Акция Молох. Песнь песней

24 июня 1941 года

Гаргждай, оккупированная вермахтом территория Литвы

Однако сначала его удивил начальник Клайпедского комиссариата пограничной полиции Эрих Фрованн. Он уверенно заявил:

«Это Люба Валецкая – она у нас в городе не один раз выступала. Голос… колдовской просто.  Завораживающий…»

Видимо, его слова стали для неё руководством к действию… да ещё к какому действию. Она подошла к краю могилы, заглянула внутрь, глубоко и грустно вздохнула, повернулась спиной к яме… и запела. Причём запела так, что даже ветер стих… а все присутствовавшие слушали её в изумлённом благоговении.

Она пела последовательно на всех языках, которые знала… а знала она немало. На немецком, польском, литовском, русском… а потом на идиш и иврите. Причём начала… с арии Виолетты в "Травиате".

А закончила свой мини-концерт песней-молитвой Виленского гаона (гения из Вильно – так это переводится – раввина Элиягу, который жил в XVIII веке), звучавшей как реквием. Реквием по только что убитым евреям… и миллионам тех, кто неизбежно будет убит.

Профессор вспомнил последний разговор с Орлеанской Девой, кивнул – и приказал певице: «Поедешь со мной в Клайпеду… там разберёмся, что с тобой дальше делать…»

Она, наверное, меньше удивилась, если бы он превратился в чудище с планеты Нибиру. Ибо он обратился к ней на чистейшем идиш – точно не хуже, чем её собственный. Изумились и его подчинённые – он спокойно им объяснил: «Чтобы победить врага, его надо знать. Чтобы знать врага, надо знать его язык»

Бёме изумлённо осведомился: «Вы и другой их язык знаете… древний этот…». Его однофамилец кивнул: «И иврит тоже…». Ибо обязывает положение профессора истории религий и древнего мира.

По дороге в Клайпеду он осведомился (тоже на идиш, чтобы ни Кёниг, ни водитель ничего не поняли): «Когда ты поняла, что будешь жить?».

Она спокойно ответила: «Когда тебя увидела. Мне сразу стало понятно, что ты другой… и что такую как я будешь холить и лелеять – и никому в обиду не дашь»

«Остальные тебе настолько безразличны?» - спросил он. Ибо сразу понял, что её песня была для него – а не реквием по ним.

Люба пожала плечами: «Наш мир очень жестокий… но в чём-то справедливый. Если ты что-то из себя представляешь – будешь жить; если нет, то будешь червей в яме кормить…»

И даже не попросила – проинформировала: «У меня мама больная в Паланге… ты сможешь её вывезти?». Он усмехнулся:

«Вывезу конечно… иначе ты мне такое устроишь…». Вздохнул и больше не сказал ни слова до самого аэродрома.