Второй Шанс. Глава 7 Тень на солнечной стороне

Лёха очнулся от звука шагов. Сначала далёких, потом всё ближе и ближе. Он лежал на полу, щека прижата к холодному кафелю, и не мог понять, где он и почему всё вокруг кажется таким расплывчатым. Потолок покачивался, будто палуба корабля, лампа над головой раскачивалась из стороны в сторону, отбрасывая на стены длинные тени.
— Лёха! — голос мамы, испуганный и резкий. — Лёша, что с тобой?!
Он хотел ответить, но язык не слушался. Губы шевельнулись, но вместо слов вышел только тихий, невнятный звук — будто кто-то повернул ручку радио и поймал лишь обрывок частоты. Мама склонилась над ним, её лицо было бледным, глаза — широкими от страха.
— Не двигайся, — сказала она, и голос её дрожал. — Я вызываю скорую.
Лёха хотел сказать, что всё нормально, что просто закружилась голова, что он просто не поел утром, но слова не шли. Тело было тяжёлым, будто кто-то набил его песком, и каждое движение давалось с трудом. Он чувствовал, как мама кладёт ему под голову подушку, как поправляет ему под ноги свёрнутое одеяло, как набирает номер, и её голос — обычно ровный и спокойный — сейчас звучал тонко и напряжённо, как натянутая струна.
— Скорая? Упал в обморок, не приходит в себя… Мальчик, шестнадцать лет… Да, дышит, дышит…
Лёха закрыл глаза. Темнота была мягкой, обволакивающей, и он хотел остаться в ней, потому что там не нужно было ничего решать, ничего бояться, ничего объяснять. Но где-то на самом дне этой темноты мерцал маленький огонёк — воспоминание о вчерашнем вечере, о Марине, о её улыбке, о том, как она сказала «всё именно так, как нужно». И он держался за этот огонёк, как за ниточку, которая связывала его с настоящим.
*
В больнице было бело и пахло антисептиком. Лёха лежал на кушетке, укрытый тонкой простынёй, и смотрел в потолок, на котором была маленькая трещина — тонкая, как линия карандаша на бумаге. Врач — пожилой мужчина с усталыми глазами — слушал его сердце, задавал вопросы, записывал что-то в карту.
— Когда последний раз ел? — спросил врач.
— Не помню, — честно ответил Лёха. — Вчера, наверное.
— Вчера — это когда? Утром? Днём?
— Вечером. Мы были в кафе. Пирог, кофе.
— А сегодня?
— Сегодня… не успел.
Врач покачал головой, снял очки, протёр их.
— Молодой человек, вы не ели весь день, не пили достаточно воды, а судя по анализам, у вас ещё и пониженный гемоглобин. Это не обморок от избытка впечатлений. Это организм сказал «хватит».
Лёха молчал. Врач вздохнул.
— Мы вас пока не отпустим. Нужно доделать обследование. Подержим пару дней.
— Пара дней? — Лёха вздрогнул. — Я не могу. Мне нужно…
— Вам нужно лежать, — твёрдо сказал врач. — И это не обсуждается.
Лёха откинулся на подушку и закрыл глаза. В кармане толстовки, которая висела на спинке стула, лежал телефон. Он хотел написать Марине, предупредить, что не сможет завтра встретиться, но рука не дотянулась. А потом в палату вошла медсестра, и он провалился глубокий, тяжёлый сон, который был без сновидений.
*
Димон узнал о том, что Лёха в больнице, от его мамы. Она позвонила ему через час после того, как скорая увезла Лёху. Димон сидел на диване, ел пиццу и смотрел сериал, когда зазвонил телефон.
— Дмитрий? Это мама Лёши. Он в больнице. Упал в обморок, врачи пока не могут сказать точно, что с ним. Но обещают, что ничего страшного. Просто обследование.
Димон перестал жевать. Пицца повисла в руке, сыр тянулся длинной нитью.
— Я приеду, — сказал он. — Сейчас.
Он приехал через полчаса, ворвался в палату, как ураган, и остановился у двери. Лёха лежал на кровати, бледный, с закрытыми глазами, и выглядел таким… маленьким. Димон никогда не думал о нём, как о маленьком. Лёха всегда был, ну, Лёха. Живой, шумный, немного нелепый, но всегда на ногах. А сейчас он лежал, и капельница тихо капала ему в вену, и от этого зрелища у Димона внутри всё сжалось.
— Эй, — тихо позвал он. — Ты как?
Лёха открыл глаза, слабо, но улыбнулся.
— Живой. Не волнуйся.
— Я не волнуюсь, — соврал Димон, садясь на стул. — Я просто зашёл проверить, что ты не умер. А то кто будет возвращать мне долги?
Лёха рассмеялся, но смех вышел тихим, будто ему не хватило воздуха.
