тот же вечер труппу тряхнул первый внутренний кризис, парадоксальным образом, толкнувший проект вперёд. Наша влюблённая пара: «другая» девушка Таня и «другой» парень Николай, попросила расчёт, заявив о решении возвращаться в Ленинград. Лена, как всегда, была в форме – она будто ждала чего-нибудь такого – и вместо Тани в труппе тут же образовалась новая девушка: маленькая, худая, мускулистая.

Звали её Вика, а мы с Леной за глаза называли её Комариком. Эротичной она не была, скорее наоборот: самим своим присутствием спорила с моими нежными, мягкими примами. Натянутая, как струна, Вика наполняла сцену напряжением, и всё становилось интересным. Там, где остальные доверчиво раскрывались музыке, Комарик ей сопротивлялась. Когда девушки приближались к партнёрам, Вика возникала между ними как сомнение, как предчувствие беды. И спектакль ожил.

На сцене возникла драматургия, о которой мечтали чиновники. Да и зрители почувствовали это сразу – они теперь ждали Вику-комарика и аплодировали именно ей. С появлением конкурентки мои примы слегка напряглись, но открыто выступить боялись, даже не меня, а самой Вики. Я регулировал отношения: Зою похваливал, Ире подмигивал, обеих гонял, чтобы не начали набирать вес. А Вика как-то быстро стала моей помощницей.

Особенно интересное происходило в зале в те минуты, когда Василий «предлагал себя» девушкам. Его дуэт с Зоей был, конечно, безупречен. Зрители – это было видно – получали удовольствие, им было комфортно смотреть на замечательную молодую пару.

Когда вместо Зои появлялась Ира, возникало лёгкое напряжение. Василий предлагал себя открыто и честно: вот он я, каков есть. А Ириша двигалась вокруг него, отходила, возвращалась, поднимала глаза, опускала, словно сомневаясь и ожидая от парня чего-то ещё. Зрители, чувствуя несправедливость, поддерживали Василия.
 
Наконец, когда вместо Зои и Ирочки появлялась Вика-комарик, здесь у зрителей начинался когнитивный диссонанс: Пара явно не складывалась. И всё же Вика вызывала у Василия интерес. Он никогда не встречал такой девушки: умной, дерзкой, неженственной, но не считающей это недостатком, и именно тем притягательной.

Публика тихо молилась:
– Не подходи. Не твоё. Отвернись.
Когда же Василий наконец возвращался к Зое, зрители благодарно вздыхали, расслаблялись, улыбались. Для бурных аплодисментов этого было вполне достаточно.

Счастье, увы, оказалось скоротечным: наступала макушка лета и конкурировать с дачами становилось всё сложнее. Снова появились культурные начальники и объявили:
– Публика устала. Нужен новый спектакль.
– Буду думать, – ответил я, ни на секунду не задумавшись.
– Это не всё. Ваши артистки отказываются выступать на мероприятиях. 
– Правильно. Я им запретил.

– Но вы же не запретили им сидеть в баре до утра и выступать с заявлениями прессе. Не забывайте, кто устроил вам такой длинный и денежный бенефис.
Я вынужден был признать, что мои артисты действительно зазнались. Зоя полюбила городское телевидение, которое отвечало ей взаимностью. Василий пристрастился к местному пивку, Ира, проходя по коридору общежития, ногой выключала свет, пугая постояльцев.

Зал между тем хронически не заполнялся. На одном из выступлений после завершающей сцены раздался голос:
– А дальше что?
Раньше зритель спрашивал: «Как посмели?»

Вечером мы с Леной сели думать.
– Они правы – признал я, – нужен новый спектакль.
– Допустим. Но про что?
– Про последствия.
– Какие?
– Когда доверие заканчивается.
– Когда доверие заканчивается, никто не раздевается. Что мы будем показывать?
– Как люди остаются в одиночестве.
– Тогда это будет настоящий театр, – в голосе у Лены я услышал неожиданное облегчение. – Нужно всё начинать сначала.

Наши сомнения были развеяны белобрысым парнем в фирменном джинсовом костюме и бейсболке, украшенной японскими иероглифами, которого звали Константин. Он дважды побывал у нас на спектаклях, потом подкатился к Зое, а Зоя, не мудрствуя, отправила его ко мне. Разговор вышел короткий:

– Приглашаю вас на океан, в закрытый город Владивосток. Я его для вас открою.
Костя затевал во Владивостоке театр варьете и хотел начать с нашей труппы. Условия сулил райские, а меня интересовала, прежде всего, легальность: город-то закрытый – как-никак военно-морская база.

– Ждём открытия, – объявил Константин, – государственное решение принято: не в этом году, так в следующем. К тому времени театр должен уже работать. Ну давайте, – подзадоривал он. – Вы же никогда у нас не были. И больше не побываете.
Последний довод оказался решающим, и в конце лета мы прибыли в город на океане – последнее, о чём мечтали, собираясь в длинные гастроли.

