Архив. 1. Пушкин в очерках Ивана Розанова Русские

Архив черновиков и заготовок
1.
Пушкин в очерках Ивана Розанова Русские лирики

(сериал эпитомы пушкинистики, сезон – межсезонье, серия Розанов но не Василий а Иван)
Фрагменты, где в текстах очерков есть пушкинское:
В допушкинскую эпоху поэтов характеризовали по тем литературным жанрам, которые ими преимущественно разрабатывались: одописец, элегик, идиллик, балладник и т. д.

… новые литературные лозунги и манифесты вызывали на бой и пытались разделить поэтов на два враждующих лагеря: своих и чужих. Так появились „романтики“ и „классики“ в пушкинскую эпоху, представители „гражданской поэзии" и представители „искусства для искусства“—в эпоху некрасовскую. Вся эта борьба велась в верхних слоях литературы

… пятнадцати-или шестнадцатилетний поэт давал произведения, достойные быть поставленными наравне с его лучшими позднейшими творениями (Дельвиг —„Послание к Пушкину“, „Кто, как лебедь“..., Лермонтов—„Парус“ и т. д ).

… в пушкинскую эпоху явились такие поэты-самоучки, которые о крестьянской жизни заговорили не со стороны, не с барской точки зрения, а как о чем то своем, близком и кровном. С этих пор можно уже стало говорить о новой струе в русской поэзии, не прекращавшей бить из народных недр, то усиливаясь, го ослабевая. В пушкинскую эпоху в ходу был термин „поэты-самоучки“, позднее, в народническую эпоху, появилось обозначение „поэты из народа“ и, наконец, после Октябрьской революции, в связи с резким разграничением,—„крестьянские поэты“.

…некоторые из них старались отойти как можно дальше-от приемов устного творчества, а другие — старались литературно использовать свою органическую связь с устной поэзией. Главными представителями этих двух течений в пушкинскую эпоху были: полузабытый теперь Федор Слепушкин, крепостной крестьянин, уроженец Ярославской губернии, проживавший под Петербургом, и воронежский мещанин Кольцов, до сих пор прославляемый, возведенный в классики.  Эти два поэта, как мы уже говорили, являются  представителями двух основных подходов при воссоздании крестьянской жизни: Слепушкин—описательно-бытобого, Кольцов—песенно-лирического.
Слепушкин, одновременно с первой книгой стихотворений Пушкина, в 1826 г., выпустил первый сборник и своих стихотворений под заглавием „Досуги сельского жителя“ и сразу обратил на себя всеобщее внимание. Первая книга стихотворений Кольцова вышла девятью годами позже, в 1835

Гораздо удачнее было выступление олонецкого  крестьянина Николая Клюева с своими книгами „Сосен перезвон“ (1912), „Братские песни“ (1913) и „Лесные были“ (1913). Уже первые шаги его заставили всех насторожиться. А когда через несколько лет к его голосу присоединился молодой голосок рязанца Есенина, критика сразу заговорила, что народилась новая поэзия, идущая из самых глубин народных масс.
Две характерных черты отличали этих двух крестьянских поэтов от их предшественников. Это, во-первых, энергичное отталкивание от тоскливых мотивов кольцовско никитинских эпигонов. Вместе с тем тяга к самому Кольцову, как к живому источнику сильной и могучей лирики. Второю особенностью этих поэтов было то, что они заявили себя наследниками двух культур: той, дворянской, которая дала когда то Пушкина, Лермонтова и т. д.
То „разгулье удалое“ и „сердечная тоска“, что  отметил в русской песне Пушкин, а в искусственной поэзии никто не сумел так выразить, как  Кольцов, в лирике Есенина нашло второй раз свое воплощение, еще более сильное, чем у Кольцова.

Радимов … „Русский Гомер“—полушутливо называют его некоторые, намекая на его склонность к гекзаметрам и неторопливым подробнейшим описаниям. „Фламандской школы пестрый сор“—припоминают пушкинский стих, читая Радимова, другие. „Низкой природы“ для этого поэта не существует. Чтобы убедиться в этом, достаточно пересмотреть заглавия его стихов: „Корова", „Мерин“, „Стойло“, „Пойло“, „Свиной хлев“, „Слякоть".

У Безыменского чувствуется влияние Маяковского, у Иосифа Уткина есть следы прилежного чтения Пушкина и многих других  вплоть до Есенина

Раньше то же говорили многие—и это противоречит ссылке Асеева,—о Бальмонте. Более того: во время Пушкина некоторые литературные староверы категорически отказывались понимать выражения—„ сладкий трепет“ или „молодая жизнь“. Но из этого вовсе не следует, что затрудненность восприятия надежный критерий для распознания истинных поэтов. Иначе мы должны будем лишить звания поэта Лермонтова, Кольцова, Некрасова, которые вряд ли когда казались кому-нибудь малопонятными... В частности, из футуристов Маяковский мало понятен был только в стихотворениях первого периода (напр. „За женщиной“, „В авто“ и т. д.).

