Петля для Юды Кагановича

Вячеслав САФРОНОВ                Эл. адрес: saton120@yandex.ru
               
                Петля для Юды Кагановича   

     Приёмщик лесоматериалов Арон Каганович после долгих раздумий решился-таки обратиться с просьбой к своим братьям. «Но к кому из них?»  ;  гадал он. Лейзар-Мизинец очень важный человек, в Москве в высоких инстанциях заправляет. Ему не до моей головной боли. Израиль вряд ли сможет помочь. Михаил с Яшей в далеком Нижнем Новгороде большими делами вертят».
     Заготовщик леса понимал, что свои высоты братья достигли не работой руками и умственными размышлениями, а бойкими языками, своим умением во все горло речь чеканить. «Мишка-то еще двадцать лет назад, рабочих подстёгивал на стачки. Лейзара этому научил и Якова. А позже солдат на сторону большевиков все они склоняли, а в Гражданскую дрались с ними. У моего Юдки язык тоже как помело. Может и он при них преуспеет?» – размышлял Арон.
За полчаса он не написал ни строчки. Арон не виделся с братьями, казалось, сто лет. Давным-давно они выпорхнули из родного гнезда на российские просторы. То там, то здесь укрепляли советскую власть, не засиживаясь на одном месте.
     Решив, наконец, писать старшему Михаилу, Арон взял перо, но начать письмо опять не смог. Не знал, как обратиться к брату: по-домашнему Мишка – негоже, Шустрый, как его звали на улице за энергию – обидится. И он смял не начатое письмо, не стал голову ломать. «Легче сто рублей занять у чужого человека, чем кровника просить о чем-либо,   ;   думал Арон.  ;  Чем выше родственник поднимается, тем больше отдаляется от своих корней».    
     Лишь на следующий день, после рассказа сына о своей маете в первопрестольной, Арон выдрал чистый лист из тетради и снова взялся за перо. На этот раз он сходу вывел по-еврейски: «Шалом, мой старший брат». Чтобы Михаил лучше почувствовал связь с родным домом, письмо писал на иврите. Как водится, спросил, что нового произошло в жизни брата, в двух словах рассказал о себе, больше же писал о сыне: как Юда вырос, как перебивается случайными заработками и ничего путного не найдет, «а потому, Михаил,  ;  просил Арон,  ;  определи его куда-нибудь, будь любезен».
     Ни у Михаила, ни у Лейзара и Якова сыновей в то время не было, рождались одни дочери. Лишь Арон растил сына. И безрадостное сообщение о нем старший брат воспринял близко к сердцу. Он откликнулся сразу же, как только получил письмо. «Пусть приезжает, посодействуем наладить ему жизнь»,  ;  писал Михаил Арону.
     Шел 1923 год. К этому времени Нижний Новгород стал для братьев Кагановичей своего рода штаб-квартирой. Первым здесь появился самый младший из братьев, Лазарь. В середине 1918 года он был направлен в Нижний, комиссаром агитационного отдела Красной армии. Здесь встретился с Вячеславом Молотовым – уполномоченным ЦК РКП(б) и ВЦИК в Поволжье, который и выдвинул Лазаря Кагановича председателем Нижегородского губкома РКП(б) и губисполкома. На этих самых высоких должностях он проработал в Нижнем до августа 1919 года. В апреле 1922 году Каганович был назначен заведующим оргинструкторским отделом ЦК РКП(б), который ставил людей на ответственные посты в партийных, советских и хозяйственных органах страны. С помощью Лазаря, в 1923 году в Нижнем обосновались оба его брата. Яков – как ответственный секретарь Городского райкома РКП(б) Н. Новгорода, и Михаил – как председатель Нижегородского губернского совнархоза. Вскоре в Нижний прибыл и Юда Каганович.
     У Московского вокзала он сел на трамвай, как подсказали, и уткнулся в окно, чтобы видеть незнакомый город. В Канавино внимание Юды привлекло лишь ярмарочное здание. Когда трамвай повернул на понтонный мост через Оку, перед парнем открылся чудесный вид на пристани, храмы и многочисленные строения бывших купцов и банкиров. Еще больше удивила Юду Ильинская улица с ее разностильными домами и церковью Вознесения. У церкви Иоанна Предтечи трамвай остановился. В Нагорную часть города, куда Юде и направлялся, можно было попасть по Кремлевскому элеватору, но проезд на нем показался дорогим. В этом месте всегда толпился народ, и растерявшемуся парню добрые люди показали, как пешком быстро подняться наверх. Вверху крутого склона он увидел мощные стены каменного кремля, которые тянулись вниз к Ивановской башне. Через ее арочный проем, он ступил на кремлевскую землю. Волнительное чувство охватило парня, оказавшегося внутри старинных красных стен. От Ивановской башни вверх вела Большая Мостовая улица (Ивановский съезд), выложенная деревянными брусьями. «По ним, наверное, ходили стародавние нижегородцы», – подумал Юда. Деревянные брусья привели его к Дмитриевской башне. Влево и вправо тянулись высокие зубчатые стены. Чтобы перевести дух, Юда остановился. Задрав голову, он восхищался мощью и красотой башни. Через ее арочный проем, Юда вышел на огромную Советскую площадь (Минина и Пожарского). «Вон там она, твоя улица. Пройдешь немного по Тихоновской (Ульянова) и упрешься в Осыпную (Пискунова)», – подсказали люди. На ней и жил его дядя Миша.   
     «Улица как улица, почти все дома двухэтажные, каменные, с лепными украшениями, с разными сандриками, картушами. В Москве таких много», – вертел по сторонам головой Юда. Однако игорный дом с украшениями в шахматных мотивах и здание банка с майоликовыми панно удивили его, еще больше впечатлил возвышавшийся над другими Дом Георгиевского братства, построенный в русском стиле. Возле него Юда даже немного покрутился. Дом же, в котором жил его дядя, оказался самым заурядным. Прежде чем войти в него, Юда остановился у подъезда, ожидая, когда утихнет волнение. Он не помнил дядю, боялся, что будет ему обузой, что он отнесется к нему с пренебрежением. Лишь минут через пять Юда позвонил в дверной колокольчик.
     Дверь открыл крупный, лобастый мужчина с большими усами. Поскольку он сильно походил на отца, Юда сразу понял, что это и есть его дядя, Михаил Каганович. 
     –   Я из деревни Кабаны, – робко и чуть слышно промолвил Юда.       
     – Мой племянник, значит. Входи, родной, входи. Твой отец писал, что приедешь. Мы ждали тебя.   
     Таких хоромов, в которые вошел Юда, он никогда не видел. Квартира была не только большой, но и обставлена со вкусом.         
       ;  Садись за стол, – пригласил Михаил племянника.  ;   Проголодался наверняка с дороги. Вымахал-то как. Давай, рассказывай о нашей деревне, как брат поживает.
     Он оценивающим взглядом смотрел на сконфузившегося Юду, прикидывая, выйдет ли толк из этого парня. 
– Как тебе Нижний показался?         
– Не хуже Киева будет. Кремль чего стоит, дома есть большие, вид на Волгу красивый. Мне понравилось здесь.
– Что умеешь, поведай, чему научился.   
      ;   Я, дядя Миша, только в хедере учился, в нашей еврейской начальной школе, профессии никакой не имею, был на побегушках, работал на подхвате,  ;  говорил тихим голосом Юда.    
      ;   Ты, дорогой, голову-то не вешай, наверстаешь еще, какие твои годы, – подбодрил парня родственник.
     Вечером посмотреть на Юду пришел и другой его дядя – Яков. Юда удивился внешнему сходству братьев. У Якова такой же большой лоб и усы, лишь лицо продолговатое, не такое полное, как у Михаила.      
     ;   С виду ты наш, Кагановичей порода,  ;  довольно отметил партийный секретарь.  ;  А что у тебя на душе, на что годишься, время покажет. Самое лучшее сейчас для тебя выучиться, получить профессию. Давай-ка, в промышленно-экономический техникум двинем, перспективных специалистов там готовят. И жилье тебе поближе к техникуму найдем.
     При этих словах дяди Якова у Юды  сердце затрепетало от радости.       
      ;   С его-то знаниями, брат, он провалится на первых же испытаниях. 
     ;   Все, Миша, устрою. Ты, Юдка, только хорошо учись, старайся. Окончишь техникум, найдется и подходящая работа.   
     О таком повороте в своей судьбе Юда даже не мечтал. Яков действительно все устроил. Хотя в протоколах приемной комиссии 1923 года имя Юды отсутствовало и в числе зачисленных в 1923 году в техникум оно не значилось, под семьдесят пятым номером его фамилия была занесена в списки учащихся второго курса 1923/24 учебного года. Без экзаменов, без какой-либо подготовки Юда оказался сразу на втором курсе счетно-финансового отделения.
     Здание техникума находилось в самом центре Нижнего Новгорода, в доме номер два по Тихоновской улице. Совсем близко от кремля, в котором заседали оба старших Кагановича. Возможно, поэтому Яков и предложил Юде поступать именно в этот техникум.
