Пожизненная привязанность

Она сидит чуть в стороне. Взгляд — не светский, а словно бы сквозь время. Ольга Михайловна Фрейденберг. 1890 год. Одесса. Москва. Ленинград. Блокада. Письма.

Их было двое — ровесников, кузенов, выросших в семьях, где книги были воздухом, а музыка — кровью. Он — Борис Пастернак, будущий поэт. Она — Ольга, будущий филолог-классик, первая в СССР женщина — доктор филологических наук.

В юности он был в неё влюблён. Той первой, почти детской любовью, которая потом отзовётся в стихах. Она тоже любила его — «искренне и серьёзно», как можно понять, читая их письма. Но не срослось. Он уехал в Москву, в шум литературы. Она осталась в Петербурге, среди античных текстов.

И началась переписка. Сорок четыре года. С 1910 по 1954.

Меррекюль, 7 июля 1910 года. Борис — Ольге:

«Дорогая Оля! Я не могу писать. Идут целые стопы объяснений... Дорогая Оля, ради Бога приезжай сюда и поскорее».

Ему девятнадцать. Он в смятении, он тоскует, он зовёт её. Она — его сестра, его «Олюшка», его единственный человек, которому можно написать вот так, без оглядки. И она приезжает. Или не приезжает — но письмо остаётся. И остаётся это «ради Бога, поскорее», в котором — вся их будущая динамика: он просит, она отвечает. Он сомневается, она поддерживает.

1913 год. Марбург. Борис — Ольге (в неотправленном письме):

«Однажды утром, в обстановке немецкого университета... я узнал, что оно было живою истиною... Я бродил с письмом, которое запоздало на два года с лишком и всё перепутало в моей жизни. Было так ясно: предстоял новый разрыв, и я не остановился перед ним».

Он уехал в Германию, к философии, чтобы «перевоспитать своё сознание». И там, среди чужих лекций и чужого языка, понял, что письмо, которое он не получил или получил слишком поздно, было живою истиною. Он потерял её — и тётю, и Олю. «Оля дорогая, я наверное потерял тебя и тётю, и этого уже ничем не поправить, вы вправе навсегда отказаться от меня».

Он говорит о разрыве. Она — о том, что «я все время молчала, но во мне происходили какие-то сдвиги, и я переживала что-то необъяснимое, но значительное». Их диалог — это всегда диалог двух молчаний, которые иногда прорываются словами.

Искусство есть ожидание. Когда больше ждать нечего — с этим всё кончается. Как любовь.

Это её слова. Она писала их ему — о любви, об искусстве, о том, что между ними было и чего не было. «Какое счастье, — сказала она однажды, — что я по паспорту твоя двоюродная сестра! Это почти неправдоподобно». В этой фразе — вся её судьба. Она могла быть рядом с ним всегда — как сестра. И это было и счастьем, и приговором.

1930–1940-е. Ленинград — Москва. Спор длиною в жизнь.

Он считал, что от безрадостных реалий можно и нужно «уходить» при помощи творчества. Она была убеждена, что творческие и научные изыскания не могут реализовываться в условиях несвободы. Их письма — это театр абсурда, где трагедия оборачивается фарсом, а фарс — трагедией.

Она — ему:

«Дорогой Боря, я ожила, читая тебя. Бесконечно горжусь твоей творческой „несгибаемостью“, зная ей цену, чего стоит и за что идёт. Сложность твоей простоты напоминает мне дорогие материи, — чем, бывало, проще, тем дороже. Это настоящее, большое, вечное».

Она — его первый читатель, его самый строгий и самый преданный критик. Она читает «Отелло» в его переводе и пишет: «Ты не только на русский язык перевёл, но на...». Она читает «Фауста» и говорит: «Ты вдруг вышел из заточенья не с бледным лицом, а в горностае, во весь рост творческой гордости». Она знает цену его молчанию и его прорывам.

Он — ей:

«Не пиши мне много, пожалуйста, не утруждай себя длинным и сложным разбором. Ты знаешь, как я ценю и люблю твои письма, — дело не в этом. Не отравляй себе удовольствия... вымышленной утомительной обязанностью в ответ или отплату».