Маяковский был один из четырех футуристов первого призыва (Д. Бурлюк, Крученых, Маяковский, Хлебников), которые в декабре 1912 г. подписали пресловутый манифест—„Пощечина общественному вкусу“.. Читатели, одни с негодованием, другие с любопытством прочли: „Только мы—лицо нашего времени... Прошлое тесно, Академия и Пушкин непонятнее иероглифов“. Затем шло предложение сбросить Пушкина, Достоевского, Толстого с „парохода современности“ и брань по адресу Бальмонта^ Брюсова, Блока, „всех этих“ Максимов Горьких, Леонидов Андреевых и т. д.
Желание „сбросить с парохода современности“ Пушкиных и Толстых выразилось у Крученых в критических статьях (он пытался, напр., доказать, что в звуковом отношении „Евгений Онегин" никуда не годится), а у Маяковского в ряде выпадов, рассеянных по его стихотворениям, в роде:
С неба смотрела какая-то дрянь
Величественно, как Лев Толстой.
Или:
Я говорю тебе, начитанный и умный,
Ни Пушкин, ни Щепкин, ни Врубель
Ни строчке, ни позе, ни краске надуманной
Не верили, а верили в рубль.
В первые годы революции Маяковский выражал удивление, почему, если расстреливают бело­
гвардейцев, то до сих пор не „атакован Пушкин“.
И только потом, когда в связи с Пушкинским юбилеем 1924 г. и из среды пролетарских поэтов явно обозначилась тяга к Пушкину, Маяковский признал Пушкина хорошим поэтом, достойным, чтобы стоять близко к нему, Маяковскому.
Пролетариат перерос примитивный нигилизм Маяковского и „сбрасывать Пушкина с парохода“ не желает.
Центрофугисты, наоборот, если бранились, то только в критических статьях, а не в стихах своих. Они подчеркивали свой интерес к некоторым явлениям западной культуры и к прошлому родной литературы. В то время, как кубо-футуристы не дали ни одного переводчика, очевидно, за незнанием языков, центрофугисты нередко выпускали или, по крайней мере, анонсировали свои переводы. Отталкиваясь от символизма, они в то же время не толкали его к могиле, с улюлюканием, как многие другие, они хоронили символизм с некоторой долею уважения, как законные наследники. В частности интересен в их среде культ Ивана Коневского, юноши-поэта, умершего студентом, одного из ранних символистов, и рядом с этим культ одного из лучших поэтов пушкинской плеяды—Языкова.

В знаменитом вступлении к „Медному всаднику“ Пушкин дает момент зарождения мысли „здесь будет город заложен“ и затем картину уже готового города. Пастернака же заинтересовал самый процесс строительства, Петр в роли архитектора.

У Пушкина вольнолюбимых стихов количественно было значительно меньше, чем, напр., у Рылеева, но в итоге влияние их на настроение декабристов было никак не меньше, чем стихов рылеевских.

Пастернак одну из своих книг посвятил Лермонтову, а в другой целый цикл отвел Пушкину: культурная преемственность сочетается у него с полнотой творческого своеобразия. Такого ученика не постыдились бы и наши классики

Самовосхваления у Каменского гораздо мягче и добродушнее, чем  у Маяковского. В этом отношении полная  противоположность с Маяковским. Тот вообще, как Собакевич, редко отзывается о ком-нибудь из своих собратьев хорошо. В стихотворении 1924 года, обращенном к Пушкину, он оглядывается вокруг и никого, кроме себя, не считает достойным стоять в одном ряду с Пушкиным.

По словам С. Боброва, Асеев изучал летописи и старинную русскую лирику. Минуя „раздерганного по кусочкам“ символистами Тютчева, он обратился вспять к пушкинианцам и больше всего к „несравненным россыпям алмазов“ всеми забытого H. М. Языкова. „Вероятно, от Хлебникова шло легкое звуковое искажение слов. В первых своих книгах Асеев писал „Гремль“ вм. „Кремль“, „буща“ вм. „пуща“ и т. д., от летописей—любовь к славянизмам: „очима“ вм. „очами“, „надеждо“ (звательный падеж и т. д.). Внимательное изучение пушкинианцев сказывается в одном из ранних стихотворений Асеева „Москве»
Ведь так вот—
И мои глаза
заполнив,
Затмила страсть.
Ведь так и мне
в рукоплесканьях молний,
вздохнув, упасть!
Ведь жить
И значит
петь,
любить,
и злиться,
И рвать в клочки,—
Пока глядят
Оливковые лица,
Глядят зрачки.
Ведь так и жил,
и шел,
и падал Пушкин.

Не следует податливости на влияние смешивать с ученичеством. И у Лермонтова многие современники находили только удачную подражательность. Само по себе влияние - признак здоровой восприимчивости: и у Пушкина его сколько угодно

… эпопея Сельвинского „Уляляевщина“ должна возродить „высокие традиции классической поэзии“... Обстоятельные описания, справки, цифровой материал и т. д.,—все это вос­ходит к Пушкину и далее к Державину. Патетическая и эмоциональная лирика последних лет (Маяковский, Есенин) оставляла неиспользованным это главное русло поэзии, требовавшее литературного „половодья“. Уляляевщина Сельвинского— „возобновление этой линии“.