     Учиться ему было трудно. За книжками сидел ночами. Изучал расценки материалов, калькуляцию, счетоводство, транспортировку, хранение товаров и другие науки. Но, как бы ни старался, выше троек в оценках не поднимался. Парень понял тогда, что отличник из него не выйдет. «Если же все собрания посещать, да лекции разные, тогда меня заметят, – думал Юда, выделят с положительной стороны. И с родственниками в общественных местах надо бывать. Пусть все знают, что он из тех самых Кагановичей, которые на самом верху делами ворочают».
     Но и других, более прозаических забот у Юды хватало. В стране свирепствовал голод. Цены на все были заоблачные, стипендию он не получал, а жить на что-то надо было. Сидеть на шее у родственников желания у него не возникало, да и что сам не колпак, показать им хотелось. Стал искать работу. Повезло, устроился в Нижмельтрест счетоводом. В 1924 году в этом мельтресте вступил в комсомол. И сразу погрузился в активную деятельность. В комсомольской ячейке членом экономической комиссии избрался, техническим секретарем, ответственным редактором стенгазеты. Ни одно собрание без выступлений Юды не проходило. Еще и в кружке текущих событий с трестовской молодежью занимался.
     В начале 1925 года Юда перешел в кондитерскую фабрику «Красный Октябрь» техником нормировочного бюро. Учиться продолжал на вечернем отделении. Все складывалось как нельзя лучше. Есть работа, живет не в общежитии, как все студенты, а в самом престижном месте – на Большой Покровской, в доме, что напротив знаменитого Государственного банка. И кондитерская фабрика рядом, на той же улице. Десять минут всего-то ходьбы до нее было, а на трамвае, стучавшим колесами по Покровке, и того меньше.
     Но домой с работы Юда не спешил, как и гулять по людной улице. Он помнил, как однажды дядя Яков сказал внушительным тоном, что муравей не велик, а горы копает. Горы копать Юда, конечно, не хотел, но смысл сказанного хорошо понял. Потому выполнял любые общественные поручения, задерживался на занятиях кружка военных знаний, которым сам и руководил.
     В июне 1926 года Каганович оканчивает техникум и поступает на Канавинскую фабрику-кухню.
     ;  Иные парни,  ;  жаловался он своему дядьке, – в банк устроились, в государственный универсальный магазин.
    ;  Не горюй, парень, – подбадривал Юду дядя Миша. На фабрике-кухне ты всегда сыт будешь. Какие твои годы, придет время, и тебе найдется занятие посерьезнее. А пока покажи себя во всей красе.
     Это был уже далеко не тот стеснительный Юдка, каким он из деревни приехал к родственникам в Нижний. Он быстро пообвыкся и быстро понял, что важнее всего не сама работа, не отношение к ней, а представление себя перед людьми, перед начальством. На бухгалтерской работе это было возможно не за бумажными делами, а выполняя общественные поручения. В деле создания своего положительного образа, Юда многое перенял от своих родственников. Ему нравилось, как его дядя Яков выступает с речами перед публикой: громко, назидательно, тоном, не допускающим возражений, часто жестикулируя руками. И о чем бы ни были речи, они всегда заканчивались аплодисментами. Вот и Юда перенял эту манеру доносить до своих кружковцев содержание газетных передовиц и выступать на собраниях с похвалой начальства.       
     Племянник председателя губсовнархоза, как говорится, давил на газ. На фабрике-кухне Юда  ; председатель месткома, состоит в ревизионной комиссии, руководит кружком военных знаний, еще и технический секретарь комсомольской ячейки, редактор стенгазеты, проводит беседы на экономические темы. О нем прекрасные отзывы товарищей, и начальствующие родственники им довольны.
     Вскоре Юду забирают в армию. И опять ему везет. Направляют не в какие-нибудь дальние края, а курсантом политшколы особой команды пятидесятого полка 17-й Нижегородской стрелковой дивизии. В полку Каганович и службу несёт, и с рядовым составом беседы о событиях в стране и мире проводит. Успешно выдержав экзамен на командира запаса РККА, Юда снимает военную форму, и с ноября 1927 года начинает работать старшим бухгалтером на той же фабрике-кухне. Это серьезная работа. Под стать ей и Юда стал более серьезным.   
     А его дядю, Михаила Кагановича, в том же году назначают членом Центральной контрольной комиссии. Жить он переехал в Москву, но и в Нижний иногда наведывался. Однажды, перед отъездом в столицу, Михаил позвал к себе Юду.
    ;   Собирайся в Москву, Лейзар снова в ЦК с Украины вернулся*, повидаемся с ним. 
    ;  В Кремль пойдем?  ;;  спросил обрадованный Юда. 
    ;  Нет, на его дачу, в Троице-Лыково поедем.
     Юда гордился и восхищался своими родственниками, в особенности Лазарем Кагановичем. Он часто расспрашивал о «моторном хлопце», у которого язык «такый, що нэ тилькы, як кажуть, до Кыева довэдэ», как говорили о Лейзаре в деревне Кабаны. Он был примером для парня. Юда, конечно же, понимал, что ему таких высот, на которые поднялся его дядя, никогда не достичь. Лейзара выдвинула революция, борьба за укрепление советской власти. На вершину вознесли его одержимость, ораторские способности, вера в революционные идеалы. Для героев нового времени необходимыми стали другие качества, нежели в революционные годы   ;   старание, экономические и технические знания. Старания у Юды было предостаточно, экономическую науку он проходил в техникуме. Так что показаться перед Лейзаром, как он считал, не зазорно будет. И Юда с радостью согласился навестить дядю из ЦК.
     При встрече, Лейзар обнял «любимого брата», каковым он считал Якова за его душевность и доброту, и крепко пожал руку Юды. Братья долго смотрели друг на друга, словно сто лет не виделись. Затем, уже на веранде за накрытым столом, начались разговоры про дела в стране и о личной жизни, конечно.   
      ;  Ты, Лейзар, волосы на голове отрастил. В Нижнем-то наголо стригся,  ;   подметил Михаил.      
     ;  Иные времена, другой и фасон. Ты тоже не в таком, как тогда, костюмчике ходишь. А тебя,  ;  обратился Лейзар к Юде,  ;  я помню еще малышом. Вон как вымахал, прямо-таки молодцом стал. 
      ;   Он у нас техникум окончил, бухгалтером работает. 
     ;   Важная профессия. А что после работы делает молодежь? Какие песни поете?   
     ;   «Мы кузнецы» часто поем в фабричном кружке.
     ;   Наша песня, знаю, молодцы. Что еще?    
     ;   «Взвейтесь, соколы, орлами», а повеселее    ;    «Бублики».
     ;   Это нэповская песня. Выкиньте ее из своего репертуара. А спорт у молодежи в почете? Я вот, случается, в бильярд играю и теннис люблю.
     ;   Мы в волейбол играем, правда, не часто. Некогда, дядя Лейзар. Работаем. А говорим больше о делах на фабрике, в городе и в стране. 
     ;  Это хорошо. Приедешь к себе, расскажи о новостройках, как меняется наша Москва,  ;  предложил Лейзар племяннику. 
     ;   И про плиты с кладбища, уложенные на Тверской рассказать?  ;  спросил с улыбкой Юда.
   Хотя вопрос был с подвохом, Лазарь не стал уходить от ответа.   
    ;  Хороший пример, как в безвыходных, казалось бы, ситуациях можно решить сложные проблемы. Не было в Москве обработанного камня для улучшения мостовых, и взять было негде. Помощь пришла, не поверишь, от Максима Горького. С итальянского острова Капри он прислал письмо, в котором посоветовал вывезти гранитный камень с кладбищ. Мы воспользовались этой нестандартной подсказкой. Так и появились бордюры из кладбищенского гранита на отремонтированных дорогах в Сокольниках, на Тверской, Басманной.
      ;  У нас в Нижнем, дядя Лейзар, похожая история. На Острожской площади хотят соорудить памятник «1905 года» из гранита с надгробия миллионщика Рукавишникова.    
      ;  Это хорошо, что Нижний на Москву равняется. Карману России надобно быть и деньгами набитому до краев, и красивым тоже,  ;   подытожил разговор Лазарь Каганович.
    Менялась Москва, расстраивался Нижний, происходили перемены и в жизни людей. С должности бухгалтера канавинской фабрики-кухни, в августе 1929 года Юда становится экономистом сектора производства и зарплаты Крайсовпрофа. От такого взлета он был на седьмом небе.      
      ;  Ты в совпрофе-то в бумагах не зарывайся,  ;   наставлял младшего Кагановича его дядька Яков-Юлий. – С людьми будь поаккуратнее, разные все они, люди-то. Политику не трогай. Дело это тонкое. Ненароком не то, что надо ляпнешь. Да нос по ветру держи, слушай, что радио вещает, смотри, о чем пишут газеты.
     Юда никогда не спорил с родственниками, всегда соглашался с ними. «Учи, учи, дядя Яков,  ;  думал он про себя,  ;  авось поднимусь повыше.