Он просит её не утруждать себя — но в этом «не утруждай» столько нежности, столько желания оградить её от лишней боли. Он знает, что ей тяжело. Она переживает блокаду, она ухаживает за парализованной матерью. «Уход за ней мне привычен — это героика вытаскивания из-под страшной гольбейновской косы», — пишет она ему.

1941 год. Блокада. Она — ему:

«Дорогая Оля! Эти строки застанут тебя за повтореньем того оледененья, которое ты так замечательно описала, или вскоре после него».

Он пишет ей в блокадный Ленинград. Он не может её спасти — но он пишет. Он говорит о «ледененье», о холоде, о том, что она описала ему. Это их язык — язык метафор, за которыми прячется ужас.

Он — ей (позже):

«Я даже не представляю себе, что бы я мог такое отделить от себя и переслать тебе, чтобы тебе не было так одиноко!».

Это, может быть, самое трогательное. Он хочет отдать ей часть себя — но не может. И знает это. И говорит об этом прямо.

1946–1948. «Доктор Живаго». Она — первый читатель.

5 октября 1946 года он пишет ей:

«...совсем недавно я закончил главный и самый важный свой труд, единственный, которого я не стыжусь и за который смело отвечаю – роман в прозе со стихотворными добавлениями „ДОКТОР ЖИВАГО“...»

Он посылает ей рукопись. И ждёт. Мнение этой умной женщины он всегда очень дорожил — и стал с опаской дожидаться ответа. Она читает. И 29 ноября 1948 года пишет ему письмо, которое он будет помнить всю жизнь:

«Это жизнь — в самом широком и великом значении. Твоя книга выше сужденья. К ней применимо то, что ты говоришь об истории как о второй вселенной. Это особый вариант книги Бытия...»

Она не хвалит. Она свидетельствует. Как филолог, знающий цену слову, она говорит: это не литература, это — Бытие. И он понимает, что его главный труд принят тем единственным человеком, чьё суждение для него действительно важно.

1954 год. Последние письма.

Она пишет ему о «Фаусте»: «Бесплодие творящего — милость Божия. Она наливает силой и даёт паузу, без которой не было бы на свете ритма». Она понимает его творчество как никто — потому что сама живёт в том же режиме: пауза, ожидание, прорыв.

27 июля 1954 года она отмечает, что стихотворения Юрия Живаго — нечто «биографически-близкое, непередаваемо-понятное». Это её последнее признание: стихи героя — это стихи Бориса, это их общая жизнь, вплетённая в роман.

Но последнее письмо Фрейденберг к Пастернаку написано в ноябре 1954 года — за семь месяцев до её смерти:

«Боря, родной мой, твое письмо такое беглое, но оно совершенно потрясло меня каким-то эпическим величием твоего духа. Ты так мудр...»

Она уходит первой. И в этих словах — всё: и нежность, и преклонение, и прощание.

1955 год. Ленинград. Тишина.

Она умерла 6 июля 1955 года в Ленинграде — от хронического гепатита и дистрофии печени. Ей было 65 лет. Она жила и умерла, как античный персонаж — с достоинством, в молчании, оставив после себя железный сундук с двенадцатью монографиями, двумя десятками статей и огромной рукописью.

Её уволили из университета в 1950 году — в разгар борьбы с космополитизмом. Последние годы она писала «в стол», оставаясь верной собственным моральным принципам. Заболела в начале 1955 года. И готовилась к уходу — после её смерти остался календарь с датами, зачёркнутыми до последних дней июня, и ворох рецептов.

Он переживёт её на пять лет. За три года до Нобелевской премии. За два года до «Доктора Живаго», вышедшего в Италии. Он посвятит ей — или их общей памяти — строки, которые она уже не прочтёт. Но она прочла главное. Она прочла роман. Она сказала: «Твоя книга выше сужденья». И этого достаточно.

---

На фотографии она молода. В её облике — та строгая красота, которая не боится времени. Зелёный бархат, золотое шитьё, серьги с камнями. Она похожа на героиню античной трагедии — а она и была ею. Она изучала рок у греков, а сама жила под роком истории.

Их переписка — не любовная. Это нечто большее. Это «пожизненная привязанность»: к памяти, к юности, к тому единственному человеку, перед которым можно быть самим собой. Он называл её «Олюшка». Она подписывалась «Твоя Оля».

И в этом — всё.