— Димон, — он помолчал. — Мне нужно тебя попросить.
— О чём?
— Передай Марине, что я не смогу завтра встретиться. Скажи, что у меня… ну, что-то случилось. Но не пугай её. Просто скажи, что я напишу, как только смогу.
Димон нахмурился:
— А сам не можешь написать?
— Телефон… мама забрала. Сказала, что мне нужен покой. И никакой связи с внешним миром.
— Кошмар, — Димон покачал головой. — Тебя лишили базовых прав. Это незаконно.
— Димон, — Лёха посмотрел на него серьёзно. — Пожалуйста. Просто передай ей.
— Ладно, — кивнул Димон. — Передам. Но ты лежи тихо и не вздумай сбежать. Я за тобой присмотрю.
Лёха кивнул и закрыл глаза. Димон сидел рядом и слушал, как ровно и тихо дышал его друг, и думал: «Вот ведь гадство. Только-только всё начало получаться, и вот — это».
Он достал телефон и написал Марине:
«Марин, это Димон. Лёха попросил передать, что завтра не сможет встретиться. У него что-то случилось, но он говорит, что всё не страшно. Напишет, как только сможет».
Ответ пришёл через минуту:
«Что случилось? Он в порядке?»
Димон замялся. Он не хотел пугать Марину, но и врать не хотел.
«Врачи говорят, ничего серьёзного. Просто обследование. Не переживай».
«Я волнуюсь. Это норма?»
«Конечно, норма. Он будет в порядке. Я слежу».
Марина долго не отвечала. Потом пришло:
«Спасибо, Димон. За то, что рядом».
Димон сунул телефон в карман и посмотрел на Лёху. Тот спал, и лицо его было спокойным — без напряжения, без страха. Димон тихо вздохнул. «Ты только не делай так больше, ладно? — подумал он. — Мое же сердце не железное».
*
Кирилл сидел в кафе, когда увидел Димона, который шёл по улице с таким лицом, будто у него только что умер кот. Кирилл не собирался подходить, но любопытство — та самая сила, которая всегда вела его в неприятности — заставило его встать.
— Эй, — он окликнул Димона. — Что стряслось?
Димон остановился, посмотрел на него, помолчал.
— Лёха в больнице. Упал в обморок.
— В больнице? — Кирилл чуть не поперхнулся. — Серьёзно?
— Да. Врачи обследуют. Ничего страшного, но… лежать ему пару дней.
Кирилл кивнул, поблагодарил и пошёл дальше. Но внутри — там, где должна была быть тревога, — вместо неё поднималось что-то другое. Не радость. Не облегчение. Что-то более тонкое и холодное: понимание, что теперь — пока Лёха лежит в больнице — можно действовать.
Он не хотел думать так. Знал, что это неправильно. Но мысль уже зацепилась, как заноза, и сколько бы он ни пытался её вытащить, она только глубже впивалась в кожу.
«Я не наврежу ему, — думал Кирилл. — Я просто… воспользуюсь моментом. Это же не преступление. Это — шанс».
Он шёл по улице, и ноги сами несли его туда, где он мог подумать. К скверу с фонариками, к тому месту, где вчера Лёха и Марина сидели на скамейке. Кирилл сел на их скамейку, провёл рукой по потёртому дереву, будто искал следы их присутствия.
«Марина, — подумал он. — Ты ведь ещё не решила. Ты сказала, что тебе нужно время. И пока ты думаешь, я могу показать тебе, что я — не хуже. Что я могу быть рядом. Что я тоже тебя понимаю».
Он достал телефон. У него был план — не хитроумный, не злодейский, а простой, как всё, что действительно работает. Марина участвовала в конкурсе. Ей нужен был рисунок для второго тура. А Кирилл знал одного преподавателя из художественной школы, который мог помочь. Не бесплатно, конечно. Но Кирилл был готов заплатить. Не за победу — за внимание. За возможность стать тем, кто рядом, когда Лёха далеко.
Он набрал номер.
— Аркадий Петрович? Добрый день. Это Кирилл Орлов. Нам нужно поговорить.
На следующий день Марина пришла в школу и обнаружила, что что-то изменилось. Не в классе — в атмосфере. Люди смотрели на неё иначе. Не плохо, не насмешливо, а с каким-то новым интересом, будто у неё на лбу написано то, чего она сама ещё не знала.
— Марин, — подошла к ней в коридоре одноклассница Аня. — Ты знаешь, что Кирилл сказал про тебя?
Марина нахмурилась:
— Что?
— Ну, он сказал, что ты собираешься участвовать в каком-то конкурсе. И что он тебя поддерживает. Что он поможет тебе с подготовкой ко второму туру. Что у него есть знакомый преподаватель.
Марина почувствовала, как внутри что-то сжалось. Он что, уже рассказывает всем, что он мне помогает? А я ничего не просила.
