Глава 4. Ночь

Медь качалась над ним тяжко и безмолвно, как маятник мироздания. Ни единого звука не рождалось под её сводом, лишь ветер стонал в трещине. Ладони Ионы лопнули к исходу первого часа. Кровь стекала по верёвке и замерзала бурыми жилами.

Час первый — сомнение. Он спрашивал небо и не верил, что оно ответит, и знал, что нарушает первый завет старца. «Сомневающийся зовёт, не веруя, что придут». Он звал, и голос его был жалок, как у нищего, который просит милостыню у стены.

— Видишь, — молвил гость с проёма, не поднимая головы, — ты уже не молишься, а торгуешься. Двадцать лет ты вносил свою мзду звоном и ждал расчёта.

Час второй — гнев. Иона закричал. Он клял тишину, и клял Того, кто допустил её, и клял старца, взрастившего в нём нелепую надежду. Он помянул мать, и голос его сломился.

— Вот теперь, — тихо произнёс гость, — услышишь, быть может, и ты сам, чего просил столько лет. Ибо прежде ты просил смиренно, а ныне вопиёшь от сердца. Господь слышит и кротость, и ярость.

Час третий — гордыня. Иона вдруг почувствовал, как нечто горячее и ликующее поднимается в нём. «Я первый из смертных, кто взошёл так высоко! Я первый, кто спросил небо так дерзко! Слышат ли меня теперь? Слышит ли весь мир?» Он звонил уже не небу, а самому себе и эхо его собственного голоса, отражённое от сводов, казалось ему гласом свыше.

— Берегись, — предостерёг гость, и впервые в голосе его прозвучало нечто, схожее с жалостью. — Я знаю, как это бывает. Так плавится воск. Ты принимаешь жар за близость, а жар сей — твой собственный.

Иона ощутил, будто низвергся с огромной высоты, не двигаясь с места: сперва исчезло ликование, затем исчез страх, и остался безмолвный стыд человека, который двадцать лет говорил в пустой дом и принимал собственное эхо за ответ.

Гордый человек слышит лишь себя, но воображает, будто ему отвечает небо. Так рождается слава человеческая: из собственного голоса, принятого за Божий.

Час четвёртый — тишина. Он перестал кричать. Руки его, уже не чувствуя боли, продолжали тянуть верёвку, и колокол качался над ним, как качается дыхание спящего. И в какой-то миг Иона понял: он не просит, не требует, не торгуется. Он не знал почему, но звон сей не требовал отзыва и оттого был лёгок.

Гость сидел недвижимо, подперев лоб ладонями.

— Слышишь?

— Нет.

— И я не слышу. Двадцать веков я стою у сих врат и жду, не отзовутся ли.

Иона впервые за много лет увидел, что тот, кого он почитал владыкой лжи, плачет без звука, как плачут лишь те, что давно разучились надеяться.

Небо над землёй дрогнуло. На востоке, там, где чернота становилась лишь немного жиже, легла первая бледная полоса.