Да был ли мальчик-то

  Представляю четвёртую главу своей книги "Шолохов, или тайны вёшенского двора".

________________________________


   IV.  “Да — был ли мальчик-то,
        может, мальчика-то и не было?”   (А. М. Горький)


   Следующий устойчивый миф, запущенный в оборот самим Шолоховым, относится к моменту, когда перед ним выросла глухая цензурная стена. В марте 1929 года, сразу после нашумевшей комиссии РАПП по плагиату, публикацию третьей книги «Тихого Дона» в журнале «Октябрь» приостановили, чтобы перевести дух: «ложечка нашлась, а осадок остался». В августе Александр Серафимович покинул пост главного редактора, а сменивший его Александр Фадеев наотрез отказался печатать у себя продолжение казачьей эпопеи из-за откровенно антибольшевистских нарративов. А как иначе мог писать истинный создатель этого текста — казак Фёдор Крюков?

   Оказавшись в тупике, Шолохов задействовал «тяжёлую артиллерию» в лице Максима Горького. Он переслал «буревестнику революции» машинопись шестой части романа и в письме от 6 июня 1931 года слёзно жаловался на «ортодоксальных вождей РАППа», обвинявших его в оправдании Вёшенского восстания. Алексей Максимович действительно впрягся за просителя и написал Фадееву — это факт неоспоримый.

   А вот благостная история о том, как летом того же 1931 года Сталин, Горький и Шолохов лично сошлись на подмосковной даче в Краскове, чтобы решить судьбу книги, — чистой воды выдумка. Эту красивую легенду шолоховеды растиражировали с подачи самого Михаила Александровича уже в 1972 году. Видимо, на склоне лет «классик» окончательно уверовал в собственную неприкосновенность и решил, что за давностью времён можно безнаказанно присочинить даже о «вожде народов».

   Подводит эту номенклатурную сказку элементарная хронология. Если бы Сталин, ставший к тому времени абсолютным «хозяином» страны, лично дал роману карт-бланш, советские типографии задымились бы от усердия уже на следующий день. Однако после мнимого рандеву проблемы Шолохова никуда не делись, а продолжение «Тихого Дона» не видело свет ещё добрых полгода.

   Впрочем, в упомянутом выше письме Шолохова Горькому от 6 июня 1931 года обнаруживается глубокая и необъяснимая хронологическая аномалия. Вот как выглядит финал этого довольно пространного послания с изложением шолоховских бед:

   «Изболелся я за эти 1,1/2 года за свою работу и рад буду крайне всякому вашему слову, разрешающему для меня этот проклятый вопрос. В АПРЕЛЕ я уехал от вас из Краскова с большой зарядкой бодрости и желания работать. Спасибо вам, дорогой Алексей Максимович, за ваше теплое и внимательное отношение ко мне. Крепко жму руку и крепко желаю вам здоровья!      М. Шолохов.   Конец 6-й ч<асти> досылаю».

   Попробуем разобраться с этим загадочным «апрелем». Достаточно заглянуть в майский номер газеты «Известия» от 15 мая 1931 года (№ 132, с. 2). Публикация чёрным по белому гласит, что  Максим Горький прибыл в Москву 14 мая, а до этого полтора года безвыездно находился в итальянском Сорренто!

   О какой же «апрельской встрече» на подмосковной даче в Краскове тогда слёзно пишет Шолохов? Физически Горького в апреле 1931 года в СССР не было. Напомню, что впервые после семилетней эмиграции он приехал на родину (по приглашению Сталина) 28 мая 1928-го и после затяжного турне по стране снова отбыл в Италию 12 октября. Получается форменная фантасмагория: «молодой гений» умудрился лично гостить в Краскове у писателя, который в этот самый момент находился за тысячи километров, в Сорренто.

   Если следовать строгим законам логики, можно предположить, что речь в письме шла об апреле предыдущего приезда Горького в СССР, то есть в 1929 году — по самым горячим следам мартовской истории с комиссией РАПП. Однако тут же возникает резонный вопрос: зачем Шолохову было искать экстренной аудиенции весной 1929-го, если реальные проблемы с изданием «Тихого Дона» начались гораздо позже? Публикацию романа намертво заморозили лишь после августа, когда журнал «Октябрь» возглавил бескомпромиссный Александр Фадеев.