— А ещё, — Аня понизила голос, — он сказал, что Лёха… ну, что Лёха не очень подходит тебе. Что он слишком простой. Что тебе нужен кто-то, кто understands.
— Кто, что? — Марина не поняла.
— Ну, кто понимает. В искусстве, в жизни. Кто может помочь тебе расти.
Марина молчала. Она стояла в коридоре, и мимо шли люди, и все они куда-то спешили, а она не могла сдвинуться с места. Внутри поднималось что-то горячее и колючее — не злость, не обида, а что-то среднее: разочарование. В Кирилле. В том, что он снова — снова! — пытается решить за неё.
— Спасибо, Аня, — тихо сказала она. — Я разберусь.
Аня кивнула и ушла, а Марина осталась стоять, глядя в пустой коридор, и думала: «Зачем он это делает? Зачем он рассказывает людям, что я нуждаюсь в помощи? Зачем он ставит себя рядом со мной, когда я не просила?»
Она вспомнила слова Лёхи: «Главное — чтобы тебе было хорошо». И сравнила с тем, что делал Кирилл: он не спрашивал, хорошо ли ей. Он действовал. Решал. Говорил за неё. И от этого становилось не тепло, а холодно.
На перемене Марина нашла Кирилла. Он стоял у окна, листал телефон, и выглядел спокойно — слишком спокойно, будто ничего не происходило.
— Кирилл, — она подошла и встала рядом. — Зачем ты рассказываешь людям, что помогаешь мне с конкурсом?
Кирилл повернулся, и на его лице мелькнуло что-то, не удивление, а тень. Будто он ждал этого вопроса, но надеялся, что он не придёт.
— Я не рассказываю, — сказал он. — Просто… упомянул, что ты участвуешь. И что я рад за тебя. Это ведь не преступление?
— Ты сказал, что Лёха мне не подходит, — Марина не отступала.
Кирилл вздохнул, убрал телефон в карман.
— Марин, я просто… забочусь. Ты талантливая. Ты заслуживаешь кого-то, кто будет не просто рядом, а поможет тебе двигаться вперёд. Это плохо — хотеть для тебя лучшего?
— Да, — ответила Марина, и голос её был тихим, но твёрдым. — Плохо. Потому что «лучшее» — это не ты решаешь. Это я решаю. И Лёха — мой выбор. Мой. Не твой. Не чей-то ещё. Мой.
Кирилл молчал. Марина смотрела на него, и в её глазах не было злости — только усталость. Усталость от того, что ей снова приходится объяснять простые вещи.
— И насчёт конкурса, — продолжила она. — Я не просила тебя помогать. Я справлюсь сама. Мне не нужны знакомые преподаватели. Мне нужна моя работа. Мой рисунок. Мои руки. Это — моё.
Кирилл хотел что-то сказать, но Марина развернулась и пошла прочь. Она чувствовала его взгляд на спине — тяжёлый, горячий, — но не обернулась.
Кирилл стоял у окна и смотрел, как Марина уходит по коридору. Внутри всё гудело — не от злости, а от чего-то более опасного: от осознания, что план не сработал. Что Марина не купилась. Что она не та, кого можно убедить чужими словами.
Но он не собирался сдаваться. Если прямой подход не работает, значит, нужен косвенный. Если разговоры не помогают, значит, нужны действия. Не грубые, не грязные, а тонкие. Такие, чтобы Марина сама начала сомневаться.
Он достал телефон и написал Аркадию Петровичу:
«План изменился. Мне нужна встреча. Сегодня».
*
Димон сидел в палате у Лёхи и рассказывал ему, как Света отправила ему десять сообщений с вопросами о его здоровье. Лёха слабо улыбался — ему было лучше, но он всё ещё был бледным, и врачи не торопились его выписывать.
— Она написала: «Если он умрёт, я приду на похороны в розовом платье, потому что он ненавидел розовый», — читал Димон. — Это, между прочим, высшая форма заботы по Свете.
Лёха рассмеялся, но тут же поморщился — смех отдался тупой болью в висках.
— Не смеши, — попросил он. — Голова раскалывается.
— Ладно, — Димон посерьёзнел. — Тогда серьёзно. Как ты себя чувствуешь?
— Лучше. Но врачи говорят, что нужно ещё полежать.
— Полежи. Тебе полезно.
Лёха посмотрел на друга, и в его глазах была тревога — не за себя, а за кого-то другого.
— Димон, — тихо сказал он. — Мне тут Даша написала, что Кирилл что-то рассказывает про меня. Что я… не подхожу Марине. Ты не знаешь, что за ерунда?
Димон нахмурился:
— Что? От кого ты это слышал?