      Все зовут его уже не Юдкой, а Юлием, как указывает он теперь в анкетах. Так благозвучнее. Юда у большинства христианских людей ассоциируется с мужским именем Иуда, с предательством. А Юлий, хотя такого имени у евреев не существует, привычнее и удобнее для русских. Вот и его родственник Лазарь Каганович никакой не Лазарь, а Лейзар, и его брат не Юлий, а Яков, о чем Лазарь упоминал в своих мемуарах;. Глядя на них, Юда и решил изменить свое имя.
     Авторитет его быстро растет. И не только личные качества способствуют успеху. Фамилия Кагановичей одна из самых известных в то время в стране. Каганович Лазарь – правая рука Сталина, Каганович Михаил – первый заместитель Орджоникидзе, Каганович Яков-Юлий – верховодит в Нижегородском крае. И Юлий Аронович идет на повышение.
     Словно незримая сила влекла его вверх, иногда без участия родственников. Чтобы угодить им, руководство Юда само продвигало его вверх по служебной лестнице. В августе 1929 года Юда – рядовой экономист Крайсовпрофа, в 1933 году – заведующий отделом производства и зарплаты, а в 1935 году – уже заместитель председателя Крайсовпрофа. Теперь он не только свидетель сложных кадровых манипуляций, сам становится их участником.    
     Вроде бы все легко и просто складывалось у Юда в Нижнем Новгороде. Правда, чаще и чаще он слышит упрек от своего дяди Якова-Юлия: «Почему до сих пор не в партии?» Это было не только почетно, но и открывало дорогу к быстрому карьерному росту. Юда, конечно же, давно это усвоил. Но в ВКП(б) не так просто было вступить. Еще на военных курсах он собирал рекомендации «на предмет представления в военную партийную организацию на вступление в ряды ВКП(б)». Но тогда не случилось, оказалось, рановато.
     Весной 1930 года он вновь собирает рекомендации. В ноябре партсобрание Дома Союзов принимает его в кандидаты. Через два года Каганович просит парторганизацию о переводе в члены партии. Общее собрание положительно решает этот вопрос, но райком решение не утверждает. Дело о вступлении Кагановича в партию затягивается до 1936 года.      
     Этот год стал судьбоносным для Юлия Ароновича, как и для города Дзержинска, с которым уже судьба вскоре связала его на всю жизнь. В середине июня в Горький прибыл Народный комиссар тяжелой промышленности СССР Георгий Орджоникидзе, с ним его заместитель Михаил Каганович. Они знакомятся с работой ряда предприятий областного города, приезжают в Дзержинск на девяносто шестой завод, который должен теперь стать главной базой по выпуску боевых отравляющих веществ. Орджоникидзе критикует медленные темпы строительства этого завода, требует от руководства непременного выполнения оборонного заказа страны. На следующий день, в семь часов вечера, в большом зале Крайисполкома собрался командный и политический состав Горьковского края. За столом президиума два Кагановича – братья Михаил и Яков-Юлий. Их племянник сидит в зале, внимательно слушает горячее выступление Серго Орджоникидзе.
     Приезд наркома круто изменил судьбы многих людей. У некоторых они были сломлены, а кто-то лишился и головы. У Юлия Ароновича по-прежнему все складывалось благополучно. Общение с влиятельными родственниками вновь положительно сказалось на его карьере.
     В конце ноября 1936 года партком Дома Союзов обсуждает вопрос о переводе Кагановича из кандидатов в члены партии. Присутствуют все одиннадцать рекомендующих. Звучат самые лестные отзывы о нем: непримирим к недостаткам в работе, имеет хорошую связь с массами, его знают на производстве, инициативен, откровенен и прямолинеен, помогает другим, не бюрократ, простой, доступный товарищ, много внимания уделяет организации физкультурно-массовой работы, участвует в художественной олимпиаде и, что самое главное, твердо проводит в жизнь директивы партии. Назывались и появившиеся отрицательные качества: «бывает резок, горяч». Но решение единогласное: «перевести как дисциплинированного, активного и политически развитого товарища». Девятого декабря закрытое партсобрание, отметив дисциплинированность, активность и политическую развитость Кагановича, утверждает это решение. Теперь путь к дальнейшему карьерному росту открыт.
     В Горьком в то время сложилась ситуация весьма похожая на московскую. Там два Кагановича – первые люди среди правителей страны, здесь – два их родственника, один управляет хозяйством области, другой в числе руководства профсоюзами края. Но если в Москве Михаил Каганович из заместителя становится наркомом оборонной промышленности, то в Горьком Юлий Аронович выше заместителя председателя Крайсовпрофа подняться не может. Не тот авторитет, не велик еще и послужной список. Председатель совета краевых профсоюзов Иван Исаков, например, был членом партии с 1917 года, к тому же еще и секретарем Дзержинского горкома ВКП(б).
     Сделать карьеру Юлий Аронович мог бы путем закулисной внутрипартийной борьбы. Умение хорошо говорить принесло бы ему немало политических очков. Но бюрократическая работа в Крайсовпрофе была маломасштабной для этого. Массового признания достоинств человека можно было добиться лишь возглавляя крупную организацию. Потому-то Юлий Аронович и не думал о партийной карьере.
     Судьба уготовила ему совсем иное. Решающая роль в ее крутом изгибе принадлежала Михаилу Кагановичу. Как и Лазарь, он также стоит у кормила власти, член ЦК и кандидат в члены Оргбюро ЦК ВКП(б), возглавляет авиационную промышленность, с декабря 1936 – заместитель, а с октября 1937 года – Народный комиссар оборонной промышленности. Ему подвластны все наиболее важные предприятия страны, в том числе дзержинский девяносто шестой завод.
     Строительство его началось одновременно с возведением горьковского автозавода, в 1930 году. Первоначально предполагалось, что он будет выпускать антидетонаторную присадку. В первом квартале 1936 года цех по производству ее основы  ;  этиловой жидкости  ; вступил в эксплуатацию. Но через пару месяцев предприятие перепрофилировали на выпуск иприта, люизита и фосгена. Технология их производства очень сложная, оборудование импортное, а кадры были низкой квалификации. Более трети имеющихся инженерно-технических работников не имели среднего образования.
     Как ни одна стройка тех времен не обходилась без авралов, так не обходилась она и без «вредительства». Все просчеты в строительстве списывались на «злонамеренность». В 1936 году «врагами народа» были объявлены не только первые лица девяносто шестого завода, но и почти весь аппарат управленцев. После репрессированных Волкова, Хомутова и Мареева директором завода ставится Михайлов. Но и он проработал недолго. В июле 1937 года начальником строительства и директором назначили Мазурова.
     В конце лета того года из Москвы в Крайсовпроф пришла телеграмма, требующая немедленного прибытия в наркомат оборонной промышленности Юлия Кагановича. Он знал, конечно, что это важное ведомство возглавляет его дядя, Михаил Моисеевич. Но зачем нарком срочно вызывает его, не имел ни малейшего представления. На ум приходили самые разные мысли: «На десятилетие со дня рождения сына? Может, отец в Москву приехал или дядя Израэль? Позвоню-ка я дочери наркома, Юльке»,  ;  решает Юда.
     Ничего не прояснив, он выехал в Москву.
     В своем наркомовском кабинете Михаил Каганович казался Юде важным и незыблемым монументом, и твердый голос дяди звучал громко, словно говорил он в рупор.
      ;  Пора тебе, племянник, бросать бумажные дела и заняться конкретным делом. Рядом с Нижним строится большой завод, плохо строится, медленно. Недавно туда поставили нового начальника, давай-ка, дорогой, к нему в помощники. Пойдешь? 
     Юда опешил от такого предложения. Он, конечно, имел определенное представление о заводах, бывал на некоторых из них, но никогда не думал о работе на производстве.   
      ;  Не знаю, что и сказать,  ;  безрадостно вымолвил от неожиданного предложения Юда.
      ;  Не ожидал такой радости?
     ;   Голова пошла кругом, дядя. Не представляю себя на заводе. А где находится-то он, завод этот?
      ;   При станции Игумново, в Дзержинске.   
      ;  Химического профиля? 
      ;   Он самый. Засучивай рукава и поднимай стройку.
      ;   Ума не приложу, какой из меня получится строитель?  ;   продолжал сомневаться Юда.
      ;   Ты парень хваткий, справишься.
     Это встреча с Михаилом Кагановичем определила всю оставшуюся жизнь Юлия Кагановича. Новая работа требовала не только огромной энергии, но и определенных технических знаний. Многие руководители заводов имели высшее образование, владели иностранными языками. У него же, кроме могущественных родственников в Горьком и в Москве, ничего не было. Но просить помощи у сородичей  в решении заводских дел было бессмысленно.
     «Чтобы разгрести огромные заводские заморочки одного кумовства мало,  ;  осознавал Юлий Аронович.  ;  Как строить, если проектной и сметной документации менее половины требуемой, если в наличии лишь сорок процентов инженерно-технических кадров?»  ;  задавал он себе вопросы и не находил ответов. И Каганович вновь берется за книжки, каждое свое решение обговаривает со специалистами.
