Глава 3. Уговор

— Ведаешь ли ты, что приключилось с отроком в земле эллинской, что сотворил себе крылья из воска и перьев? — молвил гость. — Отец его, муж мудрый, вразумлял: не взлетай слишком низко, ибо влага отяготит перья, и слишком высоко, ибо солнце растопит воск. Держись середины. Отрок же вознёсся к самому светилу. Вы нарекаете сие гордынею. А я зрел его лицо в тот миг, когда воск ещё не таял. Никто из праведников, сложенных вместе, не бывал так счастлив.

— Но он низвергся и погиб.

— И всё же падение его доказывает, что некогда он был выше прочих. Падение есть свидетельство высоты. Скажи мне, что страшнее: никогда не оторваться от земли или быть низринутым с небес?

— Ты речёшь, как змий, — тихо ответил Иона. — Все слова твои гладки.

— Я не лгу, звонарь. Ложь — ремесло твоего рода, а я лишь отнимаю её у вас, и оттого меня не любят, — Он усмехнулся. — Фауст, ведомый мной, просил остановить мгновение, ибо оно прекрасно. Ты же просишь лишь о мгновении, в которое тебя услышат. Скромнейшая из просьб и труднейшая из всех.

Он подошёл к безъязыкому колоколу, и ладонь его легла на потемневшую медь.

— Вот уговор. Подними Благовестник. Звони в него до зари. Если до первого света хоть одна душа откликнется, будь то человек, зверь или сам Всевышний, я уйду и не явлюсь тебе более. Если же ответа не будет, ты узнаешь истину, и знание сие станет моею платой и твоим даром.

— Какова цена? — спросил Иона. — Ты потребуешь мою душу?

— Душа, купленная страхом, — дурная монета: в ней нет веса. Мне довольно того, чтобы ты знал. Ибо тот, кто уразумел, что одинок, не изгонит сего уразумения до скончания дней. Потому правда и стоит дорого. Ложь дёшева.

— А если ответ придёт, но не тот, коего я жажду?

— Тогда ты получишь ответ, а не утешение. Их часто путают. Истина не обязана быть милосердной. Но лишь она одна довольно прочна, чтобы на ней стоять.

— Колокол без языка не звонит, — сказал Иона.

— Язык у тебя в груди.

Иона долго глядел на девятисотпудовую медь, потемневшую от лет. Затем ухватил верёвку, и в тот же миг ощутил, что ладони его жжёт, словно взял он в руки не пеньку, а раскалённое железо.