— Помимо Даши и Аня написала. Она сказала, что Кирилл ходит и рассказывает всем, что он помогает Марине с конкурсом. И что я слишком простой.
Димон сжал кулаки. Он знал, что Кирилл — не подарок, но чтобы настолько нагло лезть в чужие отношения…
— Я поговорю с ним, — сказал Димон.
— Нет, — Лёха покачал головой. — Не надо. Не нужно с ним говорить. Просто… присмотри за Мариной. Пожалуйста. Пока я тут, просто будь рядом. На всякий случай.
Димон посмотрел на друга. Тот лежал на больничной койке, бледный, с капельницей в руке, и просил не за себя, а за неё. И Димон понял: это не просто симпатия. Это — настоящее.
— Я присмотрю, — пообещал он. — Не волнуйся.
— Спасибо, — Лёха закрыл глаза. — Ты — лучший.
— Я знаю, — Димон улыбнулся. — Но не говори никому.
*
Марина сидела дома, перед ней лежал чистый лист бумаги. Она должна была начать рисовать — второй тур конкурса уже приближался, и времени оставалось всё меньше. Но руки не двигались. В голове крутились не образы, а слова: Кирилла, Ани, чьи-то обрывки разговоров, которые она слышала в коридоре.
«Он слишком простой». «Ты заслуживаешь большего». «Кирилл поможет тебе».
Она зажмурилась, будто пытаясь вытолкнуть эти слова из головы. Но они не уходили. Они сидели там, как занозы, — маленькие, но болезненные.
Она взяла телефон и написала Лёхе:
«Привет. Как ты? Мне тут… всякое говорят. Про Кирилла. Про тебя. Я не верю, но мне тревожно».
Ответа не было. Лёхин телефон молчал — мама забрала его, и он не мог отвечать. Марина смотрела на экран и ждала. Минуту. Две. Пять. Тишина.
«Может, он не хочет говорить со мной? — подумала она, и мысль была такой болезненной, что она физически почувствовала укол где-то в груди. — Может, Кирилл прав? Может, Лёха и правда… не хочет?»
Она отложила телефон, взяла карандаш и попыталась рисовать. Линии выходили резкими, угловатыми. Не такими, как обычно — мягкими, плавными, живыми. Будто кто-то другой взял карандаш и рисовал вместо неё.
Она швырнула карандаш на стол и закрыла лицо руками.
«Нет, — сказала она себе. — Нет. Я не буду сомневаться. Я знаю Лёху. Я знаю, кто он. И я знаю, кто Кирилл. И я не позволю словам заменять правду».
Но голос разума звучал всё тише, а голос сомнения — всё громче. И Марина не знала, как его остановить.
*
Кирилл в этот момент сидел в мастерской Аркадия Петровича — небольшом помещении, пропахшем краской и скипидаром. На стенах висели картины — яркие, смелые, но какие-то слишком правильные, будто их рисовали по шаблону.
— Значит, ты хочешь, чтобы я позанимался с ней, — Аркадий Петрович — невысокий, лысеющий мужчина с цепким взглядом — посмотрел на Кирилла поверх очков. — Зачем?
— Она талантливая, — ответил Кирилл. — И ей нужна помощь ко второму туру.
— Она талантливая — это я вижу, — Петрович кивнул. — Но зачем тебе это? Ты ведь не художник.
— Я друг, — соврал Кирилл.
Петрович посмотрел на него долго, пристально, будто пытался прочитать что-то за глазами.
— Друг, — повторил он. — Ну что ж. Я поговорю с ней. Но только если она сама захочет. Я не навязываюсь.
— Конечно, — Кирилл улыбнулся. — Конечно, только если она сама.
Он вышел из мастерской и остановился на крыльце. Воздух был прохладным, небо — серым, и где-то вдалеке прогремел гром. «Если она не захочет сама, — подумал он, — я сделаю так, чтобы она захотела. Я дам ей то, чего Лёха не может. И тогда она увидит, кто из нас действительно ей нужен».
Несмотря на то, что Марина отказалась от его помощи и ясно сказала ему «нет» Кирилл не слышал  этого «нет». Он слышал только то, что хотел слышать.
*
В больнице Лёха лежал и смотрел в потолок. Трещина на нём казалась ему рекой на карте — извилистой, с притоками и рукавами. Он думал о Марине, не зная о её сообщении, которое он не видел. О Кирилле, который что-то задумал. О Димоне, который обещал присмотреть.
«Я должен быть там, — думал он. — Я должен быть рядом с ней. А я лежу тут, как… как бревно».
Он попытался сесть, но голова снова закружилась, и он откинулся обратно. Капельница тихо капала, отмеряя время — капля за каплей, секунда за секундой. А где-то там, за стенами больницы, в городе, который он знал наизусть, разворачивалась история, в которой он не мог участвовать.
И от этого было страшнее всего.