     В такой тяжелой ситуации завод получает новый тяжелейший удар – арестовывают его директора. В Дзержинске вновь возникла обстановка, схожая с московской. После «разоблачения», а затем и расстрела Моисея Рухимовича, наркомом оборонной промышленности становится его заместитель Михаил Каганович. После отстранения директора девяносто шестого завода Алексея Мазурова, это место занимает его заместитель Ю.А. Каганович. Седьмого января 1938 года на него были возложены обязанности начальника строительства и директора завода.
     Об этом назначении он поспешил сообщить своему дяди  ;  первому секретарю Горьковского обкома партии Якову-Юлию Кагановичу.
      ;  Знаю, знаю. Скажи, Юдка, спасибо Михаилу,  ;  подметил партийный лидер.  ;   Ты получил не только высокую должность, но и возможность для дальнейшего продвижения.
       ; Или, чтобы громко рухнуть и разбиться, как Мазуров,  ;  задумчиво произнес племянник.  ;  Говорят, его посадили.
       ;  Не волнуйся. Никого из нашей стаи трогать не будут. Не только Михаил, Лазарь тоже знает и помнит о тебе. Поставь завод на ноги, тогда и Москва перед тобой замаячит.
       ;   Дай Бог поскорее запустить эту махину. 
       ;  Но знай, взять ее «на ура» не выйдет.   
      ;  Ночами не сплю, все думаю об этом. Монтажников-то в три раза меньше требуемого, в проектах ошибки, из-за которых в основном цехе собирать оборудование пришлось заново.
      ;   Везде, Юдка тяжело. Думаешь, Лазарю легко было метро в Москве строить? Так что жми на всю железку.
     Завод предстояло ввести к первому января 1939 года. Шаг за шагом работа налаживалась. Стройка мало-помалу начала двигаться. Все отчетливее вырисовывались новые производства, все плотнее врастал в свое детище Каганович. Он давно уже не считал завод своей стартовой площадкой для прописки в Москве. К ответственности за порученное дело у него прибавился интерес к воздвигаемому производству, кураж в работе. В то же время Каганович хорошо понимал, что одному не под силу запустить химический гигант. Поэтому он подбирал себе в помощники грамотных и умелых специалистов, таких же заинтересованных людей, как и сам, выдвигал их на руководящие должности, поощрял, как мог. Вместе с тем он не отказывался от жестких мер в руководстве. Юлий Аронович отлично помнил слова своего кремлевского дядьки Лейзара, что без плахи с топорами в большом деле не обойтись. В следственные органы дела с девяносто шестого завода нередко передавались даже за оплошность в работе.
     Строительный 1938 год оказался благоприятнее предыдущих лет. В первом квартале план впервые был перевыполнен. Юлия Ароновича с его помощниками и лучшими рабочими премировали. По итогам года руководство завода вновь получило премии. А третьего мая 1939 года Кагановича вызвали в Наркомат химической промышленности СССР. Народный комиссар Михаил Денисов сообщил об утверждении его директором завода и вручил соответствующее удостоверение.
   Будучи в Москве, Юлий Аронович решил навестить своих высокопоставленных родственников. Хорошие отношения с ними наладились еще во время учебы в техникуме, и при любой возможности он спешил к дяде Мише или к дяде Якову. Их племянник понимал, что к Лазарю Моисеевичу в Кремль не пробиться, а домой к наркому авиационной промышленности Михаилу Кагановичу или к заместителю наркома внешней торговли Юлию Моисеевичу прийти ему можно было запросто. 
       ;  Садись за стол, отведай китайского вулканического чая «улун габа» с кокосовыми конфетами. Такого ни в магазинах, ни на рынке не найдешь,  ;  уверял замнаркома по торговле. 
       ;  Сытно живете, дядя,   ;  лестно заметил племянник.   
       ;  У хорошего жида, Юдка, не зябнут пятки никогда.
     Юда показал родственникам полученное удостоверение, рассказал о заводе, о его перспективах, а затем хитровато спросил главного в стране коммерсанта: 
       ;  А что, дядя Яша, торговать легче, чем управлять областью? 
       ;  И там, Юдка, трудно, и здесь нелегко. Все решают кадры, – услышал племянник сталинскую фразу.
     О своих делах оба родственника не распространялись. Рассказывали о Москве, смеялись над героями комедии «Волга-Волга», хвалили своего брата Лазаря.
      ;  Мне было лет десять, когда он вернулся в Кабаны,   ;  вклинился в их разговор Юда. – Играл со мной, рассказывал о больших городах, но пожил в деревне недолго. Отец говорил, что в Киев агитировать уехал. 
      ;   Что правда, то правда. Там и начался его полет к «небесам»,  ;  подметил Яков-Юлий.
     ; Когда я работал на фабрике-кухне, ходили слухи, что Нижний Новгород Кагановичградом хотят назвать.  ;   Действительно собирались? 
     ;  Слухи, Юда, не более. И цена им две копейки. Ты, скажи, почему в жены себе никого не подыщешь?
     ;  Отрасти усы, как у всех других Кагановичей, женщины сами начнут липнуть,  ;  с иронией в голосе посоветовал дядя Миша.
     ;  Пробовал, они рыжими растут. Не беспокойтесь, и без усов женюсь. Вот запустим завод, тогда и думать начну о женитьбе,   ;   пообещал племянник.
     Летом того же года основные цехи вступили в предпусковой период. Наступил новый этап в строительстве завода  ;  массовое апробирование и испытание агрегатов и механизмов. Дело это было сложнее, чем строительство. До запланированной же даты пуска завода оставалось всего полгода. Срыв сроков был чреват не только служебной карьерой, но и головой, поэтому с рядовым составом не церемонились, как, например, со сторожем склада ипритного цеха.
     Однажды от сварки там случился пожар. Загорание видел сторож, но не доложил, думал, обойдется. На него был подготовлен приказ об увольнении с завода. Когда же о случившемся доложили Кагановичу, тот потребовал отдать сторожа под суд. И подобное происходило не редко. Но гораздо больше на строительстве завода было примеров ударного труда. Узнал Каганович, что на четырнадцатом строительном участке каменщицы за смену выполнили три нормы, он прибыл на стройку и выразил ударницам благодарность.
     Несмотря на многочисленные недоделки и некоторые нерешенные проблемы, девяносто шестой завод, чаще называвшийся «Заводстроем», начинал жить. 14 декабря 1939 года был запущен хлорный цех, затем еще несколько. 31 декабря шестой цех получил первый кондиционный этилен. С задачей, поставленной правительством по пуску завода, Каганович успешно справился.
     «Теперь можно и расслабиться, отдохнуть недельку,  ;  решил Юлий Аронович,  ;  благо, есть на кого завод оставить». И он едет на курорт, знакомится там с оперной солисткой. Пение и красота южанки очаровали Кагановича. Он тоже пришелся певице по душе: крепкий, щедрый мужчина с волевым лицом и умеющий поддержать беседу. «Тсоже артист,  ;  подумала она,  ;  знает стихи и оперу». Потому и не разочаровалась, услышав, что он заводской директор. К концу отпуска Кагановича, головокружительный роман завершился предложением певице выйти за него замуж. Она согласилась, и они расписались. С отдыха возвращался Каганович с дамой сердца Клавдией Яковчук.
     Поезд шел через Москву, и Юда решил задержаться, чтобы показать жену московским родственникам. Михаил Моисеевич Каганович жил в доме Шереметьева на улице Грановского. Туда, в самый центр Москвы, и направились молодожены. «Палаты у него хоть куда», – удивилась Клавдия историческому дому. – «Граф мог себе позволить такую пышность». – «Теперь, как я понимаю, здесь проживают новые графья?» – «В основном партийная верхушка, элита».
      ;   Шалом алейхем, мишпаха*,  ;  поприветствовал Юда семью Михаила Моисеевича, входя в его квартиру.
     Все были весьма удивлены, что племянник в этот раз с дамочкой заявился. Красивая и открытая, она понравилась родственникам Юды. Упрекать его, что шикса** не стали. Правда, супруга наркома, тетя Цицилия, заметила, что «язычок у Клавдии подвешен, как у еврейской болтушки. А поживет с евреем, и другие качества ивритов у нее появятся».
     ;   Конечно, тетя Цицилия, непременно появятся,  ;  согласился племянник. Желая отвлечь внимание от Клавдии, он перевел разговор в другое русло.
      ;  Скажи, дядя Миша, правда, что это Сталин предложил московское метро назвать именем Лазаря Кагановича? 
     ; Многие предлагали дать метрополитену имя Сталина, но он настоял, чтобы это грандиозное сооружение называлось именем руководителя его строительства, которым был наш Лазарь.
    ;  Видимо, Сталин приветливо относится к Лейзару, даже тост за него поднимал после какого-то важного заседания. Или это бабушкины сказки? Майя как-то об этом обмолвилась.
      ;  Слишком длинный язычок у нашей Майи. Нельзя болтать про услышанное дома, –пожурил дочь брата Михаил Моисеевич. – Секрета в этом никакого нет. Предлагая выпить за Кагановича, Сталин таким образом подкалывал Риббентропа. В Германии евреев за нелюдей считают, в бараний рог скрутили, а в Кремле за них тосты поднимают.
