Глава 2. Гость

В ночь на Великий пост, когда метель стёрла границу меж землёй и небом, на звонницу взошёл некто.

Снег, летевший в проёмы, облетал пришельца стороною, как вода обтекает камень. Был тот облачён в чёрное, лицо его казалось юным и древним вместе, а голову он держал склонённой, будто нёс на плечах бремя невидимое. Под плащом угадывались сложенные крылья, опалённые по краям, как крылья мотылька, что летел на светильню.

Он ступил на обледенелый помост, туда, где бронзовые языки колоколов спали до пасхальной заутрени, и ветер взвыл в ответ, словно приветствуя старого знакомого.

— Земля спит, ждёт пробуждения, — промолвил пришелец голосом, в котором звенел и хруст векового льда, и обжигающий жар расплавленного воска. — Глупцы. Они надеются заморить плоть, чтобы воспарить духом, не ведая, что душа их давно прикована цепями к глине, к тому, чего желают, чего страшатся и чего не могут отпустить.

— Кто ты? — спросил Иона, и голос его не дрогнул, ибо он давно отучился бояться. — Если от Господа — благослови. Если от лукавого — сгинь.

— Сколь тесен твой дом, звонарь. Две двери ты видишь, а чертог велик.

Пришелец сел на край проёма, свесив ногу в пустоту, и опустил лицо в ладони.

— Книжники нарекали меня Денницею и Люцифером. Один учёный муж, коего я знавал, звал меня частью силы, что вечно хочет зла и вечно творит благо, и сей отзыв мне любезнее прочих. Сам же я называю себя Вопрошающим.

— Ты искуситель.

— Искуситель предлагает человеку то, чего тот желает. Потому и не ведает искуситель покоя: нет в мире занятия трудней, чем угадать, чего человек желает на самом деле. Скажи, Иона, чего желаешь ты? Не золота, не плоти, не славы. Я смотрел на тебя двадцать лет и не увидел в тебе ни одной из этих жажд.

За стенами звонницы ветер бился о камень, и снег летел сквозь проёмы белыми космами. Где-то внизу, за монастырской стеной, завыла собака, но звук её быстро утонул в метели.

— Ты ведь всё это время смотрел вверх, — продолжил незнакомец. — Молился, звонил, постился. Поднимался сюда всякий раз, когда сердце твоё не находило покоя. Ты взывал и всякий раз оставался один.

Иона отвёл взгляд.

Некоторое время пришелец молчал. Затем медленно поднял голову и посмотрел на него.

— Тебе не нужны ни богатство, ни власть. Ты не просишь долгой жизни и не страшишься смерти. Даже любви ты не ищешь, ибо привык к тому, что всё дорогое тебе отнимается прежде, нежели ты успеваешь его удержать.

Пришелец неторопливо поднялся и сделал несколько шагов навстречу Ионе.

— Нет. Твоё желание гораздо проще.

Остановившись перед ним, незнакомец чуть склонил голову.

— Ты желаешь не ответа.

Он посмотрел Ионе прямо в глаза.

— Ты желаешь, чтобы тебя услышали. Это самое человеческое из желаний и единственное, что Он ни разу не удовлетворил.

— Не смей говорить о Нём так.

— Я говорю о Нём лучше, чем многие, что падают пред Ним ниц. Я единственный, кто никогда не переставал с Ним беседовать, — Он поднял лицо, и в его глазах не было ни злобы, ни насмешки, а одна усталость, какой не ведают смертные. — Меня нарекли падшим. Но никто не спросил, отчего я пал. Я вопросил: зачем человеку даровано разумение, если ему запрещено разуметь то, чего он не понимает? Ответа не последовало. В том и было моё падение: не в ослушании, а в безответности.

— Чего же ты ищешь здесь?

— Того же, что и ты. Двадцать лет я слушаю, как ты вопрошаешь небо дважды в день, и дивлюсь: отчего один из вас упорствует там, где я давно умолк?

Метель выла в безъязыком колоколе, и оба они слушали её, как слушают речь, понятную без слов.