   Но даже это шаткое предположение вдребезги разбивается о факты. В 1929 году Горький прибыл в СССР только 31 мая [1]. Назад в Италию он отбыл 23 октября того же года и вернулся, как уже доказано официальной прессой, лишь через полтора года — 14 мая 1931-го.

   Таким образом, «апрели» абсолютно всех потенциальных лет встречи с Горьким безжалостно аннулируются самой исторической хронологией. Так когда же и, главное, зачем Шолохов умудрился «погостить» на даче в Краскове?

   Снова вчитываясь в строки шолоховского послания от 6 июня 1931 года, мы неизбежно приходим к двум вариантам. Либо эта встреча произошла буквально на днях — во второй половине мая 1931 года, что указывает на полное отсутствие у «молодого классика» элементарного контроля над временем. Либо он действительно гостил у Горького, но в период с середины июля по сентябрь 1929 года (в пользу чего говорят реальные письма самого Алексея Максимовича, отправленные из Краскова). Но в обоих случаях Михаил Шолохов зачем-то упрямо конструирует фальшивую дату — апрель.

   Почти все официальные биографы наперебой твердят об уникальной, феноменальной памяти «пролетарского гения», неизменно подчеркивая: с записной книжкой его никто никогда не видел. И то верно — зачем делать рабочие заметки, если всё самое главное уже было написано другими?

   Разобранный нами выше случай с фантастической путаницей в месяцах и годах наглядно демонстрирует реальное качество шолоховской памяти. Подобные эпистолярные завихрения номинального автора десятилетиями сбивают с толку поколения исследователей, тщетно пытающихся составить вменяемое жизнеописание советского классика. На эту удочку попался даже самый авторитетный апологет вёшенского мифа Феликс Феодосьевич Кузнецов. В своей фундаментальной монографии он послушно транслирует явные бредни, опираясь исключительно на путаное шолоховское письмо к Горькому:               

   «Весной 1931 года автор «Тихого Дона» встретился, наконец, с Горьким, который прочитал рукопись третьей книги романа (без завершающих глав)».

   Если же подключить к нашему расследованию данные смежных исторических дисциплин, картина становится окончательно ясной. Ни дотошное советское сталиноведение, ни академическое горьковедение не содержат ни единого документального подтверждения того, что летом 1931-го эта троица собиралась вместе на даче в Краскове. В этих областях работали матёрые специалисты, и визит подобного масштаба мимо них пройти никак не мог. Группа писателей (Шолохов Фадеев Погодин…) тайно встречалась со Сталиным в особняке Горького на Малой Никитской, где вождь назвал литераторов «инженерами человеческих душ», но это было уже в сентябре 1932-го.

   Из чего следует единственный логичный вывод: Шолохов про встречу с генсеком в Краскове попросту соврал в 1972 году в беседах с К. Приймой и Ф. Бирюковым. Привычное для него дело…

   Зелёный свет многострадальной 3-й книге был дан совсем при других, куда более прозаичных обстоятельствах. Лишь 28 декабря 1931 года, лично продемонстрировав Сталину в Кремле готовое начало «Поднятой целины», Михаил Шолохов наконец доказал вождю свою способность выдавать лояльные советские тексты. (Генсек был прекрасно осведомлён, откуда на самом деле росли ноги у «Тихого Дона».) На этом цензурный антракт длиной в 33 месяца благополучно завершился — номинальному автору выдали кремлёвскую индульгенцию на продолжение публикации казачьей эпопеи.

   Вовремя выскочившая, как чёрт из табакерки, «Поднятая целина» кардинально переломила ситуацию. Всплывшим из ниоткуда романом Михаил Александрович обезопасил себя от крупных потрясений. Творчески несостоятельный «красный Лев Толстой» рисковал быстро стать обузой для партийной машины, и Шолохов осознал это раньше всех. Ему пришлось в срочном порядке спасать реноме и угождать хозяину Кремля масштабным полотном о коллективизации.