     ;   Так выпил посланец фюрера за дядю Лейзара?
     ;   Не выпить было невозможно, если сам Сталин предложил.
     ;  Вот и Толстой, я слышал, призывал евреев любить. Говорят, Лейзар с Горьким был в дружбе.
     ;  Насчет дружбы не скажу, а что неоднократно встречался с ним  ;  это факт. Помню, во время демонстрации 1931 года на трибуне Мавзолея рядом с ним стоял. Даже дома у Горького Лейзар бывал. В особняк банкира Рябушинского на Малую Никитскую со Сталиным приезжали, на встречу Горького с писателями.
      ;   Интересное сочетание: «Железный нарком» и пролетарский писатель.
     ;   Знаешь, что их сближало? Оба с самых низов поднялись. Лейзар чернорабочим начинал, в полуподвальном помещении ночлежного дома ютился. И Горькому в ночлежке для нищих жить довелось. Оба арестовывались, оба настойчиво добивались своей цели: Горький в писательстве, Лейзар в переустройстве России.    
     …Поезд, в котором из Москвы ехала молодая чета, остановился среди цистерн, стоявших на соседних путях. С одной стороны платформы Игумново виднелись домишки, похожие на деревенские избы, с другой – дымящие трубы и прокопченные заводские строения. Эту тоскливую картину скрашивал директорский автомобиль, поджидавший Кагановича. Минуты через три, миновав гостиницу, автомобиль остановился у трехэтажного дома заводского Аварийного поселка. Рядом находилось здание школы, а по обеим сторонам улицы стояло еще с десяток трехэтажных домов, в которых жили работники «Заводстроя».
     Директорская квартира со всеми удобствами вполне устраивала молодую даму. Заводской же противный запах, сажа из тэцовских труб, промышленный ландшафт коробили певицу. Однако все это компенсировалось модными платьями и прочими приятными подарками мужа, благо, его зарплата позволяла. Две с половиной-три тысячи рублей в месяц, еще и премии –  это было неплохо. У хорошего рабочего в лучшем случае триста рублей выходило. На директорские же деньги можно было и в Горький съездить, в ресторан там сходить, в кино, театр.
     ;  Не посетить ли нам, Юра, оперу. В воскресенье «Кармен» дают. Люблю Жоржа Бизе. Я ведь тоже «Кармен» пела.
     ;   И мне эта опера нравится. Три раза ее слушал, когда у оперного театра жил.
     ;  А поужинаем в ресторане.
     ;   Зайдем, если желаешь.
     ;   Лучше всего в «Россию», там и оркестр хороший. Захочешь, я для тебя спою.
     ;   Непременно споешь, только дома. А то вдруг сцена вновь тебя затянет.
     Вскоре у счастливой пары родился Валерий. Теперь молодая мама основное внимание стала уделять сыну. Главной же заботой Юлия Ароновича по-прежнему оставались цехи и выполнение планов по выпуску боевых отравляющих веществ. Все на «Заводстрое» шло по графику, с каждым месяцем он набирал обороты, становился мощнее. К началу войны выпускал уже около тридцати видов химпродукции. Но основными оставались отравляющие вещества.
     Война потребовала увеличения и освоения их новых видов. Ужесточился не только спрос за план, весь жизненный уклад. Возобновились, ослабевшие было, репрессии. В одном из цехов соседнего завода случилась авария, в результате которой был сорван производственный план и арестован главный инженер. Хотя Каганович прилюдно не высказывался по этому поводу, в душе он осуждал этот арест: «Мы носы разбиваем в погоне за план, а нас за вредителей принимают. Цирк с конями, какой-то».
     Плановые тонны и сроки и до того были важной заботой Кагановича, теперь же они никогда не выходили из его головы. Любой телефонный звонок по межгороду вызывал у него сильное волнение. А связь отключать было нельзя, из Москвы звонили и ночью. 
    Вот и в этот раз, в начале июля 1941 года телефон громко и настойчиво требовал, чтобы подняли трубку. «Вэй из мир*! Юдка, – услышал Каганович взволнованный женский голос. Кроме очень близких, родных людей, так его никто уже давно не называл. По голосу он узнал, что звонила Цицилия, супруга Михаила Моисеевича. – Есть плохие новости, твой дядя погиб. Завтра похороны... » На полуслове трубка замолчала, но и этих скупых слов было достаточно, чтобы понять, что с дядей Мишей случилась большая беда. Юда подумал, что он разбился в самолете.
      Не так давно Михаила Кагановича назначили поднимать казанский авиазавод, на котором были трудности с выпуском самолетов. После его возвращения из США, где с другими директорами и авиаконструкторами он знакомился с работой американских авиазаводов, Юда приезжал в Казань, повидаться с дядей. «Что хорошего привез из Америки, дядя Миша?» – спросил тогда Юда. «Да ничего, что могло бы тебя заинтересовать. Я ведь там не по торговым центрам ходил, а по цехам лазил. Нужные нам штамповочные пресса привез».
     В январе 1941 года, на базе выпускавшихся в Казани истребителей, Михаилу Кагановичу поручили наладить выпуск пикирующих бомбардировщиков Пе-2. При всех трудностях, первого мая того же года на заводе новый самолет, как позднее прозвали его «небесный танк», подняли в воздух, а в июне три машины уже были сданы. «Дядя Миша сам во все лез.  ;  думал Юда.  ;   Сел с летчиком, и, наверное, попал в катастрофу».   
     Но трагедия с комиссаром авиапрома произошла совсем иначе. Существовала версия, что «органы», чтобы скомпрометировать «Железного наркома», без каких-либо оснований, сфабриковали дело на его брата Михаила Кагановича. Сталин спросил Лазаря, что он думает об этом. Зная о готовящемся аресте, Лазарь не заступился за брата, а ответил, что это дело «следственных органов», но Михаилу сообщил обо всем. Чтобы к его имени не приклеили клеймо «врага народа», на следующий день народный комиссар авиационной промышленности застрелился. Так он спас родственников от репрессий, которые распространились бы и на них. Но это версия.
     «Органы» действительно сфабриковали дело о вредительстве и заговоре, будто бы возглавлявшим Михаилом Кагановичем. Но после его смерти дело рассыпалось, задуманный процесс не состоялся, и обвинения с Михаила Кагановича были сняты;.  Похоронить его разрешили на Новодевичьем кладбище.
     Юда опоздал проводить в последний путь своего дядю, но решил обязательно побывать на его могиле и узнать у тети Цецилии, что же случилось. Она долго не отвечала. Наконец, из трубки послышался ее скорбный голос: «Я, Юда, сижу шиву. Приезжай, успокой меня». Он с детства знал, что сидеть шиву – значит после похорон соблюдать семидневный траур. «Наверняка, придут дядя Яков и Лейзар», – подумал Юда, и немедленно отправился в Москву. И действительно, пришли оба. Все говорили о Михаиле самые добрые слова, и никто не спрашивал друг друга о причине его гибели. Это была запретная тема во время поминовения. Однако присутствующие ждали, что Лейзар прольет свет на случившуюся трагедию. Отдав должное, все оставили Цицилию горевать одну, и перешли в соседнюю комнату. В узком кругу родственников Лейзар поведал, как все было на самом деле.
     «Еще в мае, – начал он тихо, – Сталин вызвал меня к себе. Сидит, в стол уперся, бумаги перед собой держит. Какая, думаю, муха его укусила? Стою перед ним, а поджилки так и трясутся. Я же знал, раз не смотрит – плохо дело, будет сейчас гром и молния. Поднимает он бумагу и тихо говорит, что есть показания на Михаила, будто он связан с врагами народа. У меня сердце от волнения заколотилось, словно пулемет. А он молча смотрит на меня и ждет ответа. "Быть такого не может, – говорю, – это клевета на старого большевика, на соратника вашего", и попросил провести очную ставку Михаила с наветчиками. Хорошо, говорит Сталин, проведем. Эх, – думаю, – кабы знать, где упасть, там бы соломки подкласть.
     Первого июля Мишу вызвали в Совнарком СССР. Там собрались Маленков, Берия и Микоян. Привели обвиняемых по делу о «вредительской организации». Они дают показания, а Михаил кричит: "Сволочи, мерзавцы, все врете", и чуть не с кулаками на них. Тогда арестованных вывели, а Михаилу велели в приемной подождать, пока они обсуждать будут. Сказали, что еще раз вызовут. Только начали, как из приемной к ним вбегают и говорят, что Михаил Каганович застрелился. У него при себе был револьвер, и он застрелился. Вы же знаете, что человек он был горячий, видимо, решил, что лучше умереть, чем идти в следственную тюрьму».