Въезд был делом непростым: поездом до богом забытой станции, дальше автобусом. Поселили нас в общежитии, очень приличном, по нынешним меркам почти гостиница, и мы начали выступать. Только не там, где рассчитывали.

– Пока я много платить не могу, – объявил Константин. – Так что подрабатывать придётся в частных клубах. Деньги хорошие, и никаких прогонов перед чиновниками.
Деньги были не просто хорошие. Таких сумм мы сроду в руках не держали.

Расплачиваться, однако, приходилось принципами:
– Подсядете вон к тому дяденьке. Это наш главный спонсор.
– При условии, что не будет последствий.
– Не должно быть. Просто посидеть, и всё.
Дяденька был лысый, толстый, с холодным взглядом опухших глаз, и к моим девчонкам проявлял живой интерес.
– Устала? – участливо спросил он Ирину. В разговор с клиентами я вступать запретил, поэтому она, улыбаясь, покачала головой.
– Худенькая, – поцокал языком главный спонсор, разглядывая вблизи мою красавицу и одновременно отпивая из квадратного стакана, – что твой Буратино. Не кормит вас Карабас-Барабас?

Алкоголь сделал своё дело, так что под конец уже заплетающимся языком он сумел произнести только: – Это тебе на мороженое, – и стал пытаться засунуть под резинку Ириных трусов пачку денег, но толстая пачка выскользнула и упала на пол. Ириша, молодец, держалась с достоинством и поднимать не стала. Это за неё проделал метрдотель, подбежавший с поразительной резвостью. В пачке лежала наша месячная зарплата.

Так мы опустились до уровня, который раньше считался позорным. В оправдание нужно сказать, что здесь это выглядело уместнее, чем, скажем, в Сибири, а тем более в нечернозёмной России. Народ в городе на океане был деловым, конкретным и щедрым. Деньги, солнце, море, свобода также невидимо делали своё дело.

Осенью Константин, как обещал, снял большое помещение в бывшем Доме культуры, повесил вывеску «Театр варьете» и принялся формировать труппу. На первой же репетиции я понял, что мы устарели. На сцене у Константина махали мощными ногами бодрые нахальные девицы. Нас буквально физически оттеснили к кулисам. Мои нежные артисточки и романтичные юноши просто потерялись на фоне этого стремительного наступления плоти.

Подходили девяностые годы, требовались новые лица и новые тела. Я не говорю, что они были хуже, нет. Может быть, где-то, даже честнее. Мощнее, так уж точно. Наступательнее. Не до слезливой лирики, ребята.
Так что конец получился ожидаемым. К октябрю моя труппа, прикупив дорогой одежды и поделив остатки денег (суммы получились неплохие для начала самостоятельной жизни) стала разбегаться. Елена уехала в Ленинград, который вскоре сделался Петербургом, и устроилась работать в городскую демократическую прессу. Имела успех и даже получила некоторую известность.

Актрисы тоже разъехались. Одна оказалась в Москве и стала популярной артисткой театра и кино. Полагаю, что многим она знакома. Две другие вернулись в Питер: одна служит в театре, а другая открыла студию танца. Василию бурные 90-е пришлись впору, он сделался крупным бизнесменом. Влюблённая парочка, первая покинувшая труппу, по слухам бросила нашу северную страну с мокрым городом Петербургом и обосновалась за океаном в одном из тёплых штатов. Юра остался на Дальнем Востоке.
Открою вам секрет: одна из девушек нашей группы стала моей женой и помогает мне вести этот канал. Догадаетесь, кто?

Ну и, наконец, хочу прочесть последние записи в общей тетради, сделанные уже в наше время. Итак:
– Дедушка, а ты правда был театральным режиссёром?
– Был.
– И бабушка выступала на сцене?
– Выступала.
– Она тоже раздевалась?

Дальше моей недрогнувшей рукой:
– Твоя бабушка умела появляться на сцене вовремя, чтобы не допускать других до греха.
– Дедушка, ты ушёл от ответа.
– Театр, дорогая внучка, и есть искусство ухода от ответа, но так, чтобы зритель решил, что ему всё объяснили.
Больше записей нет.

Вот такая история. Это канал «Театральные страсти», комментируйте, поддерживайте, ставьте лайки. До новых встреч, друзья.

Я выключаю свет, вытираю со лба пот и встаю, разминая затёкшие ноги. Прошлое ещё не отпустило, а из кухни – из настоящего – жена уже зовёт пить чай. Она всё знает, ведь мы переживали эти страсти вместе. Я делаю шаг, оставляя за спиной тёмную комнату, как покидают зал с опущенным занавесом.
– Ну что, отыграли? – спрашивает она.
– Отыграли, – отвечаю я. – Хорошие были времена! И лучшее в них то, что ты была со мной.