   Отдыхая в Сочи на своей новой даче «Зелёная роща», Сталин нашёл время ознакомиться с плодами этих усердий — к тому моменту в журнале «Новый мир» (№ 1–6) уже вышли 33 главы из 40. В письме Лазарю Кагановичу от 7 июня 1932 года вождь удовлетворённо констатировал:

   «В Новом мире» печатается новый роман Шолохова «Поднятая целина». Интересная штука! Видно, Шолохов изучил колхозное дело на Дону. У Шолохова, по-моему, большое художественное дарование. Кроме того, он — писатель, глубоко добросовестный: пишет о вещах хорошо известных ему» [2].

   Шолохов блестяще решил свою тактическую задачу — «хозяин» официально признал в нём писателя! Но тогда почему Сталин не сделал этого вывода раньше — например, сразу после триумфального выхода первых книг «Тихого Дона»? Неужели предыдущие четыре года Шолохов в понимании вождя не обладал никаким «художественным дарованием»?

   Ответ очевиден: генсек прекрасно знал, откуда родом казачья эпопея, и что Шолохов был лишь назначенным автором. О Сталине можно говорить разное, но слепцом и дураком он точно не был. Для продолжения проекта «пролетарский гений Шолохов», давшего опасную идеологическую осечку на страницах 3-й книги «Тихого Дона», требовалось веское доказательство. Новоявленный писатель должен был доказать, что способен самостоятельно выдать хотя бы качественный советский суррогат.

   С выходом «Поднятой целины» лубянские кураторы Шолохова наконец вздохнули с облегчением. Ведь в своё время он умудрился обвести вокруг пальца и их, виртуозно скрыв от чекистов собственную полуграмотность и малообразованность, пока те подыскивали подходящего кандидата на роль «автора» для рукописей Фёдора Крюкова.

   Как известно, изначально ЭКУ ОГПУ предлагало возглавить этот литературный проект Александру Серафимовичу. Однако мэтр наотрез отказался присваивать труд своего покойного друга и земляка, предпочтя остаться в тени — ограничиться покровительством найденного «самородка» и провести роман в печать через подконтрольный журнал «Октябрь» [3].

   Круг замкнулся. Создатели советского мифа праздновали победу, даже не подозревая, что спустя многие десятилетия из результатов сотен работ независимых исследователей в конечном итоге проступит сакраментальный горьковский вопрос:

   «Да — был ли мальчик-то, может, мальчика-то и не было?».

____________________________________


[1]  Завершив работу над 3-й частью “Жизни Клима Самгина”, Горький и сопровождавшие его М. А. Пешков с женой и П. П. Крючков с женой 26 мая 1929 г. выехали из Рима, через Берлин, и 31 мая 1929 г. в 11 час. 30 мин. прибыли в Москву (см.: "Правда". 1929. № 123. 1 июня) — из 19 тома «Полного собрание сочинений. Письма в 24 томах»

[2]  Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. — М.: РОССПЭН, 2001. С. 148 (Письмо И. В. Сталина Л. М. Кагановичу от 7 июня 1932 г.) Первоисточник: Архив Президента РФ. Ф. 54. Оп. 1. Д. 99. Лл. 58–60

[3]  На «Несториане» — Петр Навашин: «Серафимович отказался присвоить “Тихий Дон”»   https://wp.me/s2IpKD-navashin

_____________________________________


   Файл (pdf) с книгой (313 страниц, вес 17,8 Mb) можно открыть или скачать на Яндекс Диске по ссылке:
   https://disk.yandex.ru/i/i6wuVCR2d-CKjw
   или в облаке mail.ru:
   https://cloud.mail.ru/public/Cs3c/3ZhLLNsCK   
   По этой ссылке (на Яндекс Диск) можно скачать файл для чтения в электронной книге (ридере):
   https://disk.yandex.ru/i/p56Qtxa5tFFPIA