     Так искренно и сокрушенно Лейзар рассказывал о произошедшем, что не поверить ему Юда не мог.  После последних слов Лейзара, женщины принялись плакать. Еле сдерживал слезы и Юда. Он все смотрел и смотрел на портрет Михаила, которому был очень многим обязан, и думал, что главной причиной ужасной трагедии была все же не горячность Михаила, а что-то другое, о чем Лейзар не желал говорить. Юда видел, что происходило вокруг, а потому его не покидала мысль, что Михаил стал жертвой существующей системы, которая уничтожала всех, мешавших ее существованию. Однако он не понимал, чем же стал мешать его дядя этой системе. И хотя, как сказал Лейзар, обвинения во вредительстве с Михаила Кагановича были сняты, тревога не покидала Юду.
     Было от чего. Он сразу же вспомнил, что несколько лет назад, за медленные темпы строительства и аварии обвинили во вредительстве, арестовали и расстреляли начальников строительства «Заводстроя» Волкова с Хомутовым, и главного инженера Мареева. Да и не только их. «Но раз за мной еще не пришли, – успокаивался Юда, – то все в порядке. Надо работать, хорошо работать, иначе не усидишь в директорском кресле. Чего там не усидишь, головы не сбережешь, как не сберег ее могучий дядя Миша».
     В октябре того же 1941 года угроза ареста все же возникла и для Юлия Ароновича. На его заводе, в цехе иприта произошла крупная авария. Горчичный запах ощущался по всей округе. Взрыв объекта оборонного значения был чреват тяжелыми последствиями.  «У каждой аварии есть имя, фамилия и должность» – эту знаменитую фразу Лазаря Кагановича его племянник, конечно же, помнил и понимал, что «органы» прицепятся, прежде всего, к нему.
     На «Заводстрое» началось тщательное разбирательство. Копали досконально. Уже пахло тюрьмой. Но в дело вмешался Лаврентий Берия. «К племяннику Лазаря не цепляйся,  ;  приказал он следователю.  ;  Самоубийство Михаила еще не забылось. Оставь директора в покое. Он завод поднял. Стране нужны такие люди». Не раз тогда Юлий Аронович вспоминал слова дяди Якова-Юлия, что из стаи Кагановичей никого трогать не будут.
     Но на главном инженере завода Н.А. Гольдберге повисли цепко. Его арестовали и в феврале 1942 года «за халатность» осудили на семь лет. Каганович негодовал. С завода изъяли ценнейшего инженера, изломали ему жизнь. Сведения о Гольдберге дошли до Берии. Он потребовал доставить инженера к нему. После беседы с Гольдбергом, приказал не отправлять его в лагеря, а назначить руководителем монтажных работ на производстве толуола горьковского завода «Нефтегаз». Ночь Наум Абрамович проводил в тюремной камере, а днем в заводском кабинете. В 1946 году вышел на свободу. В марте 1953 года был реабилитирован.
     Срочно восстановить взорвавшийся ипритный цех без опоры на квалифицированных рабочих, таких как Степан Калашников, было невозможно. Этот бригадир слесарей в годы войны отвечал за работу оборудования третьего цеха – важнейшего и вреднейшего. Ежегодно сотни рабочих получали поражения вредным продуктом. Поэтому Каганович не приказывал Калашникову, а просил выполнить те или иные ремонтные работы. Некоторые руководители удивлялись такому либерализму, на что Каганович отвечал: «Этот бригадир добросовестно работает не из-за куска хлеба, а во имя победы». Калашников же, чтобы у цеха не было срывов, сутками не покидал производство. И когда во время войны ему вручили высшую в стране награду  ;  орден Ленина, Каганович сказал: «Вот, Калашников, партия и правительство приравняли ваш труд к большому солдатскому подвигу на фронте».
     Подвигом было и руководить такими предприятиями, как «Заводстрой». Каганович работал, не щадя себя, порой до бессилия.
     ; Как ты себя чувствуешь? – спросила однажды его супруга.  ; Выглядишь совсем замотанным.
     ;  А как, Клава, может чувствовать себя человек, идущий по канату над пропастью? Одно неосторожное движение, и он погиб. И на моем пути встречаются «пропасти», преодолевая которые можно рухнуть в бездну. Но шаг за шагом вперед продвигаться надо, хотя все риски при этом не просчитаешь, в особенности, не зависящие от тебя. Слаб человек, а железо бывает слабее. Дало трещину, и случилась беда: оборвался твой канат. Вот и держим таких спецов, как Калашников.
     Один за другим завод продолжал осваивать выпуск новых продуктов, успешно выполнял поставленные планы. Положение Юлия Ароновича крепло во всех инстанциях. В 1944 году его наградили орденом Ленина, а вскоре еще двумя орденами, что являлось признанием его высоких заслуг перед страной. К 1945 году завод выпускал уже тридцать четыре продукта, а объем производства за годы войны возрос на треть.   
     Креп авторитет Кагановича и среди рабочих. Он хлопотал, чтобы для них больше строилось жилья, улучшались условия труда, выдавались путевки в санатории и дома отдыха. А когда стало известно, что после победы возвращаются воины, ушедшие на фронт с «Заводстроя», Каганович распорядился устроить им радушную встречу на станции Игумново. «Отремонтировать всем квартиры, заготовить на зиму дрова, выдать по отрезу на костюм, по две паре белья и ботинок с носками, продуктов, и обязательно всех обеспечить работой»,  ;  дал указание своим помощникам Юлий Аронович.
     Самому же Кагановичу судьба-индейка вскоре преподнесла новое испытание. Недалеко от дома грузовая машина сшибла его четырехлетнего сына. И хотя мальчика кое-как выходили, здоровье его было серьезно подорвано. Чтобы ухаживать за Валерием и вести хозяйство, супруга Юлия Ароновича наняла домработницу.
     Несчастный случай с сыном сильно повлиял на Кагановича. Он стал гораздо вспыльчивее. Да и работа держала его в постоянном напряжении. Хотя война закончилась, на заводе продолжали возводиться новые корпуса по выпуску боевых отравляющих веществ. С военно-химического завода местечка Фалькенхаген, в котором находился гитлеровский бункер и где производилось отравляющее вещество зарин, пришло демонтированное оборудование. Из груды железа надо было срочно собрать и запустить цех, причем с привлечением военнопленных немцев. Забота о них создавала руководству «Заводстроя» дополнительные проблемы.
     Вскоре хлопот стало значительно больше. Кагановича вызвали в Москву, в министерство химической промышленности, где сообщили о планах размещения на территории завода производства капролактама.
     ;  У нас же хлорный завод. А капролактам больше связан с азотом. Это производство будет инородным телом для «Заводстроя», – возражал Каганович.
     – С хлорного производства и возьмете нужный для технологии водород, а фенол будет поставлять соседний завод «Рулон». Ваше предприятие крупное, с опытными кадрами, работает стабильно, вам и осваивать выпуск первого отечественного капролактама. И помните,  ;  предупредили Кагановича,  ;  курировать стройку будет сам Лаврентий Берия. Так что не тяните резину.    
     Каганович, конечно же, не хотел навлечь на себя гнев Лаврентия Павловича. Он хорошо понимал, что такие приказы не обсуждаются, их надо быстро выполнять. И все же Юлий Аронович высказал некоторые сомнения по поводу нового для завода направления:
     ;  Двенадцать стадий технологического процесса  ;  это не кот наплакал. Легко сказать, да не просто родить такую махину.
     ;  Поедите в Германию, в город Биттерфельд. Там с 1943 года работало производство капролактама, на месте изучите технологию его получения. Из поверженной Германии, в качестве репараций, будет демонтировано и вывезено на ваш завод все необходимое оборудование. Для его разгрузки и комплектования вам пришлют немецких военнопленных. В Биттерфельде отберете технических специалистов, которые будут готовить к монтажу технологическое оборудование.
     В загранкомандировке Каганович не только кропотливо изучал процесс получения перспективного продукта, но и подыскивал подарки для жены и сына. Клавдии он приобрел граммофонные пластинки с записью известных оперных исполнителей, а мальчику – хорошую губную гармошку. И не ошибся. И жена, и сын были очень рады подаркам, хотя больше всего радовались возвращению Юлия Ароновича. Он же сразу погрузился в новое строительство, начавшееся в 1947 году.
     Всего за год заводскими строителями было построено десять корпусов. Затем началась отработка технологического процесса получения капролактама. Вместе с заводскими специалистами Каганович постоянно находился в цехах нового производства. К первому маю 1949 года, как и планировали, пошел чистейший капролактам. За освоение его производства в 1950 году группе руководящих работников завода была присуждена Сталинская премия, а Юлий Аронович получил эту премию годом ранее. Его наградили за разработку и внедрение в хлорное производство новой конструкции электролизера.
     Завод гремел на всю страну. В пятидесятые годы им были успешно взяты многие новые высоты. Произошли изменения и у Кагановичей. В 1953 году с заводского поселка они переехали в город, на третий этаж большого сталинского дома. Клавдия Ивановна, хотя и держала прислугу, по-прежнему нигде не работала. В квартире всегда были уют и порядок. Никаких разговоров о заводских делах никогда не возникало. Супруга Юлия Ароновича не любила завод, с его ядовитыми запахами и черной копотью от Игумновской ТЭЦ, и умело «переводила стрелки» на другие темы.
     Никогда не говорили в этой семье и о родственниках Юлия Ароновича. Разговоры шли лишь о сыне, о городских новостях и переменах в стране. Мужа Клавдия Ивановна звала Юрием. Она любила хорошо одеваться, прокатиться на директорской машине в областной центр. Юлий же Аронович обожал ее, свою певунью. И, конечно же, любил свой завод. Он работал без устали, постоянно бывал в цехах, среди рабочих, старался быстро решать любые проблемы, возникающие на производстве. К рабочим Каганович относился, как казалось Клавдии Ивановне, с бо;льшим вниманием, чем к ней. Когда Юлий Аронович чувствовал себя неважно, она пыталась удержать его дома.
     Это несчастье сильно пошатнуло здоровье Юлия Ароновича. И у его жены еще долго на глазах не высыхали слезы. Чтобы горе не давило сердце, Клавдия стала навещать детский дом, общаться с сиротами, дарить подарки. Юлий Аронович же с головой погрузился в работу, в которой легче переносил горе потери сына. Он вникал во все тонкости строящихся цехов по выпуску удобрений, присутствовал на их пусках, с коллегами обсуждал способы увеличения мощности производства.   
     В июне 1959 года в страну должна была прибыть партийно-правительственная делегация Германской Демократической Республики во главе с руководителем этой страны Вальтером Ульбрихтом. Сопровождать ее собирался сам Никита Хрущев. Планировалось, что делегация посетит производство удобрений на «Заводстрое». Готовиться к встрече начали заранее. Чтобы визит прошел гладко, «наверху» посчитали неудобным оставлять Кагановича на заводе. Сделать это решили тихо. Осенью 1958 года Юлия Ароновича вызвали к первому секретарю Горьковского обкома партии Леониду  Ефремову.
     ; Зачем, Юра, тебя в клетку с тигром требуют?  ; предчувствуя недоброе, спросила Клавдия.
     ; Хлопать в ладоши, конечно, не будут. Остроглазый обкомовский секретарь, Клава, хрущевский прихвостень. Ты знаешь, как эта кожура с Лазарем, его благодетелем обошлась. Ничего хорошего от этой встречи я не жду.
     Не так давно в составе «антипартийной группы» Лазарь Каганович пытался подмять Никиту Хрущева. Встретив на заводе Юлия Кагановича, Хрущев вспомнил бы своего противника в борьбе за власть, и это не доставило бы ему удовольствия. Чтобы не навлечь на себя гнев Хрущева, Ефремов и решил удалить Кагановича с завода. Визит немецкой делегации стал подходящей причиной, чтобы вообще избавиться от директора «Заводстроя» с «неудобной» фамилией. Но никаких причин для этого не было. «Этого карася на раз-два за жабры не возьмешь. Для него удушающий прием применять придется»,  ;  замышлял секретарь обкома.
     Предчувствие не обмануло Кагановича. Волновался он не зря.
     ;  Как здоровье, Юлий Аронович, начал издалека Ефремов, пристально глядя на него ледяными глазами.  ;  Говорят, два года без отпуска пашешь. Утомился наверняка. Отдохнуть бы надо.
     Каганович сразу догадался, куда клонит секретарь обкома, и тут же завелся:
     – Знаю я эти штуки, ваши чиновничьи петли. Сначала удавку накинете, затем и затянете ее. Убрать меня решили. Чем я вам не угодил? Завод-то мой гремит на всю страну.
     – Никто тебя не убирает. Возьми отпуск, отдохни месяц-другой, поправь здоровье. Уедет немецкая делегация, вернешься, если захочешь.   
     – Значит, дело не во мне, а в моей фамилии?
     – Хотя ты и без усов, все равно на своего одиозного родственника смахиваешь, – усмехнулся Ефремов.
     – Да чем Кагановичи Ульбрихту помешали?
     – Ему ничем, а Хрущеву напоминать о Лазаре нежелательно. Взбрыкнуть может.
     – Свою задницу бережете, поэтому и решили выпихнуть меня! – вспылил Каганович.
     После этих слов лицо секретаря обкома, как показалось Кагановичу, приняло волчий вид, и он угрожающе прогремел:
     – Ты говори, да не заговаривайся. Забыл, где находишься? Партбилета лишиться хочешь?
     Эта угроза так возмутила Кагановича, что в ответ у него нашлась лишь детская дразнилка: «Шлёпанец!»   ;   бросил он по-еврейски в сторону секретаря обкома, и, словно ошпаренный, выскочил из кабинета. «Гони к заводским трубам!» – приказал он водителю. Только рядом с ними он мог успокоиться и вновь почувствовать себя уверенным.    
     Но сначала Каганович заглянул домой, чтобы подкрепиться обедом. Клавдия ждала его и все приготовила. Войдя в дом, Каганович не проронил ни слова. Но по его возбужденному виду Клавдия поняла, что в обкоме произошло что-то недоброе. Чтобы не раздражать мужа, она не стала спрашивать, зачем секретарь обкома вызывал его, лишь заметила, что он неважно выглядит.
     ;  Ты, Клава, угадала, говоря о тигровой клетке. Этот обкомовский зверь разодрал мою душу.
     «Слава богу, что не слопал»,  ;  подумала Клавдия про себя.
     ;  Что же такое он сделал с тобой, что ты сам не свой?
     ;  Желает, чтобы я распростился с заводом. Фамилия моя, видите ли, его коробит.
     ;  Он же не министр, не может тебя уволить.
     ;  В своем приходе секретарь обкома все может.
     ;  Как же быть-то, Юра?  ;   встревожилась Клавдия.
     ;  Обмозгуем, что к чему, не волнуйся.
     После этого разговора Каганович умчался на завод. Ни водитель, ни конторские работники о визите в обком не спрашивали, и он никому об этом не говорил. В своем директорском кабинете Каганович теперь находился редко и никаких заседаний не проводил. Главным образом ходил по цехам, смотрел на стены корпусов, прислушивался к рокоту оборудования, рассказывал молодым специалистам, как пускались производства, сколько продукции выдавали, за что завод награждался орденами и знаменами. Но сердце не переставало ныть у директора от сознания, что придется оставить поставленный им на ноги завод.
     «Кто продолжит вести этот огромный корабль дальше?  ;  задавался он вопросом.  ;  Любой из моих выдвиженцев справится с этим, хотя и не легким делом. Но прислушаются ли к моему совету?  ;  сомневался Каганович.  ;  Если министерство и назначит кого-то из моих замов, обком может не утвердить. Обкомовцы уже и не звонят мне, как совсем недавно. В заводских отделах справки наводят. Не мытьем, так катаньем изводят меня с завода. Не введут в состав парткома, тогда и министерству придется со мной распрощаться».
     Земля действительно шаталась под ногами Юлия Ароновича. И он вновь вспомнил обещание своего дяди Якова; о стае Кагановичей: «Поредела она, повыбивали орлов, не парят больше на небосводе, лишь мелкие пташки шуршат по своим гнездам».
     В Горьком вновь возникла ситуация, схожая с московской, правда, в иных масштабах. В 1939 году, по инициативе Сталина, с должности народного комиссара авиационной промышленности снимают Михаила Кагановича и высылают его на казанский авиазавод. Вскоре заводится дело о вредительской и заговорческой группе, возглавляемой, якобы, опальным наркомом. Чтобы избежать пыток, Михаил Каганович сам решает свою участь с помощью пистолета. С другим Кагановичем – директором «Заводстроя» в 1958 году решает расправиться секретарь горьковского обкома партии Ефремов.
     «Как бы не так, – возражал про себя Ефремову Юлий Аронович, – в вашу петлю я не сунусь, своей судьбой распоряжусь по-своему». Не дожидаясь исполнения обкомовских замыслов, он подал заявление об уходе на пенсию. И в начале 1959 года, без всяких проводов, Каганович тихо исчез и больше не появлялся на заводе.
     И в Дзержинске оставаться Юлию Ароновичу было мучительно. Не только потому, что в одночасье он устранился от своего детища, оказался вне завода. Встречать сочувственные взгляды, выслушивать неприятные вопросы было невыносимо. Поэтому Каганович обрывает все связи и с городом химиков. Как говорится, с глаз долой – из сердца вон.
     Еще в 30-х годах, когда Каганович работал в Крайсовпрофе, он жил на улице Милиционера (Ошарской), недалеко от горьковского оперного театра. Туда же и переехал из Дзержинска с супругой. Юлий Аронович вполне бы мог еще работать, ему шел всего пятьдесят шестой год. И было где. Кагановича приглашали возглавить химзавод в Чувашии, даже привезли домой подписанное министерством назначение, но он отказался. Запал, который был двадцать лет назад, угас.
     … В середине июня 1959 года пионеры города Дзержинска метелками подметали улицы, рабочие в цехах «Заводстроя» чистили окна и драили оборудование, готовясь достойно встретить Хрущева и Ульбрихта. А Юлий Аронович прогуливался по Верхневолжской Набережной города Горького и размышлял о своей судьбе. Дома же подолгу сидел напротив висевшего на стене плаката с изображением Лазаря Кагановича со Сталиным и также думал о прожитых годах, о своих родственниках, об уходе с поднятого им завода. «Смог бы он возглавить его, не будь Кагановичем? Не стал ли бы и он, как многие другие руководители, узником ГУЛАГа? Случилось бы с ним то, что случилось?» Ответы на эти вопросы были очевидны. Каганович наверняка понимал, что он не только человек своего времени, но и составная часть клана Кагановичей. Но этот клан рухнул, что было предопределено ходом истории. И какие бы заслуги у Юлия Ароновича ни были, вместе со своим кланом он тоже должен был пойти ко дну. Слава Богу, что прошли сталинские времена, хотя печально известная 58-я статья еще оставалась в силе. А после огромного несчастья, случившегося в 1960 году на «Заводстрое», ее вполне могли бы «пришить» и Кагановичу.
     12 февраля того года взорвался шестой цех, выпускавший этилен и пропилен для производства иприта. Погибло 24 человека. Для Юлия Ароновича это было ударом не менее сильным, чем расставание с заводом и сыном. Началось госрасследование. «Органы» не раз вызывали Кагановича «на беседы». Он и без того страдал из-за случившегося, а пристрастное разбирательство еще сильнее подрывало его здоровье. Причиной взрыва оказалась трещина в корпусе задвижки на линии подачи взрывоопасного пиролизного газа. Все подозрения о наличии в аварии «человеческого фактора» были сняты. Кагановича оставили в покое.
     Теперь можно было бы забыть все и зажить спокойной жизнью пенсионера. Но пережитое Юлием Ароновичем не забывалось. Оно мучило его, не давало покоя. «Иприт, иприт, иприт, еще и хлор, капролактам, удобрения… Сколько пота ушло на все это. Никакой другой радости у меня не было,  ;  тужил Каганович.  ;   И ребенка я потерял, и Клава моя петь перестала. Так ли я жил? Люди говорят, будто и не еврей я вовсе. Всего себя отдавал заводу. С женой в театр некогда было сходить. Кроме технических регламентов, ни одной книги за годы директорства не прочитал. Новые цехи да коллеги по работе были моим счастьем. Но это счастье, в конце концов, привело меня к несчастью».
     Неизбежность перемен в стране и всего случившегося с ним для Кагановича была очевидна. Но примириться с этим он долго не мог. Однако мало-помалу едкая обида начинала утихать. «Как беременной бабе, терпеть надо, – уговаривал себя Каганович. –  Судьбу не обскачешь». Иногда его навещали мысли иного порядка, нежели еще недавно: «Как бы там ни было, не псу под хвост работал, принес стране неплохие дивиденды. И людям сделал много хорошего. Ни от кого дурного слова не слышал в мой адрес».   
     Не раз Кагановичу приходилось слышать дружеский совет: ;Ты стал свободным человеком, наверстывай упущенное: ходи в музеи, театры, читай книги;. На такие предложения он обычно отвечал, что жизнь занимательнее книг. «К сожалению,  ;  говорил он сам с собой,  ;  в ней случаются такие запутанные петли, что из них нелегко и выпутаться». Ни в музеи, ни в кино с театрами желания ходить у него не возникало. «Будущего для меня не существует, настоящее смурное, остается одно прошлое». Потому, во время прогулок по набережной, Юлий Аронович и предавался воспоминаниям.   
     Ему припомнилось, как в 1928 году, с нагорной части Нижнего он спешил в Канавино, к стадиону «Чугунка», на футбольный матч между местной командой и футболистами из далекого Уругвая; как четыре года спустя ходил на открытие моста через Оку; как на Большой Покровской улице его будил звон трамвая; как цветным дымом и кислым запахом встретил его «Заводстрой». В памяти всплыли и налеты немецких самолетов на завод, как бомбы одного из «Юнкерсов» упали рядом с химическим цехом, свое участие в расчистке завалов от бомбежки. Каганович старался отгонять мысли о заводе, но воспоминание об открытии большого общежития, в которое въехали семьи из бараков, вызвало у Юлия Ароновича теплые чувства, как и раздача голодающим немецким рабочим продовольствия в поверженной Германии. Придало бодрости духа и новогодний бал в открывшемся Дворце культуры химиков, к подготовке которого Каганович выделил приличную сумму.         
     В другой раз, находясь у здания драматического театра, он вспомнил, как в далеком 1928 году слушал в нем интересный рассказ Горького о поездке по стране, как создавалась пьеса «На дне». Вспомнил Юда и Сатина из этой пьесы, его слова о том, что «в карете прошлого никуда не уедешь». И это воспоминание о постулате Сатина совершенно изменило ход мыслей Кагановича:
     «Вот ведь, пьяница и шулер, а сказал-то верно. Куда я на одних воспоминаниях уеду? В тупик только, и он уже близко. Надо дергать стоп-кран, возвращаться в нынешнюю реальность. Кондитерская фабрика в гости ждет, облсовпроф приглашение прислал на встречу ветеранов, Лейзара нашего с огромной высоты сбросили, а не разбился, живет, воспоминания пишет. Я же сам сошел со своей вершины, потрепало немного, но, Бог даст, еще пошумим».               
     Этот оптимизм вызывал приятное волнение, но и оно было нежелательным для больного сердца. Переживания, вызванные драконовским замыслом секретаря обкома, надломили «мотор», и теперь в груди щемило все сильнее и сильнее. Поддал злого жару хворому сердцу Хрущев. Выступая 17 октября 1961 года на двадцать втором съезде КПСС, он вновь обрушился на «антипартийную группу». Юлий Аронович внимательно слушал радио, надеясь, что хоть кто-то из делегатов съезда выступит против огульного обвинения «погасших светил», как Хрущев назвал тогда Молотова и Кагановича, но таковых не оказалось. «Отрадно одно, – думал Каганович, – хотя и погасшие, но все же светила.
     Съезд был многодневным. Каждое выступление прибавляло боли. 22 октября выступал секретарь Горьковского обкома партии Ефремов, который говорил о «восстановлении ленинских норм и принципов партийной жизни». «Этот льстец, – возмущался Каганович, – в угоду Хрущеву скажет все, что тому нужно». Чтобы волнение утихло, Каганович вышел прогуляться. Мокрая, осенняя погода нагоняла тоску, и ничто не отвлекло от происходившего на съезде. Это была фатальная прогулка. После нее у Кагановича случился очередной инфаркт. Последний. Ему было пятьдесят семь лет.
     Предали земле Юлия Ароновича на Бугровском кладбище, рядом с сыном. Проводить в последний путь директора «Заводстроя» приехали многие работники этого предприятия.
 Горком же партии и партком завода похороны проигнорировали. Люди, приехавшие с «Заводстроя» проститься с Кагановичем, кривились:
      ; Горкомовские, да и наши партийцы, поостереглись скомпрометировать себя,  ;  слышалось на кладбище.
     ;  Замараться «опальным» именем побоялись .
     ;  Даже Устяня не приехал.
    ;  Это еще кто такой?   
     ;  Да Шевляков  ;  городовой наш бывший. Сосед Кагановича по дому, его протеже на горкомовскую работу, всегда им поддерживаемый, считавшийся другом. Таких бы друзей только за нос да в музей.
     ;  На кривой козе не подъехать было к этой колючке. Теперь пенсионером стал, а людей, как и раньше, чурается.
     ;  Ладно, бог с ним, с Шевляковым. Пойдемте-ка к могиле поближе, сейчас гроб опускать будут. Бросим на него землички, уважим в последний раз нашего Ароныча.   
     В день похорон Юлия Ароновича проходила сессия Дзержинского горсовета, на которой никто не упомянул имя человека, построившего химический гигант страны и долгое время им руководившего, многое сделавшего для города и его жителей, неоднократно избиравшегося депутатом этого горсовета. И только городская газета, от имени группы товарищей, дала небольшое соболезнование семье покойного.
     Уже вскоре после кончины незаурядного директора, период его руководства химическим гигантом работники «Заводстроя» («Капролактама») стали называть «эпохой Кагановича». И если лично для него последние годы жизни не были наполнены радостью, то у завода «эпохи Кагановича», напротив, были сплошные успехи.         
     Как известно, судьба не была приветлива и к другим высокопоставленным представителям клана Кагановичей. Через год после смерти Юлия Ароновича, в 1962 году в Москве скончался Яков-Юлий Каганович. В 1961 году с Урала в город Тверь был выслан Лазарь Каганович. Через два года ему разрешили вернуться в Москву, где он в затворничестве прожил до 1991 года. На его глазах рушились идеалы большевиков, разваливалась созданная ими страна. Лазарь Каганович немного не дожил до распада СССР. Когда 25 июля 1991 года в новостях на экране телевизора он увидел Горбачева и Ельцина, то воскликнул: «Это катастрофа!». С этим и умер от инфаркта.            
     Таков финал видных и незаурядных людей своего времени, людей, наделенных положительными и отрицательными качествами. Этот финал был предопределен судьбой той эпохи. Не стало Советского Союза, были уничтожены и цехи по выпуску отравляющих веществ, которые строились для защиты этого государства. Осталась лишь память о жизни страшной и радостной одновременно, о тех, кого любили или ненавидели, уважали или боялись.